1

Петька Першин снился Валентинке постоянно: то он, молодой и красивый, приглашает девчонку на танец. «Танец белый! – хочет крикнуть Валентинка, тогда ещё студентка педучилища, то Петя катает её на мотоцикле, и свежий ветер развевает волосы девушки, выбившиеся из-под мотоциклетного шлема. Однажды он сманил Валентинку на лесное озеро за кувшинками. Они долго ехали по просёлочной дороге, и Валентинка прижималась к широкой спине парня, ощущала его силу, как послушно вёл себя мотоцикл под ними, и, когда прибыли на место, девушка была просто очарована и тёмной, почти чёрной гладью озера и кувшинками, которые раскрылись перед ними во всей своей красе. Казалось, ровный, волшебный свет исходит почти от неземных созданий. Петька разделся и поплыл за кувшинками, надёргал их целый букет, и казалось, что счастливей Валентинки нет никого на свете, правда, эти хрупкие божественные создания быстро скукожились, и девушке стало жаль загубленных соцветий, их тончайшего фарфора лепестков, а Петька, молодой, сильный, горячий, там же, у лесного озера, впервые овладел своей избранницей, и Валентинка сквозь полуприкрытые ресницами глаза следила, как мерно покачиваются верхушки деревьев и как голубизна небес изливает на влюблённую пару свою благодать. На их свадьбе вовсю благоухали другие цветы и слышались крики: «Горько!» – было не понять, то ли жизнь для невесты заронила эту горчинку, то ли просто предупреждение от сглаза. После окончания училища Валентину приняли в школу, учить ребятишек начальных классов, и она поступила на заочное отделение местного университета. Петька гордился, что у него жена «белая кость». Сверстники завидовали везунчику Петрухе, и молодые уже надеялись на прибавление семейства, но вскоре мужа призвали в армию, да не куда-нибудь, а в элитные войска ВДВ.

Пока Петруха служил, Валя себя блюла, да и народившийся сынок не давал расслабиться, а из армии её возлюбленный вернулся слегка охладевшим к семейной жизни, и в их отношениях что-то сломалось. Петруха стал работать инструктором по рукопашному бою в одной из шарашек, деньги появились, тогда уже Валентина подозревала, что не совсем это чистые деньги. Она плакала, тихо скулила в отсутствие мужа в подушку, на то, что мужик образумится, надежд не теряла, только со временем Петруха стал по чужим девками и бабёнкам уже открыто похаживать, а тут и давний дружбан, ещё по Магинску, Крот – Колька Кротов, с такими же горе-дружками, как и он, подвернулся. Сначала у местных воротил на побегушках подвизался, научился гордость свою армейскую через колено ломать, прислуживать наловчился, словно верный пёс, других людей ни в грош не ставить, а своих корешей и себя, чуть ли не за свехчеловеков считать.

С Валентиной развёлся, возомнив себя пупом земли. Петруха знал, что он-то, во всяком случае, не пропадёт, а Валька, она хоть и училка, а всё же баба. Наблюдая такие неполадки в жизни, мать Стоговой забрала сынишку от Петрухи к себе, в город Красногорск, и всё семейство зажило своей, с виду вроде бы упростившейся до невозможности, жизнью.

Жёнушка его разлюбезная к тому времени уже университет закончила, на русский и литературу в старших классах перешла, и хоть долго не могла забыть бывшего мужа, по жизни нашла себе другого мужчину, правда, мечтателя и фантазёра, ко всему стишата новая пассия пописывал, в местных и краевых газетах печатался, вроде не бог весть какой писатель, но для преподавательницы русской словесности было вполне понятно и достаточно. Она с радостью воспринимала его увлечение стихами, видела в нём не графомана, а подающего надежды литератора, тем более в краевой писательской организации его поддерживали. Сам Роман Лунин не чурался с таким дарованием вести переписку: из Германии да из Швейцарии давал о себе знать, когда находился там в творческих командировках. Уже и в коллективных сборниках мелькали стихи Андрея Ветлицкого, обещали после издания второго сборника принять в красногорский Союз писателей, да только этот второй Валентинин муж не очень-то придавал значение своей литературной карьере. Дело дошло до того, что уже сама Валентина Дмитриевна стала упрекать Ветлицкого в наплевательском отношении к своему таланту.

– Да какой там талант, так, баловство. Теперь только ленивый если не прозой, так стихами балуется, – отбивался некогда так ловко начинавший литературную карьеру неудавшийся стихотворец. Валентина же приводила в пример его закадычного друга, Старцева.

– Вон Герман твой – рядовой корреспондент, а и тот туда же, любой газетный материал рассматривает как начало если не повести, так романа.

– Тебе-то откуда известно? – слабо оправдывался Ветлицкий. – У Старцева апломба выше крыши и фантазийный отдел его мозга работает на всю катушку.

– Ишь ты, «фантазийный отдел», где-то словечек нахватался?

– Ты учитель литературы, а тоже лексикончик… не того, – попробовал уколоть жену Андрей, но та на провокацию не поддалась и продолжала наседать на мужа:

– Распустила вас Мирра Нестеровна ваша. Хочу – пишу, хочу – по тайге за какими-то мифическими богатствами скитаюсь, а вот у Юрия Олеши было железное правило «Ни дня без строчки».

– Ты ещё Мопассана приведи в пример, тот тоже в день по рассказу взял за правило выдавать.

– Про Мопассана не знаю, думаю, какой-нибудь бойкий биограф для пущей значимости своих изысканий придумал, а вот о себе ты сам должен побеспокоиться и безо всяких на то Мопассанов, – подвела черту под своей воспитательной речью Валентина Дмитриевна, и Ветлицкий опять безропотно согласился.

– Без Мопассанов так без Мопассанов, надо бы за стихи опять взяться всерьёз, тем более дело к осени подвигается, а осенью сам Бог велел поэтам, махнув на все текущие дела, заниматься литературой.

Осень! Словно праздничный фейерверк, пролетала она, шипя и разбрасывая тысячи разноцветных искр, освещая своим волнующим светом распахнутые людские души, их же смущая чувством глухой тоски. Как зачарованный, Ветлицкий мысленно бродил по её затухающим паркам и лесам, точно впервые открыв для себя прелесть коротких вечеров, когда небо над городом затянуто хмарью и лишь у самого горизонта, за дачными садами, истекает малиновым светом тончайшая полоска зари. Впечатления медленно впитывались в него, сначала чем-то неопределённым, едва заметным, отражающим свет неба и листьев, пока не становились словами:

Да, золотая, как ветры, а может, она уже прошла, и не для него они дуют – вечные скитальцы земли?

Ранние сумерки, призрачный свет, бесконечное шуршание подсушенной солнцем листвы аллей – смутное и прекрасное время, последние тёплые дни. За шумом машин, за свистом крыл, за бормотанием дождевых струй за окнами, за мельтешением падающей листвы не уследишь, когда истает последняя струйка медового воздуха, последняя летняя благодать. «Смотреть на звёзды» – к кому он обращался сейчас? Расплывчатые тени облаков бежали по окружающему пустопорожнего мечтателя пространству, а из-за далёкого хребта выносило тяжёлые снеговые тучи. Кончики пальцев слегка покалывало от холода, и казалось, что они наполняются студёной минеральной водой. Птичья стая скользнула чёрной веточкой по краю низкого неба и пропала за горизонтом. В такое время Ветлицкому приходили на память их отношения с погибшей женой. Люда ценила в нём умение наблюдать, радовалась, как школьница, новым стихам, переписывала их в толстую тетрадь, хотя Андрея уже печатали в литературных уголках газет и его прозрачные акварели хвалили вовсе не знакомые ему люди. Сколько раз он мысленно пытался написать своей нестрогой почитательнице: «Ты думаешь, боль прошла, затянуло время душу, как стекло морозным узором? Всё ещё окропляет наша осень красной листвою травы. Ах, ты бестолковое моё бытие… От этого не сбежишь, не спрячешься, как мальчишка за синим забором лета, а между мной и тобой снега, как в песне, только песни той здесь никто не споёт. К лучшему это, боли меньше», – но слова не доходили до бумаги… и боль утраты оставалась незаживающей раной.

2

Узнав об изменениях в судьбе бывшей жены, Петруха взбеленился. Его, «орла и красавца-мужчину», променяла Валентина Дмитриевна на какого-то «писаришку штабного». Писаришкой своего соперника Петрухе хотелось считать потому, что его рисковая натура на дух не переносила тех, кто хоть в чём-то перещеголял его, а здесь не «хоть в чём-то», а нашла быстренько, не вздыхая, не мучаясь, беспонтово. Зажила, по всему видать, без видимых проблем и угрызений совести за оставленного такого супермена, как Петр Першин, но жизнь брала своё, и дружба с корешами, подобными Кроту, до добра не доводила.

Наверное, так и катилась бы судьба-судьбинушка бывшего лихого парня под гору, если бы на одном из её поворотов снова не встретились два некогда любивших друг друга человека, и, как оказалось, прошлое неумолимо затянуло в улово былых отношений обоих.

Валентина, хоть и годы прошли, формы свои и стать не потеряла. Единственный родной человек, бабушка Ефросинья, покинула сей мир, оставив своей ненаглядной внученьке, скромную квартиру в пятиэтажке, на Сурикова. В этой-то, казалось, брошенной квартирёшке, и началась новая веха в жизни мужней жены Валентины Стоговой. Её нежная, неиспорченная натура искала настоящей любви, и любовь эта находила выход не в странном и почти таком же неиспорченном характере её второго мужа, а в полной противоположности – натуре Петьки Першина, отчаюге, сорвиголове, который всё-таки помнил своё юношеское увлечение, свою первую бесшабашную любовь, с танцами в захудалом клубе, с неподвластным и страстным влечением на берегу лесного озера, с ветром в голове и в тяжёлых раздумьях армейской жизни, после того как молодая его жена оборвала ниточку, связывающую её с мужем. Уже, кажется, всё было сказано-пересказано между ними, когда даже разрыв отношений стал настолько очевидным, к тому же подкреплённым изменами одного и вторичным замужеством другой, а вот поди ж ты… Валентина Дмитриевна присела на лавочку в городском сквере, возвращаясь после уроков в школе, то ли день такой выдался, то ли так уж было на роду ей написано, когда подняла голову, а вот он, Петька, в полуметре от неё на той же скамейке. Сидит почти рядом и улыбается такой знакомой и родной улыбочкой, что Валентинка враз забыла про всё на свете, вроде и не было меж ними этих длинных колючих лет, не стояли образами её женские горючие слёзы. На этот раз они и перебросились всего несколькими фразами, но их оказалось достаточно для того, чтобы строгая учительница литературы поднялась с парковой скамьи и пошла быстрым шагом, чуть впереди своего Петрухи, не оглядываясь, но зная, что тот идёт за нею. Опомнилась она уже в пустующей квартире умершей бабушки, на узеньком диванчике в бабушкиной же комнатушке, а подле, что отметила про себя угоревшая от внезапно нахлынувших чувств женщина, им вовсе было не тесно, а даже наоборот, вроде бы хорошо и свободно обоим. С тех пор они постоянно встречались в этом укромном местечке, и странно, только Валентина совсем не чувствовала угрызения совести перед вторым мужем.

3

Андрей забирал жену из психоневрологического отделения во вторник, а в среду Купцов вызвал обоих в прокуратуру.

– Так, мелочёвка осталась, – позвонил он Ветлицкому, – хвосты подчищаем, в общем-то канцелярщина, только доделать требует закон и порядок.

– Знаем, – ответил Андрей, – по телевизору Пиманова смотрим, так что в курсе.

– Тем лучше, жду вас. Пропуск на вахте возьмёте.

– Нам вдвоём к вам идти или только Валентине Дмитриевне?

– Куда же без вас, Ветлицкий. – Купцов, кажется, усмехнулся, хотя ничего предосудительного в этом смешке следователя прокуратуры не наблюдалось.

Владимир Иванович встретил парочку ещё на лестничной площадке, скорей всего, с вахты позвонили. Любезно улыбаясь, проводил в кабинет и предупредительно открыл дверь, пропуская посетителей вперёд себя.

Не понравилось Андрею такое обхождение, хотя если бы Купцов встретил их более неприветливо, да ещё промурыжил с полчаса в коридоре, тоже неприятно, зато понятно, всё на своих местах: Владимир Иванович – человек занятой и не одно лишь дело об убийстве студента в его разработке.

Соблюдя кой-какие формальности, Купцов стал спрашивать Валентину о бывшем муже и, понимая щекотливость и двойственность положения Стоговой, хотел попросить Андрея подождать в коридоре.

– Да она ещё здесь грохнется, – припугнул следователя Ветлицкий, – а у нас с Валей уже всё давным-давно переболело и устаканилось.

– Ишь ты, «устаканилось».

– Да это я так, к слову, – смутился остряк-самоучка.

– Ладно, разрешаю присутствовать, если у вас уже всё откипело, а то знаете, какие мужья-ревнивцы случаются. Прямо в кабинете кидаются на жён.

– Я не кинусь.

– Уже лучше.

Потом Купцов долго допрашивал Валентину, больше напирая на её связь с бывшим муженьком, про их встречи на бабушкиной квартире, той, что на Сурикова. Причём при самых щекотливых моментах строго посматривал на Ветлицкого, словно это он встречался, а не Валентина Дмитриевна со своим бывшим супругом.

– Слушая однозначные ответы жены, всё больше проникался к ней жалостью, а не ревностью. Вину он возлагал на коварство и двуличие Першина, тот казался ему монстром и вурдалаком, а Валю считал просто жертвой и игрушкой в руках безжалостного манипулятора.

Андрей вспомнил, как хладнокровно держал Першин их со Старцевым на мушке «двухстволки», и когда Купцов по окончанию допроса предложил ему, Ветлицкому, скорую очную ставку с Кротовым, воспринял это как вызов судьбы.

– А вы, Ветлицкий, лучше, чем я о вас думал, – резюмировал окончание разговора следователь, когда провожал их до двери.

Ветлицкий криво усмехнулся, он отнёс сей комплимент в свой адрес исключительно как экивок вежливости со стороны должностного лица.

4

Очной ставки с Кротом Ветлицкий не боялся, потому что Кротову под стражей уже обломали зубы и выглядел он не столь бойко и грозно, как прежде, на воле.

Перед тем как начать диалог между учителем городской школы и «временно» нигде не работающим бывшим охранником бизнесмена Левашова, следователь долго перекладывал бумаги с места на место, наконец ему самому стало это надоедать, и он приступил сначала к представлению «дуэлянтов», а потом и к проведению очной ставки.

Кротов молча выслушал рассказ Ветлицкого, как он со своими корешами завалил в жилище учителя в Отрадном, как приставал тогда к жене Андрея, угрожая изнасиловать последнюю, если её муж не отдаст бумаги, которые якобы кандидат на пост губернатора полковник Орлов передал на хранение подвернувшемуся под руку литератору. Компромат, скорее всего, имел убойную силу, но Орлова и без него избрали руководителем их игрушечной республики, а сам Крот тогда удачно скрылся и потом ещё несколько раз появлялся на горизонте молодого поэта. Купцов слушал молча монолог Ветлицкого, а Крот в конце концов не выдержал:

– Да больше слушайте вы его, гражданин следователь. Пургу гонит ваш терпило. Кому он нужен, слизняк. – Купцов не внял совету подследственного, и Андрей ещё долго рассказывал, как встретили они со Старцевым этого гражданина в тайге, когда только появление пожарного вертолёта спасло наших путешественников от неминуемой расправы со стороны бандитов.

– Да-а, гражданин Кротов, вижу, вы социально опасный тип и вам ещё рановато свободно жить в человеческом обществе.

– Ишь, какой разговорчивый этот ваш свидетель, мастак вешать лапшу на уши, а с виду так, недоносок, – скривился подозреваемый. – Фуфла нагородил, он мне ещё за базар ответит, жертва неудачного аборта.

– Отвергать – это уже ваше право, – подвёл итог для него весьма обычной процедуры следователь. А вот суждения свои прошу оставить при себе.

Подписав протокол, Ветлицкий столкнулся в коридоре со Старцевым.

– Тебя тоже Купцов вызывал? – спросил он собкора «Енисея».

– Купцов вцепился в Крота мёртвой хваткой, кое-какие детали порешать надо, наш Владимир Иванович на следственный эксперимент обещал всех действующих лиц свозить.

– Далековато будет.

– Ничего, денежки казённые, а закрепить их художества не помешает. Да и мою «ласточку», понимаешь, нашли.

– Где?

– В сарае кирпичного завода, хотя какая там «ласточка», порядком потрепали да на запчасти кое-что пустили.

– Чьих рук дело?

– Да всё того же Крота и его подельников, левашовские охранники беспредельничали. Пойду я, Ветла, а то Купцов ждать не любит.

Андрей смотрел вслед идущему по коридору Старцеву и удивлялся: «Гляди-ка, у него Купцов уже «нашим» стал, а прежде на него в Москву жаловаться хотел… Вот что делает частная собственность с человеком. Машину угнали, а он уже на весь мир бочку катит.

5

Пока валандались с Кротовым, собираясь вывести его в тайгу, попутный вертолёт снарядили, Ветлицкого со Старцевым да понятых проинструктировали. Там лёту-то на полчаса, если умеючи, только наши сыщики ориентацию потеряли. Вроде по карте всё сходится, а не там.

Андрей с интересом наблюдал за вползающей в осень тайгой. Берёзы стало прихватывать желтизной с верхушек, и это, пожалуй, указывало на раннюю осень, осины словно кто-то облил красной краской, до того непривычно было видеть такую щедрость природы ему, городскому жителю, и даже лиственницы зажелтели однолетними иголками, они единственные из хвойных сбрасывали на зиму свой колючий наряд. Только чернеющие там и тут ели, словно пики, упрямо нацеливались в небо остриями своих верхушек, а небо творило чудеса, вскипая по фронту кипами белых облаков, что говорило, что до осенней слоистой облачности ещё придётся подождать. Наверное, красотой залюбовались не только пассажиры «вертушки», но и сами лётчики, потому что сели они как раз не на той отмели, а гораздо ближе, это уже потом всё определили, а пока суть да дело, та отмель или не та, хватились, а Крот опять улизнул, и это в тайге, при наручниках. Умно и дерзко сбежал, а дознаватели и все прочие прошляпили его глупо и безответственно. Купцов всех на ноги поднял, предложил идти по берегу реки. Пока вертолётчики что-то колдовали по карте и определяли, что за река, стало смеркаться. В горах рано кончается день, солнце село за ближайший хребет, вот тебе и вечер. Против предложения Купцова выступили вертолётчики: «Где мы вас искать будем? Если ваш уголовник такой отчаянный, то смотрите, как бы он вас поодиночке не передушил. Наручниками горло захлестнуть проще пареной репы».

– Головы надо на плечах иметь, а не репы, – возмущался Купцов. – И чему вас только в этих училищах учат, ориентироваться на местности не можете, а если пожар, дым и прочая напасть?

– Ещё и медведи в тайге есть, – добавил Старцев.

– Ну, медведи им на верхотуре не страшны, там они сами, как медведи, в облаках ворочаются с боку на бок. – Купцов даже выругался со злости. Короче, подследственного они глупо проморгали.

– Теперь держись, господин свидетель, – наклонился к Ветлицкому собкор. – Я уже и материал разметил, да с меня этот бдительный «следак» подписку о неразглашении взял, хотя материальчик убойный. Такой по заказу не напишешь и нарочно не придумаешь.

– А меня только невыездным сделал, – похвастался Андрей, хотя ему-то не до шуточек было, а тем паче не до похвальбы. Он ещё и за жену опасался, та медленно приходила в себя. В больнице ей рекомендовали сеансы у психотерапевта, и Ветлицкий, поджидая в мрачноватом коридоре перед кабинетом врача, вслушивался в монологи молодой специалистки с сидящими вполукруг её пациентками.

– Чувствуете, как ваше тело наполняется теплом? – вопрошала она преимущественно собравшихся пожилых дам и старушек. Те, по-видимому, прислушивались к себе, но упрямо ничего не чувствовали.

– Какая часть тела? – наконец поинтересовался кто-то из больных.

– Верхняя, – вещала психолог.

– А нижняя? – робко спросил кто-то из принимающих сеанс.

– В нижней у вас одно дерьмо, – резко ответствовала врачевательница, и Ветлицкому становилось ещё тоскливей. Он вспоминал, какая добрая и отзывчивая всегда была с ним Валентина, но как она могла быть такой ласковой с ним и одновременно таскаться к своему первому мужу? Непостижимо, а вот поди ж ты. Нет, натура человеческая ещё во многом не познана и мало изучена. Чем сейчас может помочь эта врачиха-девчонка, что может разглядеть она в страждущих помощи людях за короткое время сеанса, если он, Ветлицкий, столько времени живший с фактически родной ему женщиной, так и не смог разобраться с состоянием и настроем её души?

Закончился почти спиритический сеанс, и супруги пошли домой. После дерзкого побега Крота из-под стражи они не решались прогуливаться по городу, хотя осенняя, в меру дождливая и тёплая погода так располагала к неспешному моциону, будила желание побродить по засыпанным листвой аллеям парка, посидеть на скамье, наблюдая за такими разными и по виду, и по возрасту проходящими мимо людьми: школьницы-девчонки пробегали чуть ли не вприпрыжку, деловые мужчины проходили скорым шагом, и Андрей отмечал, что у них, как и у него, тоже наблюдается отсутствие автомобиля, женщины шли всё больше с каким-то измученным видом, чуть сгорбившиеся, нагруженные полными авоськами, и если смотреть вслед, то не понять, сколько им всем лет, только старушки тоже никуда не торопились и старались пристроиться если не рядом, то на соседних скамейках. Старики же не встречались совсем, словно в этом городе их никогда не существовало, а маленьким горожанам было совсем не знакомо слово «дедушка». Такое наблюдение сподвигло Андрея на тему: «Город, в котором нет стариков», а куда они подевались? Наверное, войны, потом болезни, которые во многом зависели от злоупотребления спиртным, потом курение: «Курящие старики долго не живут», – мелькнула в голове мысль, – а ещё тяжкий ежедневный труд, но опять же не все мужчины в их городе были заняты тяжёлым физическим трудом. Нет, пожалуй, это для меня слишком сложно», – решил литератор и начинающий летописец города, в котором он собирался прожить долгую и счастливую, надо полагать, жизнь.

Иногда к Ветлицким заходил Старцев. После побоища в «Лотосе» собкор чувствовал себя слегка виноватым. Не позвони он им тогда, сообщив о событиях, разворачивающихся в кафе, то вряд ли с Валентиной случилось бы нечто подобное и она так неожиданно не раскрылась бы перед Андреем. Хотя здесь больше Купцов виноват, это он привлёк их к опознанию трупов, а один из так называемых «трупов» до сих пор где-то поблизости скачет, причём весьма опознанный.

Словно чувствуя свою вину перед мужем, Валентина вела себя тише воды ниже травы, впрочем, она и прежде не очень-то показывала характер. Ветлицкому было жаль это безропотное существо. Как-то так получилось, что уже давно они потеряли самых близких родных. Кому пожаловаться, перед кем преклонить колена, даже денег стрельнуть до получки и то не у кого. Пока жива была бабушка Валентины Дмитриевны, она время от времени отделяла от своей скромной пенсии чисто символические суммы, которые большой роли в их семейном бюджете не играли, и всё-таки это была поддержка, какая-никакая, а поддержка, больше моральная, чем материальная.

Воспоминание о бабушке жены сразу вызвало и другое, что это в её квартире обосновался Петруха Першин. Квартира эта стала невольной свидетельницей любовных утех Валентины и её первого мужа, их так внезапно вспыхнувшей взаимной страсти.

Чувство жалости у Андрея проходило и приходило чувство обиды, чувство обманутого мужа, мужчины, следовательно, типичного рогоносца. До сей поры выступать в данной роли рефлексирующему провинциальному литератору ещё не приходилось, хотя сам он не единожды наставлял рога довольно-таки гордым и самостоятельным особям мужеского пола. Осознание такого факта как бы уравновешивало поведение неверной жены по отношению к опростоволосившемуся мужу. Иногда Ветлицкому хотелось всё бросить и уйти от жены, но куда и к кому, поэтому приходилось мириться со сложившимися семейными обстоятельствами и делать вид, что вообще ничего такого не было.

Сеансы у психотерапевта ощутимых результатов не приносили. Валентина как однажды потеряла себя, так больше и не нашла, оставаясь на грани прошлого и настоящего.

Правда, врачи никаких существенных отклонений от нормы в её организме и поведении не находили, но Андрей чувствовал, что надлом в её душе всё-таки произошёл.

Бюллетень закрыли, и Валентина Дмитриевна снова вышла на работу, к своим ученикам, к их весёлым и не очень тетрадям, постепенно сживаясь с заданным ритмом жизни: с еженедельными планёрками при директоре школы, отчётами о посещении квартир учеников, собеседованиями с родителями этих недорослей, которые изворачивались как могли при каждом удобном и неудобном случае, с выматывающими душу педсоветами и, конечно, мероприятиями к знаменательным и важным датам. Нагрузка получалась солидною, и если приплюсовать сюда постоянное осознание, что где-то есть обозлённый друг её первого мужа, который, конечно, не упустит случая поквитаться если не с Валентиной Дмитриевной, то с её сожителем, отнюдь не прибавляло уверенности и спокойствия.

6

Учительница литературы и русского языка худо-бедно приспосабливалась к ритму жизни, оставалось и Ветлицкому своим репетиторством заняться. Пора хождения по так называемым инстанциям подходила к концу, за это время они порядочно поиздержались, а клады в искомых схронах ушли глубоко в землю, как пошутил при очередной встрече Старцев. Он не мог забыть бесславной истории своей «ласточки», только от его стенаний ничего в лучшую сторону не менялось, хотя вишнёвого цвета кузовок многострадальной «Нивы» медленно наполнялся нужным содержанием.

– Я теперь полицейским перестал доверять, простое дело не могли разрулить! – возмущался собкор «Енисея» после планёрки в редакции газеты. Магдалена Георгиевна, в лице главного редактора, выражала сочувствие ценному кадру, но выше линии своей финансовой ограниченности прыгнуть не могла.

– Ничего, Герман Николаевич, больше половины простых смертных не имеют личного транспорта, – успокаивала она собкора. – Нарушений дорожного движения значительно меньше. Сам-то за рулём не единожды небось правила нарушал, подвергая опасности свою жизнь и жизнь мирных пешеходов?

– Ни мирных, ни военных вовсе не подвергал, как ты говоришь, Магдалена, – возражал начальнице Герман.

– Так и не подвергал?

– Как на духу говорю, что от меня вреда общественному порядку не наблюдалось. Теперь хожу безлошадным, и всё благодаря этому уголовнику Кротову, – изливал обиду, пользуясь благодушием Сунцовой, расчувствовавшийся собкор.

– А что, Герман Николаевич, твои сыщики сняли запрет на полное освещение событий в «Лотосе»?

– Да шут их поймёт, специально не узнавал, но финала эффектного не получилось. Крот пока на свободе порхает.

– Вот и фунт изюму. Ловили, ловили, деньжищ бюджетных под эту бестию ухлопали немерено… Один рейд вертолёта чего стоит.

– Вертолёт у них был из попутных, чего-то там гидрологи в тайге измеряли. Купцов и присоседился со своим следственным экспериментом, вот и дохимичил, что Кротов сбежал.

– Следовательно, подписку о неразглашении он с тебя не снял?

– Да не ясно.

– Законы жанров у нас разные. – Магдалена потянулась к пачке сигарет. – Тебе не предлагаю, знаю, что не куришь.

– Впору и закурить. – Старцев с тоской посмотрел за окно, словно предполагая, что, стоит лишь хорошенько присмотреться – и в просвете оголившихся тополей редакционного сквера обозначится вишнёвого цвета его «ласточка».

продекламировал, как заклинание, он хокку из японской поэзии. – Из всего только сорная трава осталась. – Собкор махнул рукой и вышел из кабинета.

После ухода Старцева Магдалена подошла к книжному шкафу и достала с полки томик японской поэзии. Она, как и всякая женщина, была в меру сентиментальной, но, став главным редактором республиканской газеты, тщательно скрывала эту черту своего характера от окружающих за напускной строгостью и неприступностью. Впрочем, однажды друг собкора Андрей Ветлицкий чуть не соблазнил её на «подвиг» во имя любви, поприжав на лестнице в драмтеатре перед каким-то важным не то совещанием, не то конференцией. Она потом не раз вспоминала его горячие, нетерпеливые ладони на своих давно забывших мужские прикосновения ягодицах. Кажется, махни она тогда рукой на занудное совещание, уедь с Андреем домой, отдайся ему безоглядно, возможно, и жизнь её потекла бы по иному руслу. Магда тогда подавила в себе то минутное, почти нестерпимое желание – и вот… осталось только листать томик чужой поэзии, наслаждаясь изъяснением чувств давно ушедших из жизни людей далёкой эпохи.

Магдалена открыла страничку со стихами поэтессы Тиё. Сколько раз она перечитывала так волнующие редакторшу строки, сколько раз плакала над описанием горя матери о смерти маленького сына:

Она тоже когда-то потеряла сына, а с этой потерей и любовь близкого человека, оставив ей только работу, работу и работу. Подавив в себе всю лирику, она подошла к рабочему столу и в рассеянности перелистала заметки Старцева о всех его похождениях, которые тянули уже на целую книгу. Правда, конец этой истории ещё достаточно не прорисовывался, и нужно либо что-нибудь придумывать, либо ждать развязки. «В любой работе недостатки и промахи недопустимы, газетчик может неосторожным словом ранить человека, учитель – ученика, но больше всех, – подумала Магдалена, листая материалы Старцева о неудачном для силовиков побеге Кротова, – больше всех опасность для общества представляется в промашках правоохранителей, и правильно Герман возмущается. Надо бы его поддержать, как только случай представится, заострю этот вопрос на очередном совещании при губернаторе».