1

После того как Иван Тимофеевич ловко улизнул от своих захребетников Старцева и Ветлицкого, он стал вдвойне осторожен. Документы у кемчугского егеря были в полном порядке, правда, лыковское золото, зашитое в бандаже, доставляло некоторое неудобство, но своя ноша не тянет, и Плотников, привыкший к тяжёлому физическому труду, стоически переносил такое. Иван Тимофеевич с годами становился подозрительней и мнительней, а теперь и вовсе ему стало казаться, что каждый встречный и поперечный должен коситься на его располневшую фигуру, да и деньжонки у старого пройдохи подходили к концу. Как ни хотелось ему возвращаться к Пантелеймону Прокопьевичу в Аскиз, как ни корил он себя за нерасчётливость, решив, что ему хватит денег до тех мест, куда собирался отчалить, а вот не хватило. Сильно поиздержался у сестры Ксении, по-ихнему – Сене, дочери ей, Тоньке, пачку «зелёных» отвалил, тоже неосторожно. Начнут тратить. А откуда в их медвежьем углу американская валюта взялась? Короче, куда ни кинь, везде клин и придётся назад к Пантелеймону возвращаться да в ножки кланяться, меняя золотишко на бумажки.

Пантелеймон хоть не больно-то обрадовался появлению старого друга у своего двора, но у кержаков свой уклад, свои понятия и своя постанова.

– Выручу я тебя, Иван, – поскрёб седеющую бороду единоверец, – только времена сейчас мутноватые, раньше проще было.

– Когда раньше, может, при коммуняках?

– Ну, ты сравнил. Раньше – это когда перестройка ихняя, тьфу-тьфу-тьфу, только начиналась.

Получив деньги и отсыпав из своих запасов золотишка, Иван Тимофеевич так же неожиданно исчез, как и появился у двора Пантелеймона Прокопьевича. Теперь руки у него были развязаны, и можно было путь держать, куда изначально намечал, в Горную Шорию к старым друзьям, а то и родичам-единоверцам. Несведущие люди последних по-разному называли; кто староверами, кто кержаками, а были такие, что ровняли с молоканами и даже с иудеями, но сам Иван Тимофеевич больше склонялся к православной вере и, помня о старых канонах, всегда перед сном творил привычную молитву, скорей заклинание: «Боже, еси на небесах…» – и утро начинал с неё же.

2

На одном из железнодорожных перегонов Иван Тимофеевич подошёл к машинисту грузового состава:

– До Балыксы подкинешь, браток?

Машинист посмотрел на деньги, которые протягивал ему егерь, и кивнул, приглашая к себе:

– Загружайся, только комфорта не обещаю.

– Мы привычные. – Иван Тимофеевич, покряхтывая, тяжело поднялся в кабину машиниста. Помощник, молодой парень, слегка потеснился:

– Чего торопишься, отец? – спросил он неожиданного попутчика.

– Сестра у меня в Балыксе заболела, боюсь, не успею проститься, а с вами самый короткий путь добраться.

– Вообще-то у нас должностная инструкция посторонних не брать, – буркнул машинист.

– В энтих местах я не посторонний, – заметил егерь. – Он хотел ещё доплатить взявшим его железнодорожникам, но подумал, что не будет ли подозрительной такая щедрость для простого таёжника.

– Сестра у меня, младшенькая, единственная, и выходит, что я её переживу, хотя на всё воля Божья.

Тяжело гружённый состав медленно полз по путям железнодорожной магистрали.

– Ориентировка в управление дороги пришла, – весело сообщил помощник своему пассажиру. – На какого-то беглого молодого бандюгана. Бежал из-под стражи.

– Так вот едешь, а тут ориентировка. Слава богу, я уже немолодой, да и бегун из меня никудышний, – всматриваясь в затухающую тайгу, словно бы про себя, произнёс Плотников.

– Все мы такими будем, – философски заметил машинист.

На подъезде к железнодорожной станции тепловоз сбавил ход.

– Странно, почему нас не принимают. Светофор горит, – откомментировал молодой.

– Да вон же, на переезде, полицейский уазик, – заметил машинист.

– Вы, ребята, выпустите меня, – протиснулся к двери Иван Тимофеевич.

– А как же Балыкса? – улыбнулся помощник.

– К куму в Бискамжу заверну, может, с ним и до сеструхи добираться буду. – И забыв про свои болячки, кемчугский егерь сиганул с поезда. Спрыгнул на насыпь, да, видимо, не совсем удачно, ту ногу, которую надсадил ранее, подстраховывая Старцева на мокром склоне, пронзила непривычная боль, и старик, захромав, ушёл в тайгу. Машинист посмотрел ему вслед и, покачав головой, посоветовал своему помощнику:

– Ты про этого доходягу помалкивай. Неизвестно, что ещё за фрукт: то ему срочно к сестре надо, то сигает с поезда на половине пути, и опять же, где Балыкса, а где Бискамжа, хотя ему виднее. Ох, доведёт нас, Гошка, жадность до цугундера, но рассчитался он намного выше тарифа.

– Да и на преступника он совсем не похож, – тормозя у переезда, заметил подручный машинисту, а на вопрос полицейского старлея клятвенно заверили оба, что по дороге никого не подсаживали и в случае чего будут иметь в виду.

3

Сбежав от полицейских по пути на следственный эксперимент, Крот чуть ли не полдня ухлопал на то, чтобы освободиться от наручников, в кровь изодрал запястья, долго возился с импровизированной отмычкой и, когда сбросил «браслеты», понял, что хоть это была большая беда, но настоящие трудности ожидали его впереди.

Кротову приходилось бывать в тайге, и ориентировался он среди таёжных буреломов относительно неплохо, но одно дело – когда ты имеешь хороший запас еды и полное обмундирование: вьючную лошадь и ружьё с патронташем, набитый патронами от «бекасина» до «жакана», а ещё лучше – карабин типа кавалеристской «драгунки», и совсем другой табак, когда ты продираешься налегке сквозь чащобу в неизвестном тебе направлении. То, что он сейчас выступал не в роли охотника, а на него самого была объявлена охота, это резко меняло дело, и Крот вовсе не был уверен в удачном исходе такой корриды. Теперь все дороги в предполагаемом районе побега перекрыты, кордоны оповещены, транспортники поставлены в известность. Некогда считавший себя чуть ли не королём положения объявленный вне закона преступник мог надеяться только на свою интуицию, чудовищное везение или случай, да такой, после которого или грудь в крестах, или голова в кустах.

И такой случай представился на третий день шараханья Кротова по тайге, он чуть ли не нос к носу столкнулся с Иваном Тимофеевичем, который тоже не горел желанием иметь дела с правоохранительными органами. Вина его была невелика, то, что утаил золото от государства, это ещё доказать надо было, просто удачно натолкнулся на схрон некого несознательного гражданина, вот и хотел бы его сдать государству. Так или не так, но своего запаса кемчугский егерь лишился бы в одночасье, а там как бы карта легла, может, получил бы причитающиеся проценты от найденного клада, а может, и срок за незаконную добычу драгоценных металлов. Теперь задача была одна – удачно добраться таёжными тропами до своих друзей-единоверцев, а там… короче, старость он себе обеспечил. Одно обстоятельство делало Ивана Тимофеевича уязвимым – это нога, которую он подвернул, прыгая с поезда на железнодорожную насыпь перед переездом. Как человек с опытом егерь понимал, сейчас одно ему помогло бы – это покой, настойка из трав, только где в тайге покой, да и травы в большинстве своём уже утратили целебную силу.

Встретиться на таёжной тропе двум путникам, двум антиподам, означало один исход, тем более Кроту терять было нечего, а голод и холод осенней тайги для человека из города, а это, считай, как из другого мира, обострял все хищнические инстинкты и понуждал к действию.

– Здорово, батя.

– Здравствуй, мил человек. – Иван Тимофеевич, имея один охотничий нож на поясе под плащом, вовсе не собирался выяснять отношения, да и ссора с незнакомцем ему была ни к чему.

– Пошамать бы чего не найдётся? – И, словно оправдываясь, добавил: – Мой рюкзак медведь утащил, второй день за мной по пятам ходит. – Крот старался не прибегать к блатной фене, но повадки и сама манера общения выдавали в нём уголовника.

– Хозяина ты зря, паря, прикормил. Теперь он от тебя не отстанет.

Иван Тимофеевич покандылял к открытому месту, где деревьев было мало, а вместо лиственного опада проглядывали из земли два приличного размера валуна, покрытых мхом и лишайником с северной стороны.

Соорудив костерок, егерь пристроил котелок, исподтишка наблюдая за незнакомцем. Крот, словно чувствуя, что его держат в поле зрения, не обращал внимания на поведение старика, голод понуждал его действовать почти в полусне, и когда вода в котелке закипела, то не стал дожидаться от старика дальнейших действий, а сразу налил себе в чужую кружку горячей жидкости.

Иван Тимофеевич достал сухарей, вяленой оленины, а про сало сказал:

– Этого пока не трожь, для живота твоего тяжеловато будет. Если долгонько не ел, то сразу требуху не набивай, погрызи сухариков и маралятины чуток. В чай я травок пользительных добавил. Пока ещё кормит и лечит матушка-природа, правда, не тем мы оплачиваем за её доброту.

Наблюдая, как встретившийся на таёжной тропе человек рвёт зубами подсохшее мясо, Иван Тимофеевич догадывался, что встреча эта для него лично ничего хорошего не сулит. Он уже прикидывал в уме свои дальнейшие действия, когда Крот спросил:

– Ты, батя, чего в такой глуши промышляешь?

– У меня здесь угодья свои охотничьи, вот пришёл проведать, а так-то мы балыксинские, таёжные люди.

– А я из Абазинска, слышал небось такой город. С друзьями орешничить собрались, да вот заплутал в тайге. Отбился от своих и заплутал. Как назло, по тайге буря прошла, тебя не застала?

– Я этакую страсть дома переждал.

– Может, и меня к себе пригласишь, батя? Мне бы только к людям выйти, а там до города доберусь автостопом.

– Да какой в тайге автостоп? Прежде, когда в здешних местах леспромхоз хозяйничал, тягачи с лесом так и сновали…

– Где сновали? – насторожился Крот.

– Недалече тут, а к себе не зову, старуха занедужила, какой день ей неможется. Как бы Богу душу не отдала.

– Да мне в хату не надо. Я в «хатах» насиделся, где-нибудь в сараюшке перекантоваться, а дальше загадывать не буду. Знаешь, батя… – Крот почувствовал лёгкую сытость и прилив сил. Довольный, потянулся и икнул. – Так я вот о чём, если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах на завтра.

– Знамо дело, – поддакнул егерь, а Крот тем временем нацелился покемарить на солнцепёке. Комар в тайге уже упал и не доставал, как летом, и мошка не могла испортить краткосрочный отдых лесного бродяги.

Проснулся Колька, словно его кто под бок толкнул. Возле костерка никого не было, и только за прогалиной, у поворота тропы, мелькнула спина его недавнего собеседника, быстро сообразив, что уходит не только его беда и выручка, а с нею и ночлег в уютной сараюшке, уходит и вся хавка Ивана Тимофеевича. Старик со своей больной ногой торопился изо всех сил, но Крот в три прыжка догнал его.

Поняв, что уйти не удалось, егерь обернулся и ощетинился с ножом на своего преследователя.

– Так вот, батя, как ты людей привечаешь? – прохрипел уголовник.

– Разве ты людь, ты нелюдь, – скороговоркой вымолвил Плотников. – Узнал я тебя, парень, и к людям тебе нельзя соваться. На всех столбах твоя личность обозначена. Кордоны везде, полицейские посты расставлены, так что уходи подобру-поздорову.

– Поделишься хавкой, и уйду. – Крот нарочно тянул время, кажется, соперник вовсе не расположен был с кем-либо делиться своим провиантом. Егерь недобро глянул на Крота и сделал ещё одну попытку к примирению. Крот лихорадочно подыскивал, чем бы можно было выбить нож из руки Ивана Тимофеевича, пока не увидел сбоку от тропинки порядочный дрючок. Прыгнув в сторону, противник ухватил дубинку и, как егерь ни уворачивался, Крот с первого же раза крепко огрел его по плечу, потом по голове. Бил, не осознавая, что Иван Тимофеевич уже отошёл в иной мир.

Отдышавшись, Крот стал лихорадочно оббирать его. Забрав рюкзак, заметил, что сквозь повреждённую одежду на рыжеватую почву тропы сбегает тоненькая струйка золотого песка. Нападавший не верил своим глазам, кроме котомки, набитой продуктами, у старика в заначке, а вернее, в холщовом поясе было спрятано порядочно золота мелкой россыпью. Вытерев нож о траву, – егерь всё-таки задел Крота, повредив левую руку, – таёжный хищник распорол верхнюю одежонку старика, содрал пояс и, видя, что тот был повреждён, скрутил находку и засунул в торбу Ивана Тимофеевича, в которой он обнаружил ещё пару свёртков. Оказалось, деньги различными купюрами.

Не веря привалившему богатству, Крот стал соображать, куда теперь податься? Прикинув шансы выбраться из тайги, Колька Кротов решил идти навстречу движению Ивана Тимофеевича. Смущало одно, в тех населённых пунктах, если верить бывшему владельцу несметных богатств, почти на каждом столбе висел фоторобот, а возможно, уже и фотография, ведь опознал же его старик. Как говорится: «Чисто «уголовка» метёт…»

Крот шёл и как-то не думал, что он в незнакомой и чужой для него среде, что тайга и не таких соискателей её богатств уматывала, что всё золото и деньги, только так легко доставшиеся ему, ещё не самый ходовой товар среди этого угрюмого лесного царства.

«Ничего, – думал Крот, – мне бы только до жилья добраться, а там нет такого человека, который устоял бы против «Золотого тельца». Жаль, что Петруху ухлопали. Вдвоём бы мы развернулись, не одна бы «тёлка» ползала у ног крутых парней».

Фортуна, казалось, наконец повернулась к пацану лицом и распахнула свои объятья: «Вот я, вся твоя, бери меня, пока я ещё такая податливая, тёпленькая, на всё согласная. Бери меня, пользуйся, Николай Васильевич Кротов, приглашай своих корешей, накрывай столы в лучших столичных ресторанах. Гуляй, рванина, от рубля и выше…»

На этой весёлой ноте оборвалась счастливая сказка уголовника Кротова. Он поднял голову, чтобы оглядеться, в конце тропинки стоял медведь и, принюхиваясь, сверлил злющим взглядом свою беззащитную жертву. Крот забыл и про нож, и про заветный баульчик старика, и про будущие забеги в ширину. У известного пакостника и бандита в голове проскакивала одна и та же фраза из просмотренного когда-то на зоне кинофильма о медведе-людоеде: «Злой дух Ямбуя, злой дух Ямбуя…» Только медведь руководствовался отнюдь не высшими соображениями, его привлекал запах крови, который исходил от будущей жертвы, запах снеди из котомки человека, и он не собирался откладывать предстоящее пиршество на сколько-нибудь длительное время.

4

Иван Тимофеевич очнулся от горячего, почти псиного дыхания. Словно мягкая, шершавая ладонь вылизывала его лицо. Сквозь щелочку заплывшего глаза он видел только нечто розовое и привязчивое, а чем дольше продолжалось это живительное для старика действо, тем яснее становилось его сознание и чётче проявлялся окружающий над человеком мир. Этот мир сначала обозначился в виде нечто лохматого, большого-большого, закрывающего собой и высокие деревья, и голубизну неба, и одинокую птицу, недвижно висящую над ним. Старик застонал, лохматое видение отстранилось, и почти неживой человек увидел перед собой тяжёлую медвежью морду. Зверь нависал над навзничь лежащим стариком, которому сейчас было, по всей видимости, не до испуга, до того он был избит и повержен другим таким же человеком. «Где тот лихоимец, – мелькнула первая мысль, – а где я сам, возможно, меня уже нет, или это всего лишь чудовищный, грязный сон?» Только удивительно сказочная голубизна неба, словно льющаяся с высоты и неясная фигура какого-то лохматого чудовища, нависшая над распростёртым на траве стариком, ещё связывала его существование с действительностью.

Преодолевая страх и боль, Иван Тимофеевич заставил себя сесть, медведь осторожно отодвинулся чуть подальше, не спуская внимательных глаз с человека. «От одного зверя Бог уберёг, а второго мне посылает…» – продолжал соображать поверженный егерь. После того случая как смешная девчонка с лесозаготовок наставила его на ум и научила не бояться этого лохматого врага человечества, Иван Тимофеевич потерял страх перед медвежьими особями и в самом деле он стал считать этих зверей чуть ли не братьями. Когда-то давно, ещё на кемчугской фазенде, он подобрал возле убитой браконьерами, а возможно, и специально отстрелянной по приказу заводского начальства медведицы крохотного медвежонка. Есть такое выражение: «крохотный, с рукавичку». Кто не знает, ни за что не поверит, что этакая махина, более двух центнеров весом, родит совсем игрушечное дитя. Так и есть, ей бы самой на подкожном жире дотянуть в своей берлоге до весны, а тут ещё надо выкормить детёныша, а то и двойню.

Иван Тимофеевич тогда взял шефство над малышом, сколько он претерпел мук, доставая свежее молоко, утаивая коробками банки со «сгущёнкой», и неразумное существо привязалось к няньке, как к законному, природой определённому пестуну, медвежьему подростку, в обязанности которого входило пестовать медвежьих дитяток. Не считаясь с изодранными в клочья унтами, сапогами, фуфайками, Иван Тимофеевич никогда не прибегал к наказаниям, только лишь в крайнем случае похлопает в ладоши над куцым медвежьим ушком, и Бурый, так кемчугский егерь прозвал своего питомца, становился послушным и смирным. Бурый, он и есть бурый, только если цвет медвежьей шерсти слегка рыжеватый, действительно можно было так назвать, то у этого медвежонка за ухом едва ли с ладошку маленького ребёнка было более светлое, чем остальная шерсть, пятнышко, с возрастом оно превратилось в заметную метку.

Медвежонок до того обвык и привязался к своему новому усыновителю, что следовал за ним по пятам, порою пугая девушек из обслуги фазенды. Уходя на охоту или заготовку лесных припасов, егерь манил за собой медведку, боясь, что без присмотра тот не только напакостит в меру своих медвежьих сил, но и напугает кого-либо из прибывающих на лесную дачу гостей. Охота с подрастающим хозяином здешней тайги шла насмарку, медвежонок то забегал вперёд, то отставал, шалил, ломая подходящие ему по силам ветки деревьев – короче, вёл себя, как и полагается обыкновенному лесному зверёнышу. Это медвежье дитя уже запросто могло побороть своего опекуна или пестуна, могло запросто завалить звено окружающей дачу ограды, если ему по какой-либо надобности приспичило прогуляться по тайге, примыкающей прямо к фазенде. Наконец завхозу, ведомству которого принадлежала лесная дача комбината, надоели все жалобы и медвежьи недоразумения, и он, конечно, предупредив Ивана Тимофеевича, в один прекрасный день вывез подросшего проказника за пределы вверенного ему культурного объекта.

Первое время Иван Тимофеевич и хотел, чтобы его питомец вернулся к своему хозяину, и боялся, что была вероятность отстрела неслуха. Правда, медведь не вернулся, в чём причина такого наплевательского отношения со стороны медвежьего подростка к человеку, которого он, по всей вероятности, считал и за отца, и за мать, кемчугский егерь не знал, а тут вскоре началось строительство для отходов этого самого комбината: бульдозеры и экскаваторы вкупе с многотонными самосвалами так перебаламутили тайгу, что и дикое зверьё разбежалось, не говоря об изнеженном, приручённом медведко.

Долго на холодной земле не просидишь, тем более всё крепче приходящий в норму организм Ивана Тимофеевича сильно требовал посмотреть, что и как с его недавним супостатом. Тот лежал в нескольких шагах, чуть в стороне от тропы, рядом малость распотрошённая торбочка и рюкзак. Пошарив вокруг себя, старик подобрал тот самый стежок, которым его охаживал незнакомец. Опираясь на палку, Иван Тимофеевич, будучи не в силах обернуться назад, прохрипел: «Бурый!» – Он с затаённой надеждой в груди, грешным делом, подумал, а не его ли это медведко, которого егерь пестовал у себя на фазенде. Старик хотел, чтобы медведь оказался рядом, и всё-таки, несмотря на всю свою заговорённость, побаивался неожиданного спасителя из тайги, тем более светлое пятно за ухом зверя угадывалось весьма слабо. «А может, в их родове все такие, «меченые»? Сейчас он вроде как смирный, а в любой момент хряпнет лапою по башке почище, чем бандитским дрючком, и в ладоши не успеешь похлопать, как та девчонка учила».

Убедившись, что ходьба у него получается с горем пополам, Иван Тимофеевич с трудом навьючил на себя рюкзак, прошерстил торбочку: золотишко в холщовом поясе почти не просыпалось, деньги были на месте, и, перекрестившись на дорогу, попробовал продолжить свой путь, предварительно всё-таки похлопав в ладоши. Медведь не тронулся с места.

– Прощай, Бурый, – с ноткой лёгкой грусти произнёс старик, – прости меня, дурака, тогда я тебя не смог защитить, а ты вона как отплатил мне, прости великодушно.

Пятясь, Иван Тимофеевич дошёл до сворота тропинки и уже ловчее двинулся в путь, изредка оглядываясь на медведя, который так и не сдвинулся с места, пока его бывший хозяин не скрылся из виду. Видать, не простил он предательства человеческого, хоть и к жизни вернул, а не простил.

В ноябре в тех местах, где развернулась таёжная драма, выпал снег, и промысловики двинулись в тайгу. Их привлекали не красоты зимнего леса, ни голубизна небес над тайгой, ни похожие на винчестеры чернеющие тут и там стволы елей, их привлекала разведка мест, где могла быть пушнина: куниц, соболей, белок и прочих носителей дорогих шуб.

Выйдя на тропу, где развернулись события конца октября, охотники наткнулись на крепко объеденный зверьём труп.

Поисковая следственная группа следователя Купцова вместе с членами судебно-медицинской экспертизы установили, что это был тот самый бандит Кротов, который ловко сбежал во время следственного эксперимента, так что его дело как участника убийства студента Логачёва и ещё многих неприглядных историй можно было считать законченным.