Собкор республиканской газеты «Енисей» Старцев среди коллег считался везунчиком, хотя женился Старцев, как ни крути, рановато. Жена его Наташа, тоже студентка и тоже с филфака, не из бог весть какой зажиточной семьи, изначально тяготела к богатой жизни, а какой богатей из будущего мужа, такая же студенческая голь, как и жена, вот разве с детьми им повезло: не успели насладиться студенческой, вольной жизнью, как Наташа забеременела, а где первая старцевская наследница, там и вторая. Известно дело, молодое, а это, как ни крути, уже перебор. Сам хозяин семьи на заочное с третьего курса перевёлся, в газету республиканскую устроился, стал по командировкам мотаться, лучше бы в геологоразведку на вахту подрядился, а так… тираж у тогдашнего «Енисея» не о чём простому обывателю не говорил, одним словом дотационный. Сталкиваясь с бытом старательских и прочих артелей, Старцев понимал, что на плоды честных журналистских гонораров семью не прокормить, тем более Наташа вообще учёбу забросила, с двумя-то детишками не до лекций и семинаров, а тут ещё мужика Бог дал «добычливого». Герман же по ходу своей службы наслушался старательских баек про дурное сибирское золото, и как пример рядом с республиканским центром прозябал совсем не перспективный городишко Магинск, когда-то центр и прибежище едва ли не всех золотодобытчиков Юга Сибири. Не редки бывали случаи, что в этом городишке уже спустя более чем полвека то в одной из бывших купеческих усадеб, то в другой обыватели находили схоронки золота. На берегу местной енисейской Протоки стояло кирпичное здание – бывший дом купца Егонского. Сам-то хозяин, только запахло жареным в революционное лихолетье, успел скрыться в другие края, вполне возможно, что и за границу, а усадьбу свою с прилегающими строениями, приспособленными для хранения различных купецких товаров, бросил на произвол судьбы. Да что там дом, что склады, золотишко накопленное пришлось бросить где-то на территории бывших складских помещений в надежде на скорое возвращение. На беду богатея Елисеева, усадьба как нельзя лучше подходила для хранения всяческих запасных частей к автомобилям и тракторам, а сам дом – для конторы. Заведение стало назваться «ГУТАП» – главное управление тракторной и автомобильной промышленности», ни больше ни меньше, а звучно и значимо. Из окрестных совхозов и автохозяйств ехали механики в этот самый «ГУТАП» по запасные части к автомашинам и тракторам, а поскольку эти железяки представляли из себя некую материальную ценность, то при данной снабженческой организации полагались круглосуточные сторожа. Вот один из таких охранников и поведал рабочему люду, что появился однажды в ночную пору человек, немолодой уже, но с виду ещё довольно-таки крепенький, и предложил этот доброхот скрасить ночное сидение за бутылочкой «белоголовки», а проще говоря, «Столичной». Для простого мужика, который за всю свою охранную жизнь ничего, кроме обыкновенного «сучка» – водки из древесных опилок, не пробовал, отказать такому богатому гостю не хватило сил, ну и разговелись они на полную катушку. Утром сторожа нашли в крепком подпитии на крыльце «гутаповской» конторы, замок на одном из складских помещений был напрочь сломан, и шкаф с картотекой сдвинут в сторону от кирпичной стены, в стене той ниша была продолблена приличных размеров, ровно такая, на сколько нужно было, чтобы содержание её уместилось во внушительных размеров саквояж. Пришедший кладовщик утечки казённого имущества не обнаружил, и с милицией решили не связываться, вычтя стоимость скрученного замка и засова из зарплаты охранника. Собкор «Енисея» Старцев узнал о ночном происшествии уже через третьих лиц и дня два обхаживал опростоволосившегося сторожа, здесь дело тоже не обошлось без «злодейки с наклейкой», впрочем, данный охранник опасался прессы и выпивал с корреспондентом без большой охоты, но, полагая, что собкор был не из самого Магинска, а из соседнего республиканского центра, всё же раскрыл душу перед участливым и внимательным собеседником, жалуясь последнему, что «гутаповское» начальство поступило с охранником несправедливо: во-первых, отказалось привлекать к этому делу горотдел милиции, а во-вторых, если бы искуситель, который подпоил охранника, чего-нибудь утащил из государственного имущества, а так охранника нужно было не наказывать, а, по всей вероятности, даже наградить.
До сей поры слушавший сторожа вполуха Старцев проявил завидный интерес к сообщению собеседника о проломе в стене и во время обеденного перерыва обследовал объект нападения вместе с ночным сторожем, подумав, что материальных ценностей, если таковые в тайнике были, неизвестный гражданин унёс порядочно, и где теперь ловить предполагаемого хозяина ценностей, неизвестно. Впрочем, елисеевская схоронка весьма впечатлила енисейского собкора, и, чтобы как-то оправдать вояж в соседний город, Старцев смастерил небольшой очерк о доисторических нравах жителей старинного купеческого городка, вскользь упомянув о ночном происшествии в елисеевской усадьбе, чем вызвал неудовольствие республиканского начальства, которое во всё, что отражала на своих страницах газета, вникало задним числом, когда изложенные новости уже порядком тускнели и теряли остроту изложения. Здесь самое время нужно было заметить, что у собкора Старцева давно сложилась своя собственная точка зрения на освещение событий окружающего местечкового мира.
В Сибирь предки Германа попали как репрессированные, потому что имели несчастье не соглашаться с тогдашними блюстителями устоев. Люди прежней веры были кремень, это ещё сибирский художник Суриков отразил на большом полотне «Боярыня Морозова», такие от своего не отступят. К Герману эти слова мало отношения имели, ко времени его появления на свет уже все взгляды у людей не единожды переменились. Может, оно было и к лучшему, только одно в характере Старцева-младшего осталось – это его неуёмное желание разбогатеть. Ему бы не в служители пера и бумаги, какие у корреспондентов заработки, а к служителям золотого тельца или в банковские работники податься, а ещё лучше – дело своё организовать, но для этого стартовый капитал нужен. К своим-то годам Герман уже порядком устал за жар-птицей гоняться, только Старцев надежды не терял, он всё ещё верил в золото Ваньки Збруева. То, что они с Ветлицким на маяке нашли (ордена царские, пару Георгиев ещё дореволюционных) – считай, побрякушки, хотя и имели цену, но настоящего дела с тем схроном не откроешь, а Герман твёрдо был уверен, что Ванька-Каин своё золото надёжно спрятал. Конечно, был как вариант, что его уже кто-то и до Старцева выгреб, а если не выгреб? Тогда искать надо, только тайга после горбачёвской перестройки опасной стала. Людишки в неё попёрли, как глупые рыбы в невода, и пусть она многих переломала, передушила в своих тенетах, но от этого люди только сильней озлились. Каждому хотелось на дармовщине разжиться. Так что Герман был здесь не первым и, надо полагать, не последним.
Андрей Андреевич – школьный учитель не самой высокой учительской квалификации, в отличие от своего друга Старцева, нестерпимым желанием поймать удачу за хвост не страдал. Он вообще о старцевских да и своих способностях был не очень-то высокого мнения, отсюда желанием разбогатеть не грезил, какие уж тут желания вознестись над другими, более везучими да удачливыми! Работай – и с голоду не помрёшь, хотя случалось, что учителям чуть ли не по году зарплату деньгами не выдавали, а поддерживали больше натуральными продуктами или товарами, но Ветлицкий не жаловался, не клял судьбу, хотя пару раз его нынешний друг Старцев в авантюрные истории вовлекал, только навару от тех историй как-то не случалось. С находкой царских регалий у Старцева, если верить собкору, ничего не вышло, а доход с коняевской схоронки тоже протёк, как песок между пальцами у наивного педагога. Впрочем, Андрей не очень-то огорчился, понимая, что нужно настоящим делом заниматься, а не ловить журавлей в небе, да и нынешняя жена, Валентина, не позволяла заниматься маниловщиной.
Как-то зашёл у них разговор о прежней жизни, и Валентина в сердцах ему высказала, что вот её неудачная любовь – Петька Першин, умел жизнь наладить, всегда при деньгах был, на что Андрей возразил, что через это умение и положил свою буйную головушку на пороге «Лотоса». Смерть, надо сказать, не бог весть какая героическая, да и кореша у него были, подобные хотя бы тому же Кольке Кротову. Валентина Дмитриевна дёрнулась:
– Учитель литературы, а классику не уразумеешь.
– Я-то не уразумею, что ты имеешь в виду?
– А то, помнишь у Пушкина, в его «Капитанской дочке», что Пугачёв сказал барчуку Гринёву про орла и ворона?
– Эх, куда замахнулась, а забыла, как твой Емелька жизнь свою закончил? – И помолчав, добавил: – На плахе…
– Я и говорю, – подначила Валентина, – Лучше раз напиться крови, чем всю жизнь питаться падалью.
И хотя Ветлицкому не хотелось спорить с женой, он почти через силу добавил:
– Твой Петька и крови не напился, да и падали ему не досыта перепадало.
– Петька не ворон, – перебила мужа Валентина Дмитриевна. – Он человек и ко мне всегда относился по-человечески.
Стычки с женой по любому пустяшному поводу случались всё чаще, вот почему, когда в очередной раз со своими авантюрными планами к нему подкатился Старцев, Андрей дружка на полуслове оборвал, крепко был на Старцева обижен после того, когда тот, считай, вместе с физруком при дележе монет от коняевской схоронки обвёл вкруг пальца. Впрочем, здесь больше Николай Алексеевич, школьный физрук, виноват. Вот когда Старцев в очередной раз завёл песню про «Златые горы», не отмахнулся и позволил себе прислушаться к увещеваниям собкора «Енисея», да и что Ветлицкий терял? Впереди целое лето, времени – вагон и маленькая тележка. Встретились два друга-неудачника всё в том же редакционном скверике и Старцев боясь, чтобы Андрей не передумал, понимал, что прежняя обида у бывшего друга не прошла, погнал безо всякого рассусоливания, припомнив, что как-то во время рассуждения о способах добычи лёгких денег Ветлицкий поведал другу о том, что некогда в доме, в котором прошло его детство, висела на стене дома, купленного его родными у художника, который уезжал в Красногорск, непонятная картина, о которой ходил не то рассказ, не то легенда, что хозяин изобразил на ней какой-то непонятный не то скит, не то часть погоста на берегу реки. Андрей уже почти забыл про данную историю, да и дом был уже к настоящему времени трижды перепродан, но Старцев, оказывается, ничего из поведанного Андреем не забыл, а даже проявил завидное усердие в раскрытии тех наполовину выдуманных событий.
– Понимаешь, Ветла, я все справки по твоей наводке собрал: в Магинске, на Пристанской улице, действительно есть дом мещанина Огнёва.
– Ты, старче, давай ближе к делу, а то привык по-своему, по-рабкоровски, рассусоливать. Огнёвы-то здесь при чём?
– Объясняю, что дом этот Огнёвы купили у художника, когда тот задумал в Красногорск переезжать.
– Понимаю, только художник-то здесь при чём? – Ветлицкому уже начинала надоедать эта извечная манера Старцева разводить турусы на колёсах, и он стал поторапливать рассказчика, но Старцев не был бы Старцевым и совсем не торопился.
– Художник и есть гвоздь программы. Когда этот владелец дома в Красногорск уезжал, то оставил новым хозяевам, как бы в залог, несколько картин в надежде со временем выкупить свою мазню, хотя хозяева уже поменялись, теперь там какая-то бесхозная старуха проживает, а рассказ твой про картину я крепко запомнил.
– Да мы-то здесь при чём? – взмолился Ветлицкий.
– А при том, как выведал я, что одна из картин имела к нашему интересу самое прямое отношение, если только она ещё в старом доме находится. Вполне возможно, что последующие владельцы дома эти художества куда-нибудь на чердак пристроили.
– Да не тяни ты, старче, кота за хвост, – взмолился Ветлицкий. Он уже пожалел, что повёлся на речи этого краснобая.
– Картина к нашему интересу имеет самое прямое отношение. На ней, как мне удалось выяснить, монашеский скит на берегу реки.
– Что за река? – не удержался Ветлицкий.
– Опять ты, приятель, засомневался! – вскипел Старцев. – Нет у тебя выдержки и такта нет. Ну, в кого ты такой любознательный удался?
– Удался я в тех, в кого надо, – попробовал обидеться на друга Андрей и тут же осёкся, видя, как побледнели губы у собкора «Енисея». – Всё, всё, молчу. Давай дальше про свои пейзажи пой. – Старцев вздохнул, в его расчёт не входила сейчас ссора с напарником.
– Так вот, на этом пейзаже художник, бывший хозяин дома, очень точно отобразил и сам монашеский скит, и природу, его окружающую, хотя художник он был так себе, только нам-то это и на руку. Там кроме леса и тайги ещё и перья изображены.
– Чьи перья? – склонив голову набок, изобразил заинтересованность Ветлицкий.
– Не чьи, а выходы сиенитовых останцов, так называемые «Перья».
– А-а, – выдохнул Андрей, – так на красногорских «Столбах» такие же выходы есть. Чего огород-то было городить? – попробовал остудить пыл рассказчика учитель.
– Такие, да не такие, так вот слушай; поедем в Магинск – заедем к нынешним владельцам жилья и попробуем эту картину у старухи выпросить.
– Ну, слава богу, а то я уже, грешным делом, подумал, что ты опять какую-нибудь беспредельщину замутить удумал.
– Да, в принципе, можно было эту картину запросто со стены скарамчить, только бабка эта хромоногая постоянно дома. Зато и плюс в этом деле тоже имеется: можно бы хозяйку поспрошать о месте написания шедевра, вдруг художник между делом ещё чего им рассказывал?
– Может, кому и рассказывал, – засомневался Ветлицкий, – но, по твоим же изыскам, хозяева уже на третий ряд поменялись, и сильно я сомневаюсь, что этот хлам на стене уцелел.
– Ты, Ветла, сколько хочешь можешь сомневаться, а я просто так башмаки рвать не намерен, так что едем. Помощь твоя нужна и… – тут Старцев ехидно улыбнулся, – и лёгкая твоя рука.
В своё время детство и юность Ветлицкого прошли в Магинске. Он хорошо ориентировался в его прямых улицах и кривых переулках, где любая усадьба, любой дом были пропитаны самой историей. Город подпирали запроточные сады, а на другом берегу ответвления русла Енисея от основного протока горбились доисторические дюны, поросшие реликтовыми сосняками. На одной из таких дюн местный садовод построил свой дом, над самой рекой, так называемый «Дом на дюнах», где во время войны проживал известный писатель Черкасов, написавший знаменитую, и не только в Сибири, трилогию о людях тайги, и, словно в память об этом, горожане окружающий бор берегли. Андрей был ещё молод, а вот его тётушки и бабки прекрасно помнили множество мест, где в том бору можно было запросто насобирать лукошко брусники или маслят на засолку. На островах же, окуная корни в живительную проточную воду, благодетельствовали перепутанные стволы черёмух с необычно крупными для такого кустарника ягодами.
Пристанская улица как бы стекала к самой протоке, заканчиваясь причалом, у которого во время навигации всегда теснились готовые уйти в плаванье на Север, почти до самого Ледовитого океана, так непривычные для этих прозаических мест красавцы-теплоходы.
– Вон тот самый дом, под крашеной железной крышей, – кивнул в сторону стоящего на пригорке строения Герман, – где ты жил когда-то, ещё мне про картины художника, бывшего хозяина, рассказывал. Там какая-то старуха на лавочке у ворот сидит, значит, владельцы не дремлют, хотя теперь пока старушенция расшевелится, она на подъём нескорая…
Однако женщина, узнав, в чём причина неожиданного визита двух заинтересованных молодых людей, легко снялась со своего насиженного места и сопроводила их в ограду, где, придерживая цепь серьёзной собаки, посоветовала:
– Да вы не бойтесь его – пустобрех. – Однако пёс так и норовил вырваться их рук хозяйки до тех пор, пока непрошеные гости не заскочили сначала на крыльцо, а потом и в избу.
Дом, который снаружи показался довольно-таки большим, на самом деле состоял из комнаты и кухни, причём в комнате, было видно через дверь, у кровати висел плюшевый ковёр с оленями, а над лавкой между двух окон – та самая картина монашеского скита у реки, берега которой поросли дремучим лесом, а за ним скалы, которые придавали картине весьма загадочный вид.
– Картина-то, бабушка, ещё цела? – подмигнул хозяйке прямо с порога незваный гость.
– А что ей сделается, если уже почти век здесь висит. Все ремонты пережила.
– Художник-то был кондовый, видать, из самоучек, – сразу взял быка за рога Герман, что, по всей видимости, обидело старуху.
– Из самоучек, говоришь, а сами уже который раз сюда наезжаете. – Из чего Ветлицкий сделал вывод, что его друг ещё не все карты перед ним раскрыл.
– Я вам, бабушка, эксперта сегодня пригласил, – ткнул Ветлицкого под бок Герман. – Шибко он в делах искусства разбирается. – Помогите, Андрей Андреевич, что вы на это скажите?
Андрей даже опешил. Они так не договаривались, но Старцева уже несло и надо было выручать друга.
– Что скажу? – разважничался Ветлицкий. – Из всех достоинств замечу, что это работа начала двадцатого века, а так – примитивное искусство. Видимо, рисовальщик действительно самоучка. – И вписываясь в роль на полную катушку, решил подыграть Герману. – Где он только такой вид с натуры, надо полагать, открыл?
– Кто ж его знает. – Старушка склонила голову набок и, не приглашая гостей сесть, продолжила безо всякого перехода: – Мы до переезда сюда в Бараите жили, потом на углу, у самой пристани, там, где теперь лабулатория.
– Какая ещё лабулатория? – удивился Герман.
– Да водницкая больничка. – Старуха тяжело плюхнулась на высокую табуретку. – Там у речников всякие анализы берут, чтобы в горбольницу всякий раз матросиков не гонять.
– Амбулатория, – догадался Герман.
– Она самая, – с готовностью закивала головой хозяйка дома.
– Так мы чего, бабушка, – поумерил свой наступательный пыл Старцев, поняв, что старуха в его деле не помощница. – Картину эту не презентуете нам для… – Помедлил и неожиданно выпалил… – для музея. Она хоть и не очень древняя, а всё же городской быт окраинных жителей отражает.
– Отражает, – согласилась старушка. – Здесь ещё скит был пририсован, так мой внучок от старшего сына, когда в «художку» ходил, на ней тренировался и скит этот замалевал.
– Где, в каком месте? – оживился мнимый музейный работник.
Хозяйка картины неопределённо ткнула в угол полотна, скорее всего, туда, докуда смогла достать своей палочкой:
– Где-то здесь.
– Эх, жаль, – притворно вздохнул Герман, – со скитом её ценность вдвое увеличилась бы, а так…
– Да я вам её задарма отдам, если для музея. Пущай люди смотрят, просвещаются.
Старцева даже разочаровала та лёгкость, да и бесполезность, с которой досталась им картина местного живописца.
Друзья в смешанных чувствах от своего визита покидали дом на Пристанской, отмахиваясь фанерной картиной от наседавшего от них пса, который в отличие от хозяйки никак не хотел расставаться с имуществом бывших владельцев.
– Нечего делать, – по дороге на автостанцию резюмировал итоги своего визита добычливый собкор. – Надо бы в местный музей заглянуть, там у них различные специалисты, хранители фондов, архивариусы. Может, чего и накопаем?
Местный музей был как раз по дороге и, к счастью наших краеведов, не был закрыт ни на обед, ни на учёт.
Первая же попавшаяся им смотрительница показала рукой вверх по лестнице:
– А это вам, ребята, к Михаилу Ивановичу надо. Он, кажется, у себя.
Музейный спец действительно оказался в своём кабинетике и, обследовав со всех сторон картину, сделал вывод: это он на Себежинке писал. Да-да, там и скит был монаха Пантелеймона. Потом хранитель объяснил, как добраться до места, указанного на картине, и, хотя наши поисковики на ближайший по времени абазинский автобус всё-таки опоздали, зато Старцев был доволен. Ещё бы, не каждый день такое везение выпадает, чтобы вот так, сразу: раз, два – и в дамках.
– Надо было этому старику на «чекушечку» дать, – разошёлся на автостанции добычливый поисковик.
– А не послал бы он нас, Гера, с этой «чекушечкой» туда, куда Макар телят своих не гонял? – уныло возразил Ветлицкий.
– Как предлагать бы стали, а то, возможно, и послал бы, – согласился Старцев. – Зато мы сразу двух зайцев убили: во-первых, картину заполучили и, во-вторых, место скита, считай, точно определили безо всяких усилий. Теперь несколько дней на подготовку и … жаль, что у этого старикана не узнали точнее, где эта самая Себежинка находится.
– Я, пожалуй, не поеду с тобой, – решил больше не связываться с авантюрного склада собкором Ветлицкий.
– Да ты что, Ветла, разбогател?
– Разбогател или нет, а меня Валентина не напрягает.
– То-то я вижу, что жирком обрастать стал, весь учительский отпуск на огород угробишь, зато в тайгу прошвырнуться – настоящее дело.
– Если твоё дело ещё выгорит, а если нет? Небось возле этого скита что и было захоронено, так любители лёгкой наживы уже вокруг на три гектара всё перелопатили.
– Если бы да кабы-то. Пессимист ты, Ветла, а скорее всего, лодырь, что ты эту Валентину пасёшь, как корову на лужайке? У неё сын есть и внук, а тебе она не то что наследника… – Последние слова понравились Старцеву, и он расхохотался. – Ха-ха-ха, да какое у тебя наследство, чего наследовать: тетради, контурные карты, открытки с изображениями классиков русской литературы? Знаешь, как таких людей называют?
– Не знаю, но по твоей градации – догадываюсь.
Бездушные ловцы призрачного счастья уже подходили к автобусной остановке, чтобы разъехаться по своим микрорайонам.
– Хорошо, что ты такой догадливый, – усмехнулся Старцев и, словно желая окончательно принять друга на болевой приём, добавил: – Нищеброды таких людей называют. Усёк?
Ветлицкий тяжело вздохнул и неожиданно для самого себя согласился:
– Нищеброд – так нищеброд, зато живу, не напрягая совести.
– Ладно, поезжай в свои пенаты, а я пока здесь среди свободных антикваров пошарю, что за монах жил в скиту на этой самой Себежинке, а там видно будет.
Пока Ветлицкий добирался до дому, про себя решил, жене ничего не рассказывать. Опять насмехаться будет, хотя после смерти Петрухи Валентина как-то сникла, даже с красногорским сыном стала перезваниваться реже. Андрей заметил, что в натуре его деловой и энергичной жены проявилась как будто усталость, ко всему она напрочь отвергла мысли о прибавлении в их семье и больше уже не заводила разговоров о ребёнке.
– Куда мне людей смешить, а ты, если стремление имеешь, так подыщи себе подходящую пассию, по крайней мере будет на старости лет утешение, заодно и наследник.
«Вот заладили: то Герман, то эта, заботливые какие – всё о наследника рассуждают, что я им, купчишка какой?» – а вслух ни прежде Старцеву, ни теперь Валентине возражать не стал, но про себя решил, что надо попытать счастья, а то вправду вроде бы неполноценный мужик.
Уже третий день Старцев не появлялся на горизонте Ветлицкого. Последний даже думать о корреспонденте «Енисея» забыл, решив, что Герман заблудился в трёх соснах: между семьёй, ненайденным богатством монаха и всем остальным миром. На четвёртый день «сотик» Ветлицкого завыл как-то по-особенному длинно и требовательно, конечно, мелодия телефона трезвонила безо всяких эмоций, и всё же у Андрея заскребли на сердце кошки. Потянув чуток время, Ветлицкий всё-таки решил откликнуться на звонок друга.
– Ветла, ты что там, заснул в своих апартаментах или от Вальки оторваться не можешь? Кстати, привет ей от меня.
– Ты что, только поэтому трезвонишь? – раздражаясь, откликнулся Ветлицкий.
– Поэтому, не поэтому. Я тебе из редакции звоню. Нужно бы встретиться, отпускник ты наш ненаглядный.
– У меня отпуск вполне законный, а вот чего ты с утра всполошился?
– Ничего себе с утра. У нас уже планёрка закончилась. Магдалена раздобрилась и даже мне за внеплановое отсутствие не попеняла.
– Да просто она привыкла к твоим фантазиям и отлучкам, Гера. Ты чего звонишь?
– Звоню по делу. – Герман выдержал вполне в его духе длинную паузу, а после сразу предложил встретиться. – Лучше на старом месте. Я подскочу, и ты, не задерживаясь, подруливай.
– Я ещё не завтракал. – Ветлицкий не ожидал от предстоящей встречи ничего хорошего, хотя и плохого тоже не ожидал.
На привычное место у абазинского автовокзала Андрей приехал с небольшим опозданием. Герман прохаживался перед выходом на привокзальную площадь, нетерпеливо оглядываясь на всех прибывающих, и, заметив Ветлицкого, нетерпеливо замахал рукой:
– Я уже было подумал, что ты пешком из Отрадного топал.
– С чего ты взял, что я в Отрадном живу? Валентина меня пока ещё из квартиры не попросила. Обосновался на вполне законных основаниях горожанина.
– Ладно, кончай острить, у меня дело к тебе на сто тысяч.
– Денег хочешь дать, взаймы или без отдачи? – не мог остановиться Андрей.
– Ты со своим языком опять всю мазь отпугнёшь.
– Ого, – только и нашёлся что возразить Ветлицкий. Они уже миновали привокзальную площадь, рыночные временные ряды и углубились в небольшой городской парк, тот самый, в котором некогда жил да и подрабатывал Ветлицкий.
– Так вот слушай, – с загадочным видом, усаживаясь на лавочку вместе другом, стал вещать Старцев. – В Магинске, в районе цыганского хутора, живёт старик. Ты знаешь, где там цыгане обитают?
– Коровью площадь знаю, а сразу за ней и вотчина интересующего тебя племени, – силился уловить мысль собкора Андрей.
– Хо, завернул, хотя ладно. Не в том дело, как, а где среди этих цыган старика найти, Савву – имя у него по нынешним временам редкостное.
– Выходит, что опять в Магинск мотаться надо, – недовольно откликнулся Ветлицкий. – И зачем тебе этот Савва сдался? Скорей всего, человек с таким именем вполне допотопный.
– Ещё не знаю. – Герман в задумчивости попинывал пробку от бутылки. – То ли он цыган, то ли старовер. Если бы последнее, то я бы с ним запросто сговорился.
– Цыгане-сербияне, – никак не мог постигнуть хитроумного хода мыслей друга Ветлицкий. – Зачем он тебе? Ты, наверное, без меня уже полгорода перешерстил, а всё темнишь?
– Допустим, не половину города, а покопаться в бумагах пришлось. Прежде в Магинске у нас один архив был, это уже после сталинских реформ, когда область автономию получила, а там и республикой стала, пришлось все учреждения и аппарат поделить.
– Любишь ты, старче, тень на плетень наводить.
– Тоже скажешь – тень, вот я завтра свою «ласточку» на ход поставлю, и мы к этому Савватию в Магинск наведаемся. Старики любят по душам беседовать.
На том порешили, и Андрей, помня наказ Старцева, держать язык за зубами («а то знаю я тебя, в момент сглазишь, нам же вспугнуть этого старикана никак нельзя»), дома, Валентине, распространяться про очередную задумку Германа не стал и не смог придумать ничего лучшего, что собираются они со Старцевым на Маглинскую писаницу, чтобы кальки поснимать.
– Ох, ох, ох, – заохала Валентина, – да с неё Володя Капелько, местный художник, ещё десять лет назад всё срисовал, и кальки эти уже в учебниках по краеведению давно опубликованы.
– Давно, да не очень, что, по-твоему, эти наскальные рисунки на маглинских выступах одни? Там несколько горизонтов петроглифами изрисовано, и это, считай, изученных, а другие? – Боясь сказануть чего-либо лишнего, Ветлицкий сделал вид, что страшно устал, и сразу занялся огородными делами.
Утром он пораньше поднялся с постели и выскользнул за дверь, а уже после, сидя в автобусе, осознал, что дал промашку, забыв позавтракать. «У Старцева чего-нибудь перехвачу», – решил он, однако Герман сразу потащил его за собой, и уже по дороге в Магинск Ветлицкий понял, что он сильно захотел есть.
– Терпи, казак, атаманом будешь, – успокоил напарника компаньон, только «казак» терпеть не захотел, и пришлось заскочить в закусочную в универсаме возле краеведческого музея. К удивлению первых посетителей, несмотря на ранний час, порции пшённой каши были необычайно вкусны, а кофе – горячим и наваристым.
– Теперь можно и в цыганский край отправляться, – похлопал с удовольствием Старцева по уже вполне осязаемому животу Андрей.
– За своим пузом следи, – огрызнулся Герман, и они сели в автобус, идущий в восточный край города, потому что Старцев напрочь забыл о своём обещании к сегодняшнему дню наладить свою «Ниву», так ловко пущенную под разборку левашовскими охранниками.
Цыганская слобода озадачила наших горожан своим почти деревенским видом. Кроме деревянных добротных домов, или по-здешнему – коттеджей, встречались и «саманушки», построенные ещё в начале минувшего века, белёные домишки с подслеповатыми оконцами.