1

– Отец, отец, там, в копне, совсем странный человек. Лохматый и лежит.

Пожилой хакас, верней, шорец Мухас, отец девушки, пошёл за дочерью не торопясь, прихватив на всякий случай вилы.

– Где он, Тойна?

– Да вот же, в соломе, лицом вниз.

Мужчина отставил своё орудие обороны в сторону и наклонился над лежащим ничком человеком. Тот, словно кукла, позволил себя перевернуть.

– Однако совсем исхудала твоя находка. Однако в избу надо.

– Пить, – прошептал неизвестный.

– Пить просит, неси, Тонька, ему водички отварной.

– Я молока принесу, – крутанулась дочь.

– Молока не надо, воды надо тёплой, отварной. Желудок совсем пустой, может быть худо.

Незнакомец с трудом сделал два глотка.

– Ты чей, как сюда попал? – в присутствии отца осмелела девчонка. Чувствовалось, что она рада появлению хоть такого, порядком обросшего и в лохмотьях, молодого человека.

– Поведём его в избу, отец, накормим, а то у него, видать, язык с голодухи не шевелится.

Парень с помощью старика поднялся и с трудом поковылял туда, куда его вели. Усадив за стол, налили тарелку похлёбки.

– Сене, больше ему ничего не давай, – обратился хозяин дома к жене. – Хлеба не давай, мяса не давай, один сухарик давай. Размочи сухарь и давай, а больше не давай, потому как кишка за кишку завернуть может, а места в животе мало. Совсем худо будет.

По тому взгляду, который незнакомец бросал на еду, чувствовалось, что тот не ел много дней. Лицо его представляло чуть ли не маску дикаря: заросший многодневной, хоть и жидковатой юношеской щетиной, впалые щёки и обветренные, запёкшиеся губы.

– Как тебя звать, откуда ты? – приступала к незнакомцу та, которую отец называл Тойной. – Я Тойна, значит Тоня, по-вашему, а ты кто?

Наконец до чужака дошло, что девушка интересуется его личностью.

– Я не помню, – собравшись с силами, произнёс парень.

– Как это ты не помнишь, может, ты беглый какой? Здесь и городов поблизости нет, да и посёлков – тоже. Как тебя звать?

Парень силился хоть что-нибудь вразумительное ответить, но только кивал головой, словно соглашался со всеми предположениями окружающих.

– Его поди били, шибко-шибко били, – ощупывая голову пришлого парня, предположил старик. – Его били, а он убежал.

– Тебя били? – продолжала приставать с расспросами та, которую назвали Тоней. Мать её тоже пыталась вставить что-либо от себя.

– Да вы приведите человека в божеский вид, накинулись две любопытные сороки. Человек из тайги к нам пришёл.

– С чего ты взял, что из тайги?

– А как же, одежонка у него вся рваная, в степи так не ухайдокаешься, видно, крепко за сучья цеплялся, и гнусом искусан так, что живого места на нём нет.

– Его подстричь надо, – предложила Сене, мать Тони, – и отмыть, да коросты той мазью смазать, которой мы овец лечим. Она хоть и для скотины, а полезная.

– Полезная, бесполезная, – ворчал старик. – Стригите тут без меня, а я пойду баньку подтоплю.

Когда старик вернулся за найдёнышем, тот уже был приведён в надлежащий вид.

– Однако на тебе живого места нет, – ворчал старик легонька протирая кожу молодого человека мягкой тряпочкой. – Ничего, заживёт, как на собаке, тогда мочалкой рогожной ототрём. Будешь как новый рубль.

– Кто я, где? – наконец разлепил губы молчавший до сей поры незнакомец.

– Хороший, однако, вопрос, – усмехнулся старик, – а документы твои где?

– Какие документы?

– Удостоверение личности, паспорт.

– Не знаю.

– Да ты, брат, харындас, по-нашему, себя не помнишь? Я думал, что такое только в кино бывает.

После стрижки на скорую руку и банных процедур стало ясно, что найденный у копны сена несчастный – совсем молодой человек, пожалуй, ровесник дочери Мухаса и Ксении, обихаживающих его людей.

– Ещё один прибыток, на нашу голову, – вздохнула женщина. – У овец окот, коровы с телятами блудят где ни попадя, а тут новые хлопоты.

– Не ворчи, старуха, тебе сам Господь Бог послал работника. Мне сейчас некогда его по городам развозить.

– С чего ты взял, что он городской?

– С чего, с чего, а ты одёжу его смотрела, городская одёжа и руки, только что пораненные малость, а не рабочие. Пускай пока живёт, а кто-нибудь к нам заедет по пути – и отправим куда следует.

2

Это их «отправим куда следует» затянулось надолго. Сергей, так назвали прибившегося к хутору парня, после неизвестной никому истории напрочь лишился памяти. Приютившим его людям некогда было вести следствие да и копаться во всей этой истории не было нужды.

– Ты корми его, мать, покрепче, может, и отойдёт. Да и рабочие руки сейчас нелишние, то сахман, ягнят с матками выпасать надо. Пусть Тойне помогает, а там и сенокос подойдёт. Мужская хватка – не ваши женские руки. Совместные дела крепко сдружили молодых. Бывает, Тойна заскочит в дом: «Где Сергей»? или молодой человек встретится с кем-либо из старших: «Где Тоня?» Так и ходят друг за дружкой, а тут стрижка овец подоспела. Сергей скоренько научился ножницами орудовать, всё-таки мужская сила с женской не сравнится.

По-хорошему говоря, дружить им было некогда, в степь ходить, на закаты вечерние любоваться. Природа постепенно, исподволь подгоняла их под себя. Когда сахманили, Тоня, показывая дикие травы Сергею, хитро щурилась:

– Я много трав знаю, бабушка была известная травница. Будешь отвары пить – память вернётся. Вот смотри, чабрец, или богородская трава. Он теперь уже отцветает, но им жилища обкуривали, злых духов изгоняли, а если подушку травой набить, спать будешь, как убитый.

– Да я и так на отсутствие сна не жалуюсь, только голова болит.

– Может, ещё пройдёт, ты пей травки, которые тебе мама запаривает. Здесь, по степям, тысячелистник беленькими такими цветочками цветёт, в корзиночках, а листьев у него на черешках и в самом деле тысячи, ещё подорожник целебный, для ран первое лекарство, в день затягивает. Молодой человек соглашался, вроде до него и в самом деле доходило сказанное Тойной.

За обедом, тыча вилкой в отварную картофелину, со смехом спрашивала, как по-нашему картошку зовут, и, не дождавшись ответа, говорила, а зовут её «яблах», или «чаблах», потому что на яблоко похожа, правда? Раньше у шорцев да и хакасов многие фрукты были в диковинку, а то и совсем никаких не было, оттого такие слова, как лимон, груша, виноград, тыква, так и произносятся.

– Тыква-то, наверное, была? – удивлялся Сергей.

– Ячмень был, пашеница была, так её и зовут у нас «пугдай», а толокно из жареного ячменя с молоком называли «талкан».

– Поди не очень-то вкусно? – сомневался парень.

– А это как приготовить, – смеялась Тонька и продолжала тараторить:

– Мучная каша на сметане – «потхэ», а кровяная колбаса – «хан». Ты пробовал когда-нибудь кровяную колбасу? Пальчики оближешь, а то её с гречневой кашей набивали.

Сергей сомневался, что ему пришлись бы по душе национальные блюда приютивших его хозяев, и, чтобы как-то уравновесить экзотику туземных блюд, приводил в пример изделие своего пищепрома – ливерную колбасу.

– Не пробовала? Эта колбаса больше для кошек подходит, а конфеты у вас делали?

– Конфеты? Нет, у нас вместо конфет шарики с молотой черёмухи катали, сладкие такие шарики, медовые и на масле, настоящая вкуснятина. По-нашему «нымырт хаях». Я, когда маленькою была, у бабушки попрошайничала, а бабушка строгая, если напроказничаю, то никаких конфеток из черёмухи, а чтобы я отстала, говорила, что такое вкусное блюдо обязательно на поминки подавали. Я спрашиваю: «На поминки – это когда?» – А она в ответ: «Вот помру, тогда узнаешь». Бабушку нашу «пуга» закатал.

– Кто-кто?

– «Пуга» – значит бык, был такой баловень. Его дед приучил между рогов чесать, а он от этого и сдурел, ото всех требовал, чтобы его ублажали. Бабушке некогда было этого буяна умасливать, вот он её и закатал по земле до самой смерти. Я тебя, Сибдей, буду по-нашему учить говорить, у нас язык простой, лёгкий, ты скоро научишься.

Паренёк только улыбался, всё откладывая изучение языка на потом.

Ксения с дочерью подогнали одежду Мухаса под фигуру Сергея, кое-что пришлось перешить, а старик как-то встретил в отлучке знакомого охотника и наказал ему, что прибился к ним парень, сам себя не помнит и вроде не притворяется. Охотник пообещал сообщить куда надо, с тем всё и кончилось.

– Надо бы тебе, Сибдей, в город ехать, – сказала Ксения, а Тойна в слёзы. Мать только головой покачала, но к дочери стала присматриваться повнимательнее. Сене понимала, что они с Мухасом уже в годах и пора бы Тоньке заводить детей, только где их здесь, в их кобыльем углу, заведёшь, а поэтому была совсем не против того, чтобы молодые сошлись друг с другом.

– Послушай, как им сходиться, если у Сибдея никаких документов нет, как у того кота Матроскина: только усы и хвост?

– Тебе-то откуда про этого матроса известно?

– Я у брата в Междуреченске по «ящику» смотрел, познавательный такой.

– По-моему, у Тойны и без свадьбы документ от Сергея прёт в животе.

– Всё в хозяйстве прибыток, – вздыхал старик. Тойна у них была последышем, из пяти братьев и сестёр одна с родителями осталась, до девятого класса в интернате для хуторских ребятишек училась. Скучала по дому, по родной тайге и степи, по отцовской небольшой отаре, по телятам и прочей живности. Житьё в интернате до того ей опостылело, что продолжать учёбу вне дома не захотела, научилась за скотиной ходить.

– Пусть поживёт с нами, – решили родители, – хлебнуть мурцовки ещё успеет, – и мир для Тоньки сжался до пределов хуторской территории.

Отец, случалось, говаривал: «Живём на краю тайги, рядом Горная Шория, а мы, значит, шорцы. Мать твоя Сене, правда, русской крови в себя через бабку приняла, вот и вышло, что по вере мы русские. У матери брат где-то в Саянах живёт, звать Иваном, по отчеству Тимофеевич. Я его уже сколько лет не видел и мать твоя, Сене, тоже. Може, уже и не встретимся? Трудно было жить, кого куда судьба раскидала, вот и Тимофеевич через детские дома прокатился. Фамилию ему другую назначили, Плотниковым записали, а он ещё несмышлёнышем был, как у вас говорят: хоть горшком назови, только в печь не ставь. Ксения долго брата искала, уже и я помогал, но всё-таки дознались, Сене сильно переживала, поседела даже».

3

Только прогноз старого Мухася насчёт долгой разлуки сестры с братом не оправдался. Однажды под вечер к избе Дориных подъехал чудной автомобиль, и наружу вылез крепкий рыжебородый мужичонка, чем-то похожий на Сене – Ксению, мать Тойны.

Увидев брата, Ксения, а за ней и Тойна расплакались:

– Иван Тимофеевич, а я тебя уже и в живых не чаяла застать. Мухасу все уши прожужжала. Мы как бы и твой след потеряли.

– Это вы совсем ум потеряли, – заметил Мухас, узнавший в приехавшем мужичке заблудшего шурина, а тот достал деньги и рассчитался с водителем внедорожника.

Как только блестя лакированными боками и целым набором фар на бампере и капоте, чудо автомобильной техники укатило прочь, Иван Тимофеевич, тот самый егерь из кемчугской лесной дачи, друг Старцева, словно оправдываясь, сказал:

– Мир, сестра, большой, в нём потеряться не мудрено. Вышел на пенсию и решил вас проведать.

– Самое время, Иван, – заметил Мухас, – у нас твоя крестница, младшенькая, Тойна, себе мужика нашла, хотели свадьбу играть, да куда там, сам видишь, Тойна!

Девушка, видать, стесняясь своего уже хорошо выделяющегося живота, подошла к дяде и, осторожно обняв его, ткнулась лицом в рыжеватую, с проседью бороду.

– Ну что ж, родить – не водицы испить. – С этими словами Иван Тимофеевич достал пачку каких-то непонятных для стариков купюр и протянул Тоньке. Та ещё больше смутилась, а гость спросил:

– Жених твой где? Хотя какой он теперь жених, уже муж и отец. На кого загадала?

– Нам, Ваня, без разницы, чей бы бычок ни прыгал, а телёночек наш.

– Ясное дело – ваш, и где этот бычок?

– Да что мы у порога стоим, устроили гостю допрос с пристрастием, пошли в дом, теперь хоть комар и упал, а жигалки жалятся.

Дома Тойна, на удивление Ивана Тимофеевича, деньги мужу не отдала, а сунула матери, мужики же ещё раз крепко обнялись и стали пододвигаться к столу.

После, когда Сергей вышел, Иван Тимофеевич спросил свойственника:

– Чего зятёк такой нелюдимый? Больше молчит. Тонька вон какая болтушка.

– Да он память напрочь потерял, прибился к нам весь побитый, бессчётно дней по тайге плутал. Теперь уже поправился.

– Если памяти нет, значит, не совсем ещё в норму пришёл. Полечить бы надо, голову поправить.

– Где же в нашем углу лекаря такого взять?

– Голову ему я сам могу попробовать наладить и снадобьями нужными отпоить, не таких доходяг случалось выхаживать.

– Хорошо бы, коли помогёшь, братец, а то парень с виду справный, а в голове непорядок, опять же, не чужой он теперь.

– Ясное дело, не чужой, девке учиться надо, а вы в глухом углу просидели и девчонку возле себя нянькаете.

4

Иван Тимофеевич промучился с якобы Сергеем около месяца. Уже степь предгорий сбросила с себя весенний наряд, по низинам голубым цветом отцвёл ирис, по-сибирски – «пикулька». Мухас стал приносить из тайги вкусно пахнущую чесноком черемшу. Здесь её называли колбой. Витаминов в этой черемше был настоящий кладезь. Сене, мать Тойны, с недоверием и затаённой надеждой посматривала на лечебный процесс над зятем, но однажды, после очередного сеанса, муж дочери чётко и ясно выговорил:

– Сергей.

– Чего Сергей? – подпрыгнула Тонька.

– Сергеем меня звали.

Правда, начинающему обретать память молодому мужчине не очень-то и поверили. Посчитали, что привык к полученному наугад имени, вот и бластится ему, что Сергей, но, когда он ясно произнёс фамилию Лопухов, все удивились и обрадовались, только Иван Тимофеевич велел не торопиться, и когда новоявленный Сергей Лопухов, отдыхая на раннем покосе под навесом из берёзовых веток, вспомнил, что он ещё и студент, а учился в Красногорске, Тонька, которая уже вовсю готовилась стать матерью, спросила:

– Студент – это ладно, как дитё назовём?

– Не загадывай прежде времени. Ты сначала родь, а потом языком чеши, – оборвал её отец.

– Ладно, – ничуть не смутилась будущая мамаша, которая принесла им в жбане холодненького кваску, – пусть скажет, сколько будет семью восемь?

– Пятьдесят шесть, – отчеканил Сергей и вдруг засмеялся, обхватив жену за плечи. – Ты опять тяжести таскаешь?

– Ничего, пусть дитя закаляется, а то его ещё просто так и не вышибешь.

Сама же трусила и, когда пришло время рожать, уединилась с матерью в бане и вскоре оттуда послышался басовитый детский крик.

– Никак мужика нам Бог дал, – сказал Мухас и перекрестился.

Иван Тимофеевич после родов у племянницы тоже засобирался в дорогу.

– Куда ты, Иван, – сокрушалась сестра, – прямо лесной человек. Пожил бы ещё с месячишко, Сергея полечил.

– Да он уже здоровее вас всех вместе взятых, – отшутился Иван Тимофеевич. А парню сказал, отведя в сторонку: – Здесь банковская карта, тут вам на всё хватит, не сидеть же в этой дыре, вы молодые, а если ты студент, то и учёбу продолжать надо. Не вспомнил, где учился? Ничего, время придёт – всё вспомнишь, да племяшку мою не обижай.

– Её обидишь.

– Вот и лады.

После сеансов лечения у Ивана Тимофеевича к Сергею стали возвращаться картины прошлого, правда, во сне. Отрывочные и страшноватые: то плывут они с товарищем по какой-то реке, по сторонам нависают над водой тяжёлые скалы, то ночуют в палатке у слабо тлеющего костерка. Сергей выбирается из спальника и натыкается на незнакомых людей. Люди эти прямо зверски кидаются на ребят. Товарищ его, Сергей не может вспомнить ни его имени, ни фамилии, сразу падает, а Сергея долго бьют. Чего требуют, не помнит, знает только одно – бежать надо, да как друга бросишь? Потом словно кто подсказывает: «Беги, дурак, убьют ведь, а так спасёшься и, может, на выручку кого позовёшь». Кого в тайге позовёшь, бежать надо, бежать. И он бежит, ветки хлещут по лицу, по голове… Сон прерывается, а на следующую ночь опять за своё: двое угрюмых, озверевших людей молотят Сергея, он защищается, прикрывает голову от ударов… потом опять провал и снова он бежит по тайге: куда, зачем? В голове одна мысль – не убьют, тайга слопает, поглотит и косточки выплюнет на жухлую траву. Иван Тимофеевич, прознав про то, что зятёк кричит по ночам и от кого-то убегает, успокаивает сестру:

– Бежит, кричит. Пусть побегает, во сне к нему нутренная память возвращается, может, и своих супостатов вспомнит, если он их знал до этого, в чём я сильно сомневаюсь, а ещё запомни, когда человек сон видит, значит, организм исцеляется. Только я, Ксюша, не Господь Бог и много чего ещё не постиг в этой жизни, хотя и пожил немало. В путь мне собираться надо, не век же здесь вашу скотину караулить, а Сергей в свои города уедет, там хорошие врачи есть, подлечат…

– Куда же ты, Иван, столько не виделись, и уже покидаешь нас?

– Покидают – это когда на тот свет собираются, а я в большую жизнь, пора в нонешней теперь обустраиваться, а вашим я хороший куш на обустройство их нужды отделил, пускай только правильно всем распорядятся. И Сергей пущай за своим здоровьем следит, как это сейчас говорят, стресс перенёс немалый, кроме физического ещё и душевный. Приглядывай за ним, Тонька.

Наутро Иван Тимофеевич, прихватив харчей на дорогу, ушёл по лесной дороге, ключом в воду канул, а вскоре в жизни наших молодых произошли значительные подвижки.

5

Так же внезапно, как ранее, на хутор Дориных по лесной дороге прикатил Иван Тимофеевич, появился полицейский уазик. Старший лейтенант, казалось, проклял всё на свете, по крайней мере он всё ещё ругался, чуть ли не матом, выбираясь из машины.

– Куда вас, Дориных, занесло?

– Что случилось? – одновременно обрадовались и испугались отвыкшие от общения с внешним миром люди.

– А это я должен спросить, что случилось? У вас здесь обитает такой Лопухов Сергей Васильевич?

– У нас, а чего он натворил? – всплеснула руками мать Тойны. – Чуяло моё серденько, что не к добру этот пришелец нам.

– Ну, пожалуй, не так уж и не к добру, а, Герман Николаевич? – обратился полицейский к собкору «Енисея», это был тот самый Старцев, который вот уже больше года вёл журналистское расследование по делу о пропавших студентах.

– Представляешь, мне знакомый, да что там знакомый, одноклассник звонит, мол, если успеешь к завтрашнему утру в район Приискового добраться, там у вас эмчеэсовцы как раз собрались на учения, вот они и рассказывали о хуторе, на котором обитает один из студентов из Красногорска. Да, предположительно, тот самый, которого вы тогда на Шоше потеряли. – Герман прямо светился весь, пересказывая Ветлицкому всё расследование об истории убийства, как считалось, той истории, в которой они были частично осведомлены. – Купцов тоже активизировался, перехватив нас уже в Абазе. Это надо же, такая удача для прокуратуры – и сразу два «глухаря» прикрыли.

– Хочешь сказать «раскрыли», – Ветлицкий со знанием дела поправил друга.

– Пусть раскрыли. Студент этот собирался по-тихому слинять в Красногорск, ему учиться надо. Только какая там учеба: молодая жена, ребёнок, но главное здесь не в этом для нас, сечёшь?

– Пока ничего ясного. Нашёлся живой свидетель преступления в тайге, Купцову сразу повышение светит.

– Да не только в Купцове дело, там у них от нас сбежавший Иван Тимофеевич объявился.

– Так уж и объявился?

– Не знаю, так или этак, но только он жене этого студента дядей оказался. Представляешь, какой материальчик намечается, только бы Магда командировку подписала.

– Тебе, Герман, неймётся, лавры Василия Пескова не дают покоя. Как я понимаю, на том хуторе только двое пожилых людей остались и что они могут рассказать?

– Предположим, что ты прав, тем более я там уже был с полицией, когда этого студента обнаружили, а за семь вёрст киселя хлебать, или, как говорил мой дед, овчинка выделки не стоит, и всё-таки сенсационный материал налицо.

– Теперь-то ваши души успокоятся, хотя с чего ты, Гера, взял, что на хуторе Иван Тимофеевич подвязался, где хутор этих самых Дориных и где наш Плотников!

– Этот Плотников жене шорца Мухася братом приходится. Студент к ним прибился, говорят, что заросший и начисто его из памяти вышибло.

– Кто вышиб и при чём здесь студент?

– Ты, Ветла, всегда не дослушаешь, а ещё учитель, а учителям воспитанными полагается быть.

– Что, всё, конец повествованию?

– Кабы конец, так вот к этим шорцам, а точнее, к сестре хозяина хутора, приехал наш Иван Тимофеевич.

– Точно наш или предположительно наш?

– Не знаю, документы у него полиция не проверяла и студента этого беспамятного на заметку взяла, только он уже к тому времени в память вошёл…

– У тебя, Гера, как в сказке про Василису Премудрую и Иванушку-дурачка: то вошёл, то вышел, то Иван Тимофеевич, то Тимофей Иванович…

– Не желаешь слушать, не слушай, – обиделся вдохновенный Старцев.

– Да рассказывай дальше, пошутил я, пошутил.

– Шуточки у тебя, Ветла, какие-то людоедские. – Собкор хотел продолжать, и его прямо-таки распирало от желания поделиться новостью, только, всё время натыкаясь на подножки недоверчивого слушателя, журналист терял вдохновение и сбивался с заданного темпа.

– Ты будешь рассказывать дальше, или это у тебя уже конец?

– Приехал на хутор к сестре Ивана Тимофеевича, а племянница у него от этого молчуна уже в положении. Тот, конечно, удивился, мол, как да что, а те ему и поведали историю своего новоявленного зятя. Старик наш как истинный таёжник и целитель взялся голову править, а надо сказать, что найдёныш Тонькин заявился мало что голодный, но и весь побитый.

– Тонька – это кто?

– Да хозяйская дочь. Так вот стал наш егерь голову этому студенту править, память возвращать и травами его отпаивать.

– С чего ты взял, что это студент?

– Студент натуральный, он сам им об этом поведал, когда Тимофеевич его в память ввёл.

Ветлицкий недоверчиво покрутил головой:

– Прямо как в сказке.

– В сказке будет потом, этот паренёк – напарник того самого Логачёва, убитого в тайге, которого мы с тобой нашли под кучей валежника.

– Так сразу бы и сказал. – Андрей поморщился. – А то развёл антимонию на четыре акта.

– Да хоть на пять, знаешь, как Купцов обрадовался, когда этого говорящего студента нашёл, я тоже с ним был.

– Был, да сплыл, старче.

– Не совсем, буду детектив писать на тему: «Загадка таёжной речки».

– Возле речки только один Логачёв оказался, и какая же здесь загадка, чтобы на ней целую книгу отгрохать?

– Как какая? – Старцев ошарашенно посмотрел на Ветлицкого. – Это теперь нам почти всё ясно, а тогда кто убил, кого убили, где второй студент, где преступники? Тысяча вопросов.

Андрею стала надоедать въедливость друга, а тот вошёл в раж:

– Представляешь…

– Да что мне представлять, я сам с тобой был.

– У тебя, Ветла, отсутствует аналитический ум, ты можешь одно: выглянул в сад – и накарябал лирическую картинку, посмотрел на девушку – и запел соловьём, а здесь… – Старцев многозначительно поднял палец вверх. – Здесь нужно сначала создать интригу, озадачить читателя, а потом… бах!

– «И мимо», – как говорил Яшка-артиллерист в «Свадьбе в Малиновке».

– «Не спеши!» – там тоже так говорили.

Ветлицкий с недоверием посмотрел на Германа:

– Даже если Иван Тимофеевич сейчас предстанет перед тобой, то, выслушав такого речистого, как ты, отправит нас обоих куда подальше. Золотишко всё равно принадлежит ему, и нам этот старовер ничегошеньки не должен, даже машина, которую по таёжному бездорожью физрук бил, пока твоя благополучно ночевала в гараже, и то не наша.