1

Дело о погибших студентах не попало в разряд «глухарей». Слишком много людей крутилось вокруг этого убийства. Купцов перебрал его чуть ли не по букве на каждой строчке: при многочисленных и пространных показании свидетелей всё время на ум приходила фраза: «Лжёт, как очевидец».

Труп второго студента так и не нашли, хотя Купцов подозревал, что и не искал никто. За пропавшего без вести отписались родителям, что обстоятельства до конца не выяснены, но надежд терять не надо, в полицейской практике бывали случаи и посложнее. Зато с Логачёвым намного яснее, его убили из гладкоствольного ружья, скорее всего, из той двухстволки шестнадцатого калибра, из которой тогда ещё неизвестный мужчина, друг уголовника Крота, держал на мушке двух любителей таёжных приключений. Купцов без большого энтузиазма перебирал показания всех, кто находился в вертолёте МЧС, когда он вывернул к заварухе на отмели у реки Шоши.

– На планёрке у прокурора города Купцов хоть и со скрипом, но выпросил разрешение продолжить дело в связи со вновь открывшимися обстоятельствами, хотя бы то, что один из потерпевших, некто Ветлицкий, утверждал, что не далее как два дня назад он столкнулся в подъезде дома, где жил его ученик, с тем самым другом или подельником Крота, который стрелял в них у костра на речной отмели. При этом сам репетитор толком так и не объяснил, что его толкнуло заниматься репетиторством чуть ли не на другом конце города от собственного дома. Чувствовал Купцов, что всей правды не договаривает ему этот фантазёр. Возможно, привык видеть всё в романтическом свете, вот и городил огород, ходил вокруг да около, перестраховываясь, потому что натура у свидетеля была весьма и весьма трусливою. Отсюда и осторожность, и фантазии, не отличимые от действительности. Впрочем, про некого Петруху изложил более или менее внятно, и тут всё понятно было следователю Купцову, он опирался здесь не только на свою прокурорскую интуицию, но и на немалый опыт. Ветлицкий боялся за свою шкуру, понимал, что знакомства их на речной отмели и в подъезде пятиэтажного дома хоть и были мимолётными, но их вполне хватило, чтобы запомнить друг друга.

2

Как только Ветлицкого стали вызывать в прокуратуру, Валентина Дмитриевна поняла, что её теперешний муж сдаст Петруху с потрохами, и устремилась на поиски первого супруга. Где его искать, она не знала. Ясно было, что на первую квартиру он не заявится. Эта теперь уже как бы «явочная» квартира прежде принадлежала умершей Валиной бабушке. Соседки и по сей день помнили старушку с книжкой на лавочке. Эту свою любовь Софья Константиновна привила и внучке. Та закончила филфак института и уже преподавала в школе, когда бабушка тихо скончалась здесь же, на лавочке возле своего дома, опять с книгой в руках.

Всё бы ничего, как и полагается по течению неспешной и бренной жизни, но дальше у любимой и единственной внучки жизнь пошла не по бабушкиному хотению.

С Петькой Першиным, приблатнённым парнем, Валя Стогова познакомилась в местном клубе «Автомобилист», который функционировал в те времена на окраине города. Тогда город можно было назвать столицей шоферской братии. В городе было несколько автомобильных предприятий. Через Абазинск шла бойкая торговля с Тувой, теперь её больше называют Тывой, с Красногорским краем и самим Красногорском, а интенсивнее всего с близлежащим Магинском. У шоферов был свой клуб, свой джаз-оркестр, которым руководил выпускник местного музыкального училища Юрий Иванович Горюнов, парень видный, саксофонист, кумир городских девчонок и местной окраинной шпаны. На танцах частенько случались драки. Побить могли любого, а музыкантов не трогали, это была как отдельная, почитаемая каста. Так вот Юра Горюнов, который ещё приходился какой-то далёкой роднёй Валентининой бабушке, и познакомил Валю со своим другом Петькой Першиным, или просто Петрухой. В тот вечер Валентина пришла со своей подругою Раисой. Юрка сразу на Раю глаз положил, как это в песне про девчонку с таким именем: «На «Форде» том работала Рая…». Подружка работала не на «Форде», а как и Раиса, в школе только преподавала биологию, что не помешало им с Юркой быстро найти общий язык, а Вале, куда деваться, достался шалопут Петруха. Знать бы, что в жизни всё пойдёт нараскосяк, после, как её муженёк сдружился с местным баламутом Колькой Кротовым. Времена, надо сказать, были мутные, их ещё потом «лихими девяностыми» называли. Каждый выживал как может: автомобильные предприятия банкротились одно за другим и пошёл наш Юрий Иванович гонять фуры с товарами из Владика, так по-свойски люди окрестили Владивосток, в Центр России, через Урал и далее. Тогда на трассах рэкет процветал, на каждом отдельном участке дороги своя банда руки грела. Юрий Иванович от этого беспредела уставать стал, и решили они с Раисой своё, менее прибыльное, но всё же доходное дело начать, тем более товарные базы в окрестных городах от Иркутска до Новосиба были им знакомы, а у Валентины с этим беспутным Петрухой ничего хорошего, тем более делового, не намечалось. Сначала Першин и Кротов с местных торговых точек дань собирали, а после, когда в милиции стала порядок наводить, переквалифицировались в охранников, бизнес Левашова и Пулькина охранять или окучивать, теперь уже и не разберёшь. Охраняли, охраняли и достукались, что всю тёпленькую компанию отправили в места не столь отдалённые. Валентина с Петрухой развелась, чем тот не очень-то и опечалился, а как только «деловые» положенный срок отмотали, опять взялись за старое.

У Петрухи всё-таки чувства к прежней жене не совсем угасли, а та хоть и пыталась наладить новую жизнь с Ветлицким, но поставить на место своего первого мужа или не смогла, или не захотела. Вот и допрыгалась, а вроде уже самостоятельной женщиной слыла, учительницей родного языка и литературы. Возможно, любовь к словесности и сбила её с панталыку, когда она приглядела учителя русского языка на весьма ограниченной преподавательской ставке, зато Ветлицкий слыл поэтом, первый свой сборник издал в Красногорске и в местном «Енисее» регулярно публиковался. На «часы» из пригорода в городскую школу ездил, а как с Валентиной сошёлся, стал репетиторством подрабатывать. Только денег жена поэта не видела, то на один сборник ушли, то на другой. Гонорары из журналов, в которых Ветлицкого печатали, текли очень тоненьким ручейком, а потом и совсем прекратились. Наметилось было шикарное издание, спонсором которого выступал Ашанин Сергей, его магинский земляк, Ветлицкого тоже пригласили принять участие со своими стихами, но как-то так, вскользь, а у него уже приличный роман «По кругу любви и печали» вырисовывался. Вот и послал он редактору-составителю Сашке Жёлтышеву отрывок из этого романа сибирской прозы, а тот стишата, собранные впопыхах, поставил, как дыру заткнул в первом громком издании альманаха, и на этом участие Андрея в «Приенисейской Сибири» закончилось.

– Альманах потом до Москвы протащили. Сама Мирра Нестеровна за свою крепкую подборку стихов премию получила известного литератора Искандера. Жёлтышева, правда, совесть не то что мучила, но как-то напоминала о прозе абазинского поэта, и он то «Свидание в Жиндарёвке» в региональном издании красногорского журнала опубликовал. В журнале этом у Андрея было с десяток публикаций, и здесь никто Америки не открыл, только когда Ветлицкий пожаловался Мирре, какой, мол, этот редактор-составитель жох, она, потупив глаза, сказала: «Здесь, пожалуй, не Сашка виноват, а я. У красногорцев договор был, из нашей республики никого без моего ведома не давать».

Валентина Дмитриевна, узнав про историю печатанья, а скорей непечатанья мужа в новом альманахе, заметила: «Тебя специально подставили, не предупредив, что стихи нужно тематической подборкой давать».

Ветлицкий вспомнил, сколько Мирра Нестеровна с ним возилась, сколько крови себе и другим попортила, заступаясь за молодое дарование, и с мнением Валентины не согласился.

– Мирра Нестеровна сильный поэт, и премию ей вполне заслуженно дали.

– Все вы сильные, – слабо огрызнулась Валентина, – а главное – оказаться в нужное время и в нужном месте. Твоё время, Андрей, так и проскачет мимо. Ты ведь тоже когда-то надежды подавал, и немалые, недаром тебя Роман Лунин от Красногорского края на совещание молодых литераторов в Москву отправлял, и ты там среди лучших по Союзу оказался, если не врёшь?

– Я вру? – возмутился Ветлицкий. Отчёты в «Литературке» были, а первую книжку стихов «Дни осени» мне кто – дядя издавал? В Москве мне сказали, если Красногорское книжное издательство откажется, мы вас в «Молодой гвардии» издадим, и вторую, «Светлые леса», тоже красногорцы вскоре выпустили, а после второй книги тогда в Союз писателей принимали, – разошёлся Андрей, он даже пот со лба стёр, хотя потливости за собой не замечал прежде, так разволновался, вспомнив удачное свое восхождение на Парнас.

– И что же ты не вступил, если твой Лунин все бумаги прислал: «Вступай, наше молодое дарование, в СП, и твори сколько вздумается, но уже под эгидой такой почтенной организации?»

– Ещё в первом случае надо было написать Жирмунской Тамаре Александровне, которая вела наш семинар поэзии вкупе с Долматовским, что не издают мою первую книжку, тогда она вышла бы в Центре, а это далеко не краевое издательство. Здесь я прошляпил, да и текучка школьная затянула, а Роман Харисович меня тогда в Красногорск переманивал, говорил: «Перекантуешься с годик в общежитии – и квартира, считай, у тебя в кармане.

– Так уж и в кармане? – не поверила Валентина, считая всё это плодом фантазии новоиспечённого мужа.

– Да не так… уж. Красногорские молодые тогда все получили, менее продвинутые – в «хрущёвках», а более заслуженные – в Академе и Студгородке. Возьми хоть Успенского Мишку или Александра Ивановича Астраханцева. Это он сейчас только по имени-отчеству именуется, а тогда просто Сашка, и мои земляки Третьяков с Щербаковым… что и говорить, упустил жар-птицу из рук, теперь вынужден перед рядовыми чиновниками из Минкультуры унижаться.

– Правильно, так тебе и надо, посланцу красногорской литературы. Зависть пока ещё никто не отменял.

– Да тут не только зависть, тут ещё и страх своего тёпленького места лишиться. Я когда роман написал «Фикус Бенджамина», то одна из функционерок Марина из Минкульта подкатилась этакой доброжелательницей, мол, дай, Андрюша, рукопись почитать, только свой первый, черновой, экземпляр. – Андрей вспомнил, как он, по выражению Шукшина, «разлысил лоб» и «нате вам, пожалуйста», а сам понимал, что в черновике он слегка переборщил в отношениях между мужчиной и женщиной. Переборщил, и в чистовом варианте самые «конфетные» места вымарал… эта дамочка рукопись втихаря в Дом творчества вернула, а мне при встрече как-то вскользь намекнула, что при их жизни за казённые деньги они такое печатать не будут. Она под свой отказ базу подвела, мол, морально-этически не выдержан, хотя знала, что роман давно выправлен и имеет вполне правильный, с любой точки зрения, вид. Потом, правда, закрутились. «Толстый» по объёму, мол, а каким роман должен быть, если не толстым? Предлагали его по частям печатать. – Ветлицкий снова с надеждой посмотрел на жену, ожидая если не одобрения своему монологу, то хотя бы сочувствия.

Но Валентина не пошла на поводу у раздухарившегося мужа.

– Ты поосторожней по городу крутись. Снова Крот сюда вернулся, правда, бородёнку и патлы отпустил, полагая, что менты его не вычислят. – Валентина с сожалением посмотрела на своего нового мужа-литератора. – Для тебя и Петрухи за глаза, а с Кротом они такого-то в два счёта уделают.

– Хочешь сказать «уконтрапупят»?

– Что хотела, то и сказала. Да, кстати, Раю Горюнову встретила на рынке.

– Торгует?

– Не торгует, продукты на поминки закупала. Её Юрий Иванович скончался. Завтра похороны. Пойдём проводить в последний путь музыканта нашей молодости?

– Да ты что? – На Ветлицкого подуло холодком. – Говорил я ему, бросай курить, Юрий Иванович, а он мне, мол, за рулём засыпаю, а сигареты помогают развеяться. Я как знал, помнишь, стихи ему посвятил «Печальный саксофонист». – И Ветлицкий стал рыться в своих записных книжках. – Вот, слушай, нет, лучше сама читай, как-то сразу так накатило. Ему и лет-то было немного старше меня…

Валентина взяла протянутую ей записную книжку мужа:

Видя, что Валентина вот-вот расплачется, Андрей нарочито грубо спросил:

– На похороны пойдём?

– Я пойду, – выдавила из себя жена, – а ты как знаешь, там же Петруха может быть, они с Юркой когда-то дружили.

– Да видел я твоего Петруху, знаешь где?

– Знаю и почти уверена, что струсишь.

– Он сам сейчас ото всех прячется. Купцов полагает, что убийство студентов в тайге – их рук дело. Так что не только ты своим бывшим интересуешься.

От этих слов Валентину как-то странно передёрнуло, но с годами приобретённая привычка сдерживаться не подвела её и на этот раз.

3

На похороны Горюнова собралось много народу, что, несомненно, было на руку как Кроту, так и Петрухе. Пришли его бывшие сокурсники по музыкальному училищу и друзья по джаз-банде из клуба автомобилистов. Опробуя инструменты и подбирая тональности, музыканты время от времени нарушали тишину пронзительными, хотя и приглушёнными, звуками. Валентина сразу подошла к своей безутешной подруге, так неожиданно в одночасье ставшей вдовой…

Ветлицкий позвонил Старцеву и поделился своими опасениями насчёт встречи с Першиным и Кротом. Герман как-то неуверенно стал подбадривать друга, в конце концов спросив:

– А вообще ты зачем попёрся на эти похороны?

– Так Горюновы вроде как друзья Валентины.

– Горюновы и Першину с Кротовым тоже друзья… – Помолчав, добавил: – Юности магинской. Так что появление их на похоронах близко к нулю. Можешь смело разделить горе своей супруги и семьи почившего в бозе.

Слегка подбодренный таким советом Ветлицкий уже смелее поднимал голову, даже пытался делать скорбным лицо, но страх столкнуться с бывшим Валентининым супругом пересиливал всё его бодрячество. Купцова тоже в числе провожающих Андрей не обнаружил. «Спят сыщики, отсиживаются по кабинетам, всё ждут, когда дядя за них работу сделает, – думал не единожды потерпевший. – Два фраера, да каких там фраера, настоящих убийцы под носом, можно сказать, ходят, а служителям Фемиды и дела нет.

Когда стали загружать гроб в катафалк, музыканты наладились со своей скорбной музыкой, толпа, конечно, двинулась за погребальной «газелью», в это время сзади кто-то положил руку на плечо Ветлицкого, и он обернулся. Всего в полуметре на него смотрело ничего не выражающее лицо Петрухи, хотя Андрею смиренным оно не показалось. «Надо было мне поближе к Валентине держаться, – мелькнула трусливая мыслишка у провожающего. – Сейчас сунет финку под ребро – и ищи ветра в поле».

Только Петруха орудовать финкой не стал, скорее всего, это вовсе не входило в его планы. Он слегка приобнял Ветлицкого, и со стороны эта парочка смотрелась, как два скорбящих об утере товарища.

– Что, охотник до чужого добра, – спросил он Андрея, – своего-то ещё по жизни не нажил?

Ветлицкий вздрогнул и попытался освободиться от «дружеских» объятий.

– Не дёргайся, а хоть здесь побазарим, как фраера.

– Не о чем мне с вами разговаривать! – «Охотник до чужого добра» снова дёрнулся.

– Ладно, – убрал руку с плеча перетрусившего литератора Петруха, – не хочешь по-пацански – с тобой Крот по понятиям разберётся. Ты зачем в прокуратуру, как на работу, шлындаешь, наверное, что знаешь и чего не знаешь выложил. Фоторобот не западло составлять?

Ветлицкий брёл, как бычок на заклание, но всё-таки изредка взбрыкивал.

– Кому этот фоторобот нужен, у Валентины все твои фотографии сохранились. Как реликвию драгоценную хранит, только что не молится, – приврал от себя Андрей.

– Выходит, она их к «следаку» не носила?

– Её никто и не вызывал в прокуратуру.

– Нормалёк. Ты вот что, передай ей, сам я, походу, светиться возле не буду, да и не до меня ей сейчас. – Петруха в очередной раз оглянулся по сторонам, хотя не видно было, чтобы он кого-то боялся. «Обнаглели сволочи», – подумал пленник хамоватого собеседника. – Передай, чтобы фотки мои уничтожила. Они ей без надобности. Было и прошло.

Ветлицкий поднял голову, но Петруха так же внезапно исчез, затерявшись в толпе провожающих Юрия Ивановича, как и появился до этого.

«Ты смотри, он ещё и условия ставит, – мелькнуло в голове у свидетеля гибели двух студентов, хотя никто его сильно-то и не пугал, – чего им пугать, если надо пристукнуть, так и без того, чтобы брать на испуг, пристукнут».

4

При очередной встрече с Купцовым Андрея так и подмывало спросить, мол, как же это получается, что убийцы разгуливают по городу, а надзорные органы и ухом не ведут, но, понимая, что со «следаком» шутки неуместны, Ветлицкий смолчал. Зато дома, с нетерпением дождавшись возвращения Валентины из школы, всё-таки решился выложить, весь, как на духу, разговор с «ейным хахалем».

Жена тоже ехидно улыбнулась:

– Долго же ты терпел, а про то, что Петр велел фотографии с его личностью уничтожить, так я их уже давно в «мусорку» выбросила.

– Как это ты решилась, такая трогательная память, за подобные действия и привлечь могут.

– Меня не привлекут. – Валентина жалостливо посмотрела на мужа. – Я не улики уничтожала, а с прошлым нити рвала. Письма, фотографии – баловство всё это.

– Для тебя баловство, – вскипел Ветлицкий, – а для следствия большая подмога.

Убедившись, что Валентину перевоспитывать поздно, Ветлицкий решил со Старцевым детальнее обсудить явление двух бандюганов перед народом. Тот, в отличие от Валентины, к появлению старых знакомых в городе отнёсся не на столько индифферентно.

– Ты, Ветла, вроде даже рад появлению этих отморозков в наших пенатах?

– Не больше твоего, полагаю, что разделка под орех нас обоих в их планы не входит.

– А что же тогда входит?

– Входит поиск хороших денег в полунищем городе.

– Ничего себе полунищий, сто восемьдесят тысяч жителей, три вокзала, три рынка, больше десятка гипермаркетов, не считая ресторанов, кафе и прочих злачных местечек. Да, совсем забыл, пять отделений банков, а обменников вообще не счесть.

– Ты, старче, как «Википедия», только забыл добавить, что есть одно СИЗО, три отделения милиции.

– С чего три?

– А транспортная «ментовка» тебя уже не устраивает? К тому же всю охрану ведомственную и вневедомственную приплюсовать.

– Тогда и пожарников заодно.

– То-то уберегли тебя твои пожарники, когда хата в Отрадном горела?

– Не уберегли, – помрачнел Ветлицкий.

– Тогда нечего их считать. – И словно возвращаясь к началу разговора, Старцев спросил: – Ты про встречу на похоронах следователю рассказал?

– Что я, дурак, расскажи про Першина, придётся и Валентину в это дело впутывать. Не хватало повесить на неё новое ярмо.

– Тогда тащи его на себе и не ной, что всего боишься.

Старцев забыл, что этот монолог происходил в кабинете редакции «Енисея» и повысил голос, а спохватившись, приложил палец к губам.

– Опять вспомнил свои приколы, наверное, у вас здесь прослушки установлены?

– Бережёного Бог бережёт, Ветла. Мне, как говорил Шукшин, эти заморочки весьма и весьма не нравятся.

– Мало ли кому что не нравится. Против реалий жизни не попрёшь.

– Не скажи, Ветла. Это твои вирши, кажется:

Старцев улыбнулся.

– Дальше читать?

– Читай, если помнишь, или запамятовал?

– Почему же, хорошо помню. Их Солод, редактор бывший, в номер не пропустил:

Тут Ветлицкий уколол собкора:

– У нас же цензура Конституцией запрещена.

– У вас запрещена, а у нас на усмотрение редактора. Вот Магда сейчас стрижёт, как умелый парикмахер, а какая перестройщица была!

Ветлицкий вспомнил, как впервые появился со своими юношескими стихами в редакции «Енисея». На Магдалену и наткнулся:

– День был не по-осеннему холодный и, кажется, шёл снег. Да, снег, на мне ещё пальтецо ветром подбитое…

– А оно у тебя когда-нибудь теплее было? – Старцев с некоторой долей иронии посмотрел на собеседника.

– Дело не в пальто, это я просто конкретизировал, что зима уже наступала. Так вот я со стихами прямо к Магде тогда попал, а она, покуривая, стала насчёт происхождения моей фамилии интересоваться, а стихи ей были пофигу, к Лине Фёдоровне отправила.

– Правильно, тебя не Магда в газету по большому счёту ввела, а Лина, царство ей небесное и пусть земля будет пухом.

– Уходят наши старички, да что там старички, Юрий Иванович тоже поторопился, сердчишко подвело. – И Андрей чуть ли не уронил слезу.

– Ты, Ветла, с женой и её прошлыми связями чего решил делать? – Старцев пытливо посмотрел на собеседника.

– Валю я сдавать не намерен. Пускай Купцов своих оперов расшевелит, а то, выходит, мы фигурируем, как ни за что ни про что пострадавшие, мы же и ловить преступников должны?

– Не совсем «ни за что ни про что». Они почему нам на хвост упали? – Старцев опять понизил голос. Бандюганы полагали, что мы нечто ценное нарыли.

– Да, кстати, а ты, Гера, царские ордена пристроил из Ваньки Збруева захоронки?

– Хватился, – громко присвистнул Герман, забыв, что до этого он усердно шифровался, – как говорил Есенин:

– Богатая, однако, твоему деду шапка досталась, подороже, чем Мономаха.

– Не скажи, но дед, в общем-то, не жалуется.

– А со мной ты, Гера, поделиться не подумал? Всё-таки вместе по тем горам штаны рвали.

– Поделиться? Да моя как вцепилась в деньги, я и сам не подозревал, что у неё такая хватка, а ещё спиногрызы… их тоже одевать-обувать надо, да и кормить всю ораву… Ты сам-то детьми обзаводиться думаешь? Валентине тоже давно пора, не девочка уже.

– Не думал как-то об этом, – потупился Ветлицкий. – Действительно, года бегут, спохватишься – и стакан воды подать некому.

– Правильно соображаешь, как твой Роман Лунин говорил:

– Не знаю, поговорить надо с Валентиной, кстати, у самого Лунина детей не было. Галя, жена его, сидела сиротой у гроба, плакала в одиночестве. Народу много было, и похоронили его на «Аллее Славы» в Красногорске, на Бадалыке… только что с того, теперь редко кто вспоминает, хоть и человек был хороший. Заместитель губернатора по культуре. Успел вовремя, теперь в Красногорске собираются крематорий строить, так что в банку запечатают – и прости прощай.

– Что-то много они там строить собираются.

– Много чего?

– Тёмный ты человек, а для строительства метро уже оборудование завозят.

– Они уже однажды завозили, а воз и ныне там.

– Да брось ты ныть, Ветла. С детьми решать надо, можешь Петьку Першина попросить, у того гены хорошие, породистый, собака, и характер не чета твоему, сынок получится что надо!

– Всё шутишь, а мне не до шуток, Гера, сейчас правда не время.

Старцев вновь с сожалением посмотрел на собеседника:

– Не время, а когда ваше время наступит, тогда будет поздно такой вопрос решать.

На этой тоскливой ноте и расстались. Старцев наладился в типографию, а Ветлицкий, как невольник, побрёл домой. Настроение ему собкор испортил окончательно, ещё про детей от Петрухи намекнул, лучше бы за своей женой смотрел, а то детей наплодил, а от кого они – тоже большой вопрос, хотя Натаха, женщина порядочная и авантюристу Старцеву она не пара, тот и сам понимает это, изо всех сил пытаясь зашибить лишнюю копеечку, только деньги с неба не падают. «Вот пальто старым попрекнул, можно подумать, что сам, как министр, одевается, надо бы, при случае намекнуть Герману на его безалаберность и неумение организовать жизнь своей семьи, хотя лучше такие нотки в собкоровской душе не задевать, а то опять в какую-нибудь историю затянет».

5

Петруха с Кротом встретились… нет, не в ресторане и даже не в кафе или столовой. Чуть ли не по всему городу были расклеены их фотороботы, схожие с оригиналами, как портрет Льва Толстого с Александром Пушкиным, и всё же на нервы тем, кого ищет полиция, это действовало. Сидя в цехе заброшенного кирпичного завода, в простонародье «Кирпичиками», некогда чуть ли не хозяева города мучительно искали выход из создавшегося положения, а ещё пуще из лютого безденежья, в котором они оказались. «Этих кладоискателей трясти бесполезно, к Валентине – тоже безполезняк, какая у школьной училки зарплата, самой бы с голодухи ласты не склеить, у косорукого журналюги – опять голяк. Да, скорее всего, ничего они там не нашли, так, фуфло гонят. Кирка Левашова всё, чем её муж оделил, давно размотала, а рынки сейчас все под азерами, тоже запросто не наедешь. Остаются магазины и кассы». – Петруха выразительно посмотрел на своего подельника, и тот, словно прочитав мыслишки кореша, уточнил:

– Точно, кругом голяк. Обложили нас, Петруха, по всем правилам Уголовного кодекса, и заметь, кроме всего прочего шамать хочется, да где балабасами разжиться?

– Можно в кафешке раскрутиться и, не рассчитываясь, смыться.

– Вполне, а можно и под видеокамерой засветиться. Ничего в башку не лезет. Куда ни кинь, всюду клин… Знаешь, а у меня с этими «Кирпичиками» только самые добрые воспоминания.

– Шнягу гонишь?

– Ничуть. Мне было лет двенадцать; мать – алкашка. Вот мы и подрабатывали, пацанва – кирпичи сырые в печи затаривали и назад обожжённые майнали.

– Трудно небось?

– Майнать из горячей печи – да и сырые загружать на обжиг – тоже не мёд.

– А у меня батя правильный был. – Петруха сладостно потянулся. – Жалел меня, всё пытался воспитывать.

– С чего же ты таким неправильным вырос?

– Батя нас бросил, вот и весь коверкот. Мать говорила, что я весь в отца.

– Тоже Вальку бросил…

– Базара нет, пойдём к Валентине, если до сих пор не сдала, то и сейчас не выдаст, накормит – уже хорошо, а там видно будет.

«Ловцы за счастьем» доловили его, что рады были хоть какому закутку, куда можно было приткнуться. Шли по полупустынным улицам вечернего города и шарахались от любой тени.

– Да, Петруха, докозыряли мы с тобой, что даже в этом задрипанном Абазинске чувствуем себя как последние шныри, а помнишь песенку:

– Да-да, положение хуже губернаторского… – Петруха поглубже, почти до бровей, натянул на лоб свою кепку и только прибавил ходу.

– А пустит нас твоя Валька? – Крот испытующе заглянул в глаза своему спутнику, но тот промолчал и продолжал всё так же резко и торопливо вышагивать вдоль улицы. Похоже, намерения у него были самые решительные. Пустит – не пустит, куда им было деваться? Изредка на «Досках объявлений», а то и просто на фонарных столбах встречались бумажные листки с фотороботами припозднившейся парочки. Крот не выдержал и подпалил одно такое сообщение или уведомление, щёлкнув зажигалкой, но Петруха тотчас задул робкое пламя.

– Зачем лишний раз давать о себе знать? – посмотрел он строго на кента, Крот с готовностью согласился.

– Живут же люди, – только и процедил сквозь зубы Кротов, – пьют, хавают, девок щупают, когда захотят, а здесь мечешься, как волчара загнанный.

– Кто тебе виноват? – бросил в ответ Петруха, и больше они до самого Валентининого дома не перекинулись ни словечком.

6

Когда Ветлицкий увидел, кто стоит перед их дверью, подумал: «Хана мне, доигрался в благородство. Если бы сразу сдал Петруху, то и спал бы спокойно».

Видя, что Валькин муж ловит ртом воздух и не может выдавить из себя и ползвука, Крот сказал:

– Ты не дрейфь, пацан, Валентина дома?

– Дома, – только и выдал Андрей. Так ему хотелось, чтобы это был кто угодно, только не эти хорошо знакомые ему люди.

– Кто там? – отозвалась на непонятный шум Валентина Дмитриевна.

– К нам гости, – ничего не придумал лучшего Ветлицкий, отступая в сторону.

– Что-то поздновато для гостей, – но, увидев, кто пришёл, фыркнула: – Незваный гость хуже татарина.

– Ты кипеж не поднимай, – вполне миролюбиво отозвался Петруха. – Ночь перекантуемся и уйдём. Сама знаешь, обложили нас мусора.

– А вы такие чистенькие, невинные…

– Ты не прокурор, а мы не на допросе, – бесцеремонно располагаясь в комнате, буркнул Петруха и потом больше помалкивал, хотя какие могли быть разговоры? Гости, порядком оголодавшие, быстро уничтожили все хозяйские запасы и, кое-как разместившись на диване в тесноватой двушке, улеглись спать.

Ночь для Ветлицкого превратилась в нескончаемый кошмар, ему казалось, что вот сейчас кто-нибудь из пришедших подкрадётся к нему и… зарежет, да так, что и пикнуть не успеешь. Его одного, а возможно, что и с Валентиной, а избавившись от трупов, после будут жить в их квартире. На вопросы же соседей придумают что-либо, не вызывающее никаких подозрений в свой адрес. Время тянулось медленно и ночь казалась ему бесконечной. Ему хотелось разбудить Валентину. Как она могла спать, когда рядом храпят настоящие монстры?! Задремав, продолжал испытывать мандраж даже во сне. То ему снился Петруха с громадным ружьём, то Крот с топором, лезвие которого хищно сияло на солнце, то разом оба кидались на беззащитного жителя «хрущёвки», а все соседи выкрикивали из окон, что правильно, давно надо было этому «писаке» укоротить язык, расписался тут, ещё и по редакциям бегает. Не знаешь, чего ждать от него сегодня, а завтра и вообще – кошмар.

Чуть свет Валентина выпроводила «гостей» из квартиры.

– Сейчас люди на работу пойдут. Не хватало, чтобы они вас сфотографировали, таких красавчиков, а Ветлицкий подумал, что правоохранительные органы могли бы быть порасторопнее, хотя и его вина есть в том, что данные субчики всё ещё на свободе, и если у подъезда их дома остановится полицейский лимузин, то в первую очередь заграбастают его, скрытого врага создавшегося беспредела. Он уже совсем было хотел отдаться в руки правосудия, хоть тому же Купцову, но в последний момент всё-таки решил посоветоваться с Валентиной. Как-никак она тоже была не последней в сложившейся ситуации.

Подойдя к школе, он долго и нервно прохаживался у крыльца, привлекая внимание охранников, и если бы они его не знали, точно вызвали бы наряд.

Жена, выслушав сбивчивые доводы мужа, сказала:

– Не истери, но если ты решил, что тебя обязательно должны погубить, то самое благоразумное – это явиться с повинной к следователю.

– К следователю? Вот поймают твоих друзей, да каких друзей, если мы уже подельники. Ты хоть представляешь, что такое камера на ИВС или в СИЗО, понимаешь – хата, а ещё и зона есть: мужская и женская?

– Ну запел. – Валентина, словно подзадоривая мужа, сказала: – Мне ничего не будет, я отопрусь, скажу, что вы оба меня запугали.

– Как это оба, а обо мне ты подумала?

– Подумала, ты же знаешь, что такое ИВС, изолятор временного содержания, или как там у вас ещё, а о СИЗО тоже представление имеешь, хотя лично я разницы не вижу.

– На ИВС – нары, а в СИЗО – шконки, так спальные места называют.

– Чудненько, – продолжала подначивать жена. – Теперь знать буду.

– Нет, дорогуша, там ещё подследственные и заключённые есть. Такие же головорезы, как эти двое, ночевальщики.

– Если такие, как эти, то, видишь, ни с тобой, ни со мной ничего страшного не случилось.

Ветлицкому стало казаться, что на них уже обращают внимание прохожие, и он сбавил тон своих высказываний, скрывая от жены, как мытарили его по камерам следственного изолятора, пытаясь повесить чужие грехи, как отправили «на криминал» в Красногорске, и только честность тамошнего врача-психотерапевта спасла его от психушки. Ребята писали потом, что умер тот врач, и Ветлицкий посчитал своим долгом включить о нем стих в один из своих сборников:

Валентине всего не объяснишь, да и не нужно ей знать про мытарства магинского литератора. Хватит того, что с Петрухой натерпелась, да и до сих пор он её не оставил, хотя, если честно сказать, давно пора забыть про первую жену, тем более, по всему видать, не очень-то он ценит её любовь, и Валька та ещё дура. Вцепилась в этого уголовника, впрочем, пути Господни неисповедимы. Остаётся терпеть и нести свой крест.