1

Дело о пропаже двух студентов-второкурсников Технологического института всё ещё было не закрыто, хотя бы потому, что если на одного из убитых наткнулись наши горе-кладоискатели Старцев и Ветлицкий, то второй как в воду канул. Чьих это рук дело, тоже было не совсем ясно. Следователь прокуратуры Купцов Владимир Иванович, который немало попортил крови обоим искателям приключений, опять крепко присел на своего любимого конька, тем более, по сведениям из надёжных источников, те, кто приложил руку к этому грязному делу, осели в Абазинске и чувствовали себя в безопасности, хотя сказать, что в полной, тоже нельзя, тем более это один из них, некто Першин Пётр по кличке Петруха, на днях так неожиданно встретился в подъезде дома, где занимался репетиторством свидетель Ветлицкий.

У самого же, если так можно сказать о репетиторстве, частного предпринимателя чувство опасности обострилось, даже стало зашкаливать, после встречи с Першиным. Он понимал, что лучший выход – это пойти в прокуратуру и там сообщить кому надо, что встретился ему тот самый Петруха, человек с ружьём, который напал вместе с Кротом на него и Старцева на речной отмели реки Шоши в то самое время, когда наши искатели приключений блуждали по тайге. «Заявить не штука, только как же быть тогда с Валентиной, своей новой женой, к которой он, беспутный и бездомный учитель, уже успел привыкнуть. Да ещё и не вопрос, что его жена имела какое-либо отношение к встретившемуся ему бандиту.

Сама же Валентина Дмитриевна виду не показывала, что её крамольная связь почти раскрыта, и, кажется, разоружаться перед законным супругом не собиралась, а того одолевали подозрения насчёт преступной связи жены с некогда левашовскими охранниками: Кротом и Петрухой.

«Если я пойду в прокуратуру, – размышлял Андрей, – и там вскроются неблаговидные связи Валентины, то я вполне могу опять оказаться на улице». Ведь была же у него когда-то квартира, не в Отрадном, которая сгорела, а там, в доме на Набережной, только организованное Миррой Нестеровной через своего друга Блинова жильё оказалось принадлежащим матери Владимира Штурова, руководителя «Фонда помощи воинам-афганцам». После того как Блинов скрылся из города, опасаясь уголовного преследования за свои делишки, пришлось и Ветлицкому бросить всё и перебраться… – Тут несостоявшийся домовладелец чуть не заплакал. «Почему так-то, одним всё, а другим… С Валентиной сошёлся, репетиторством подрабатывал, времени предостаточно: хочешь с давним товарищем по тайге шастай, хочешь – стихи между делом пиши, шляйся с ними по редакциям, отправляй в журналы». Тем более содействовавший ему Роман Лунин помогал в продвижении творчества молодого дарования вплоть до Москвы.

– Сегодня Купцов в прокуратуру вызывал меня, а до этого ещё и Старцева, – сказал вечером жене хитрец, а сам следил за реакцией Валентины, но та и бровью не повела, только спросила:

– Зачем?

Доморощенный сыщик офонарел, он полагал, что Валентина тотчас расплачется, станет каяться в своей нечистоплотной связи с Петрухой, в конце концов бросится в ноги, умоляя о пощаде, а она: «Зачем?» – и тут Ветлицкий дал слабину. Вместо того, чтобы сразу, как говорится, брать быка за рога, стал вилять и объясняться с женой, говоря не о сути, а крутиться вокруг да около:

– Мы, когда прошлой осенью со Старцевым в тайгу орешничать ходили, попали в неприятную историю…

Валентина снова не проявила никакого интереса:

– Тебе попадать в неприятные истории не составляет большого труда. Хоть бы раз в приятную попал.

– Да меня она вообще не касалась, просто нашли в тайге труп студента. Холодновато уже было и личность его была хорошо сличаема по документам, которые при нём находились.

– Сохранился, так сохранился, вы-то здесь при чём? Ты и сейчас со своим Старцевым неделю мотался. Николая Алексеевича, серьёзного человека, в свою авантюру втянули, а что имели от этого?

Деньги с куша Пантелея Прокопьевича Ветлицкий утаил от Валентины, а та всё больше распалялась:

– А потом опять всё с тем же Старцевым к каким-то мутным старателям наведались. И как они вам головы не открутили?

Жене, скорее всего, надоело это бесцельное препирательство, и она, хмыкнув как-то слишком вызывающе, удалилась в комнату, а озадаченный муж стал подумывать, как ему выйти на предмет разговора о Петрухе и связях последнего с Валентиной.

2

А между тем у Валентины состоялся откровенный разговор со своим бывшим супругом, Першиным.

– Ты, Пётр, опять за старое взялся? – упрекнула она Петруху.

– С чего ты взяла, что за старое, а оно, новое-то, у меня было когда-нибудь?

– Как я понимаю, без приключений ты не можешь?

– Могу, не могу, что вату катать без понта?

– Вату… без понта. Русский язык нам для чего дан? Не знаешь, а я знаю, это у московских лабазников, на Сухаревке, свой язык был, так у них конкуренция артельная, а у вас?

– У нас тоже есть заморочки.

– Именно заморочки. Ты на вокзале драку затеял и получил свои три месяца обязательных работ, которые были совсем необязательны. Теперь, вместо того чтобы тихо отсиживаться в бабушкиной квартире, ведёшь себя просто вызывающе.

– С чего ты взяла?

– Соседка Клавдия Петровна сигнализирует, а между тем мой благоверный уже вокруг дома круги нарезает.

– Так это и есть твой слабоработающий, а я кубатурю, что за типаж? Недавно столкнулся с ним на лестнице, что-то фейс показался знакомым, чуток бы – и с лестницы столкнул, да мальчишка сверху помешал. Ты-то сама откуда про этого фраера узнала?

Валентина Дмитриевна тяжело вздохнула:

– Да я его уже с неделю наблюдаю, как он за мной слежку ведёт. Срисовала его, так у вас принято выражаться?

– С волками жить – по волчьи выть. – Бывший муж властно и настойчиво приобнял бывшую жену.

– Подожди, костюм школьный помнёшь. Где мой халатик? – И Валентина Дмитриевна скоренько освободилась от униформы и прошла в душ. Петруха пристально проводил её долгим взглядом. Всё было у женщины на месте: высокая грудь, аккуратная такая попка, гибкая талия и стройные ноги. Она совсем не походила на ту учительницу, да ещё русского языка, которых в школе не иначе как мымрами не называют.

– Ты смотри, синяков мне не наставь, – отбивалась она в постели от настырного теперь уже любовника. – Хватит того, что Андрей подозревает меня во всех смертных грехах. Выследил он нас, как первоклассников, ученика в твоём подъезде нашёл.

– А хочешь, я ему по ходу враз желания и следить за тобой, и…

– Не хочу. Он хоть парень со странностями, но всё-таки стихи пишет и вообще человек культурный.

– А я, по-твоему, не культурный?

Здесь Валентина закатила прежнему супругу такой оргазм, что он разом забыл свои претензии на звание культурного человека. Со всей звериной страстью он тискал бывшую жену в своих объятьях, и потом они ещё долго приходили в себя.

Вечером, памятуя о том, что лучший способ защиты – нападение, Валентина, улучив момент, когда разговор зашёл о таёжных похождениях двух охотников за натурализмом, выложила перед супругом вырезки старцевских очерков из «Енисея» о визите к золотодобытчикам.

– Почитай, что твой друг пишет, распустил хвост, как павлин, и торжествует. Наверное, и гонорар неплохой получил, и материалом для будущей книги запасся…

– Деньгами меня попрекаешь, а знаешь, одна умная женщина когда-то сказала, что мы, поэты, работаем для Вечности. Понимаешь, для ВЕЧ-НОС-ТИ!!

– Что-то за такую работу, да ещё и для вечности, не очень гонорарами балуют? – продолжала нагнетать ситуацию Валентина.

– За Тютчева спрятался. Так Фёдор Иванович – дипломат. Он не стихами себе на существование зарабатывал.

Короче, не сказать, что поругались, но спать улеглись поврозь, и Валентина совсем забыла, что хотела сравнить темпераменты бывшего и нынешнего мужа, а тот вспоминал, как хорошо он начинал свою поэтическую карьеру. Как, заглянув однажды на магинском базарчике в ларёк с периодической печатью, купил в нём сборничек стихов «Годовые кольца» красногорского поэта Романа Лунина, как поразили его эти стихи своей образностью, необычностью, и как потом, когда сам уже начал писать стихи, набрался смелости и отправил Роману свои довольно-таки несовершенные вирши, но красногорский литератор, печатавшийся тогда уже в московских журналах, разглядел в нём зачатки какого-то рода. Пригласил на литературный семинар «Дивногорская весна» таких же, как и Андрей, начинающих стихотворцев. Город гидростроителей тогда радушно принял творческую молодёжь. Кроме разбора и взаимного чтения стихов организовали им экскурсию на Красногорскую ГЭС, и сам начальник строительства Бочкин беседовал с ними под кадкой у развесистой пальмы, а красногорское телевидение снимало эту встречу и беседу с выдающимся человеком. «Нет, с литераторами коммунисты всё-таки умели работать… и доработались. – Уже засыпая, Ветлицкий вспомнил, что с диссидентами они так и не смогли наладить отношений, как потом пел один из них про Никиту Сергеевича: «И проглядел талант Пастернака…» – Одно оправдывало во всём его «коммунистическом» прошлом – то что ни единой строки, восхваляющей тот строй, у Андрея не было, и не потому, что он тоже видел тупиковую суть строительства коммунизма, Ветлицкий даже хотел воспеть «гром побед социалистического строя», тогда подобные стихи очень даже приветствовались, но не получалось у него примазаться к подобным реляциям, и это хоть как-то извиняло писательство молодого литератора за всю его безыдейность и рефлексию. Теперь Валентина да и Мирра Нестеровна посмеиваются над его инфантильностью, но если он такой, какой есть. Растревожив себя подобными мыслями, Андрей ещё долго не мог заснуть и, словно в пику нынешним отношениям с Валентиной, вспоминались отрывки начала его встреч со своей первой женой Людмилой. Тогда, под осень, в их городе зарядили унылые дожди – стучали по жестяным карнизам подоконников, множеством светлых струек спадали с деревьев, и в слабом свете фонарей те казались покрытыми прозрачными накидками. Крупные капли воды, скользящие по проводам, попадали под голубые лучи фонарей и, наполняясь холодным светом, исчезали, а из темноты набегали новые, и было таинственным перемещение холодных дрожащих огней. Люда следила за ними, а он за ней, и душа наполнялась жалостью к этому беззащитному существу, словно предчувствовал, что жизнь его девушки, а позднее жены станет такой трагической и короткой. Ветлицкому предстояла преддипломная практика, и он должен был вскоре уехать. Напоминание о предстоящей разлуке больно задело обоих; сразу стал заметен промозглый ветер, налетающий из-за реки, неуютная чернота ночи, и Люда вскоре ушла, а он ещё долго мок на хлипком мостике через канаву неподалёку от её дома. В доме том Андрей был только раз. Как-то ездили за город и возвращались голодные, усталые… Зашли к ним: дряхлый кот встретил их равнодушным взглядом, в узком простенке стучали громоздкие часы – всё в доме было серым и тесным, казалось давно пришедшим в негодность. Не верилось, что Люда живёт здесь, трогает пыльные гири часов, рассохшиеся дверцы дубового шкафа, читает старинные фолианты, теснящиеся за этими дверцами неровными рядами. И дом, и окрестности деревянного пригорода казались неясным видением, стоило покрепче зажмуриться, тряхнуть головой – всё рассыплется. Часто, когда Люда в порыве юношеского любопытства прижималась к нему своим чутким и гибким телом, Ветлицкий жадно впитывал тончайшие запахи её волос и кожи, думал, что встречи эти у них – игра, мимолётная сладкая блажь, и приходило осознание того, что время неумолимо уходит, летит куда-то в непонятную даль.

Прощались они на маленьком, засыпанном грудами шелухи и разноцветных обёрток вокзале. Оба молчали, но молчание не тяготило их, а скорее настраивало на странную волну, когда с безысходностью расставания не ведаешь, как бороться. Такси, вынырнувшее из-за угла, всё разрешило сразу: Андрей заторопился, Люда протянула озябшую руку, хотела о чём-то спросить, но дверца захлопнулась, и словно жизнь в этом месте надломилась. Шофёр вглядывался в серую полумглу, а по сторонам проплывали кварталы провинциального городка, потом выскочили на мост, и внизу сверкнула вода обмелевшей речушки, белые, будто костяные, отмели, а дальше поплыли лениво от дороги одинокие сосны в полях, остатки древних лесов на послеледниковых моренах, и, как последняя надежда, застряла среди сонного моря тишины его горькая мечта, девочка с озябшими руками, которая так тянулась и ждала его возвращения.

Засыпая, Андрей успел подумать, что чуда, по большому счёту, в их жизни так и не произошло. После окончания Ветлицким универа они поженились и жили в Отрадном, пригороде другого города. Андрей к тому времени уже присел на стихи, наладились связи с Красногорском, с его литературной молодёжью и всё, казалось, идёт к тому, что поэтическое творчество станет основным в жизни начинающего поэта, если бы не желание побыстрее продвинуть свою рукопись стихов. Сборник стихотворений не получил продвижения, и Люду молодое дарование тогда потеряло… Именно Крот со своими дружками по наставлению их шефа Левашова нагрянули на квартиру молодых якобы за компроматом, полученным от кандидата на высокий пост полковника Орлова. В завязавшейся драке бандиты убили Люду, и Ветлицкому перепало немало, но всё-таки он жив, а Люда…

3

Пытаясь реанимировать дело о гибели студентов, следователь прокуратуры Купцов опять стал дёргать свидетелей, а прежде всего Старцева и Ветлицкого. Он по очереди выкладывал перед ними вырезки из материалов таёжной эпопеи обоих. Причём более осторожный Старцев всё время ссылался на свою повреждённую руку, демонстрируя затянувшиеся рубцы перед Владимиром Ивановичем, и дотемнил, что следователь спросил, задав вопрос прямо в лоб:

– И зачем это вы, господин собкор, болтались на этих скалах? – Только этим нисколько не смутил последнего.

– Если повнимательней читать очерки, Владимир Иванович, – с жаром бросился в бой Старцев, – то, вполне вероятно, можно заметить, что это всё из-за желания моего напарника Ветлицкого, учителя по специальности, самолично изучить рисунки, сделанные охрой на стенах и на потолке пещеры в горах Западного Саяна, убедиться, так сказать, воочию.

– Он что, историк, ваш друг? – Купцов понимал, что Старцев рассказывает ему ровно столько, сколько сам захочет, и старался подловить ускользающего свидетеля на мелочах.

– Зачем же историк, он словесник.

– А вы говорите про фрески древних охотников.

– Вы не правы, Владимир Иванович, взять, к примеру, «Слово о полку Игореве», где здесь кончается словесность и начинается история?

– Затрудняетесь, а я бывал в Ипатьевском монастыре, где впервые в прошлом веке Мусин-Пушкин обнаружил рукопись произведения бессмертного русского эпоса. Мы тогда на германском трофейном теплоходе «Владимир Ильич» вместе с самим академиком Лихачёвым путешествовали из Ленинграда в Карелию, а оттуда, по каналам и Волге, через Москву, до Углича. Знаете, это где царевича Дмитрия прихвостни Бориса Годунова зарезали…

– Ох, и мастер вы, Герман Николаевич, лить пули, всё собрали, даже царевича успели убить, только к нашему делу ни на йоту не приблизились. Я вам про Фому, а вы мне про Ерёму.

– При чём здесь евангелист Фома, под Костромой известный библиофил Мусин, он же почему-то Пушкин, хотя Пушкин там и не ночевал, а вот не вполне известный, по крайней мере не совсем доказанный летописец в этом «Слове…»

– Ты мне, Старцев, только лекции о древнерусской литературе не читай, мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь.

– То же самое, Владимир Иванович, я хотел и про себя заметить, так вы же мне мысль не позволяете раскрыть.

– Ты свои мысли ближе к делу подстраивай, а не растекайся «мысью по древу».

Конечно, ничего к тому, что было уже известно Купцову, собкор не добавил, хотя следователь задавал ему про одно и то же по нескольку раз, меняя только формы вопросов.

– Мы сначала весло байдарочное нашли, а потом рюкзак, набитый камнями, из речки выловили. Неподалёку тело паренька этого, закиданное валежником, обнаружили.

– Одного?

– Как есть одного, с документами, всё чин чинарём.

– А второго?

– Второго не было, хотя спальников два было. Я Ветлицкому или он мне, не помню, короче, хотели с собой их взять, но не решились.

– Почему?

– А потому что, во-первых, испугались, а во-вторых, не до спальников нам было, блуждать уже стали. Мы полагали, что на Июсе находимся. – Старцев сделал постное лицо. – Оказалось, на Шоше, хотя об этом нам позднее эмчеэсники разъяснили.

– Так-так, а вот когда те двое из леса на вас вышли, вы никого не опознали?

– Почему же, Ветлицкий Крота, левашовского охранника сразу узнал, то есть не сразу. Сразу они на нас драться двинулись. Потом он уже объяснил, что один из них у него дома, в Отрадном, шмон наводил.

Разговор со Старцевым затягивался. Вроде всё правильно, а чувствовалось, собкор явно не договаривает, что, несомненно, бросало тень на все старцевские показания. Ветлицкого следователь допрашивал погодя, через несколько дней, и тот уже всерьёз опасался, что Петруха исчезнет из города. Опять, как же доносить на бандита, не причиняя вреда Валентине? Однако Купцов, похоже, не сидел без дела и перетряхнул все дела, какие касались происшествий в тайге за время от обнаружения тела студента в тайге до сей поры. Возможно, друзья-приятели поссорились между собой и один порешил другого, а сам ударился в бега? Удариться он ударился, а спальники оказались на месте, в тайгу налегке не побежишь.

Допрос Ветлицкого следователь вёл на высоких тонах, однако боялся перегнуть палку, потому что такой человек враз разнюнится и, забыв про истину, начнёт себя выгораживать, то есть опять пробуксовка.

Купцов спрашивал Ветлицкого, задавая такие же вопросы, как и Старцеву, но литератор и по совместительству репетитор был совсем не так прост, как это могло показаться с первого раза. Он то забывал некоторые моменты, то вспоминал о самых незначительных и мелких деталях, которые не только не проясняли сути произошедшего, но и уводили следствие в сторону. Наконец, когда терпению Купцова наступил предел, литератор, словно бы походя, бросил:

– Вы знаете, а один из тех, кого вы ищите, чуть ли не под окнами самой прокуратуры разгуливает.

У Владимира Ивановича отвисла челюсть. Он вытаращился на допрашиваемого, и показалось, что сыщика сейчас хватит апоплексический удар.

– Вы хоть понимаете, о чём говорите? – Возможно, Купцов решил, что это прикол либо уставшего вконец человека, либо у Ветлицкого «поехала крыша».

– Тут и понимать нечего, просто те двое, об одном из которых я хочу сообщить, не есть убийцы студентов, по крайней мере никто этого ещё не доказал.

– Так не поймали же их, чтобы достоверно доказывать.

– Вот про этого одинокого пешехода и хочу вам сообщить, гражданин следователь, и дело в том, что не только я опознал его, но и он меня. Даже хотел придушить…

– Придушить, свидетель Ветлицкий, только учтите, если это опять ваши фантазии, то придётся вас привлечь по статье за дачу ложных показаний. Знавал я этаких шутников, которые потом слёзно каялись, да поезд уже ушёл. Всё, – ещё не веря в удачу, устало произнёс Купцов. Он дал себе некоторое время помолчать, отрешившись от действительности, а потом долго и нудно вёл допрос, детально записывая слова Ветлицкого о Валентинином любовнике, хотя как бывший муж мог стать любовником своей жены и стал ли, тоже до конца не было ясно.

4

На место предполагаемого проживания Петра Першина выехали опера горотдела. Такой случай выпадал не каждый день, и они, пока ехали, нервно подшучивали друг над другом, почти как в фильме Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя», только эти, в отличие от киношных героев, были пообразованнее и позанозистие тех, говорухинских, хотя в итоге, пока они вычисляли искомую квартиру, Петруха опередил своих преследователей и ушёл чердаком, а там – поминай как звали.

– Сыщики, мать вашу так, пинкертоны грёбаные! – надрывался Купцов, а опера даже не огрызались. В кое-то время выпало настоящее дело – и так бездарно его провалить.

– Больше я на допросы к этому неудачнику не пойду, – заявил Ветлицкий жене. Валентина же ходила как в воду опущенная. – Кто мне полгода в уши дул, какой он гад, и вдруг… раскиселилась.

Та, вздыхая, старалась выгородить своего первого муженька:

– Возможно, что он не вписывается в стандарты усреднённого члена общества, но как человек он хороший.

– Меньше фильмов надо смотреть с психологическим раскладом об этих хороших человеках.

– Сам-то понял, о чём сказал? – спросила жена и внезапно расплакалась, и плакала долго, не показушно, навзрыд.

– Да не плачь, – успокаивал Ветлицкий жену, – его ещё не поймали.

– Я не о нём плачу, а о тебе, дурачке.

– С чего бы?

– Да он тебе первому башку отвернёт.

– Здравствуйте, я ваша тётя, а при чём здесь моя персона? Старцев тоже показания давал, да и вертолётчики их обоих с Кротом видели.

– Не виляй, будь хоть теперь мужиком. Старцев Петьку в городе не встречал, вы же друг другом в подъезде стенки тёрли. – Валентина перестала плакать, а Ветлицкий подумал, что новая жена его никогда не любила и, случись что посерьёзней, о нём точно плакать не станет. Он нехотя сравнивал Валентину с Наденькой Вострецовой и с Кирочкой Левашовой, они были почти ровесницы, только две последние привыкли устраивать свою жизнь, эксплуатируя, в прямом смысле, других мужиков, выторговывая все блага своим телом, а Валентина зарабатывала средства к существованию через нудный и не всегда благодарный труд учителя… Так, жалеючи и сердясь на свою вторую жену, Ветлицкий задремал, и ему приснилась старая пристанская окраина. Он много лет туда не заглядывал, а в том районе так ничего и не изменилось: вот улочка, по которой бегал в школу, а это что за склады, крыши которых залиты чёрным гудроном, чтобы не протекали? Наверное, частенько подмачивало складское имущество, потому что их опять ремонтируют загорелые, в белых майках навыпуск и широченных шароварах рабочие, вечно гогочущие над чем-то. Развели они среди улицы жаркие костры и, растопив в чугунных котлах смолу, заливают щели на крышах, и Ветлицкий кивает им, как старым знакомым. То вдруг видит он себя, только что выскочившего из тёплого дома на декабрьскую улицу, немеющего от восторга перед вселенской чернотой, окутавшей городок его детства и превратившего все окружающие постройки в нечто сказочное. Чернота эта заполнена морозным туманом, сквозь который едва пробиваются призрачные пятна света от редких фонарей, которые слабо прорисовывают яичным замороженным светом фрагменты крыш и заборов. То опять он идёт по улице полусонного от исчадия июльской жары города и мимоходом рассказывает некто о его лучшем друге, которого уже нет в живых, который много раньше поведал Андрею с грустью: «Знаешь, у меня дядя совсем молодым застрелился из-за горькой любви». – И вот сам не сладил со своею любовью. То вдруг выплыл откуда-то дом в Отрадном, тогда ещё целая, не сгоревшая квартира, засыпанная снегом ограда, где они с Людой, его первой женой, беззаботно играют в снежки. Кажется, Андрей даже заплакал во сне, потому что проснулся он с тяжёлой головой, и щека, которая соприкасалась с подушкой, была слегка влажной.