В Аскизе опять завернули к Пантелеймону Прокопьевичу. Перемотку свою медицинской шиной Иван Тимофеевич выбрасывать не стал, а подсунул под сиденье «Нивы».

– Можа, ещё эта палочка-выручалочка сгодится. – Хитрил, конечно, а у самого уже думка созрела, как от сопровождающих оторваться.

Селестина, жена хозяина, была дома. Вернулась из гостевания у родни в Абазе и поэтому накормила мужниных сотоварищей вдоволь. Отваливаясь от стола, Старцев сделал вывод – с голодухи досыта наедаться вредно.

– А что, у таёжных речек Иван Тимофеевич вас ушицей не побаловал? Он с моим Прокопьевичем – рыбаки знатные.

– Да нет, – уклончиво ответил собкор, – побаловать-то побаловал, только супротив вашей готовки, Селестина, извините, не знаю вашего отчества…

– Евстафьевна, – услужливо подсказала она и застеснялась.

– Так вот супротив вашей готовки, Селестина Евстафьевна, мужикам делать нечего.

– Я ведь в детском саду, почитай, всюшеньку жизнь у плиты отстояла. Родители детсадовских детей на меня обиды не знали и претензии насчёт готовки ко мне не имели.

Герман заметил, что после ужина два старика куда-то уединились, но вовсе не придал этому значения. Даже после, за вечерним чаепитием, ничто не насторожило уважаемых гостей.

– Всё тело болит, словно я баржи с углём разгружал, – лениво потянулся Старцев, поглядывая на физрука.

– Усталость у тебя с непривычки, Герман Николаевич, – принялся успокаивать собкора кетчупский егерь. – Вы, журналисты, работники, так сказать, пера и бумаги.

– Теперь и для нас это анахронизм, уже на компьютерную печать и наборы с лёгкостью переходим, а ведь бывало и к пишущей машинке как к нечто редкостному относились.

И Герман стал рассказывать, как, будучи на совещании собкоров в Москве, купил в специализированном магазине портативную пишущую машинку «Москва», недорогая, всего восемьдесят пять целковых, служила Старцеву много лет, пока не сменил на электрическую «Олимпию» итальянского производства.

Видя, что гости после сытного ужина и прямо-таки заговорённого чая из таёжных трав начинают клевать носами, хозяева стали укладываться ко сну.

Сон у наших авантюристов действительно был долгим и крепким. Не известно, что снилось физруку, но Герману прямо водопад из золотого дождя привиделся, и вроде бы он предлагает Николаю Алексеевичу оставить егеря у его друга, а «Ниву» загрузить золотыми слитками:

– Тут тебе и новая машина, не зря же ты машину бил на колдобинах в тайге. Теперь можно о поездке в Сочи и не только мечтать…

Проснулись ходоки за чужим золотом посвежевшие и, не видя Ивана Тимофеевича, приступили с расспросами к хозяевам. Сам Пантелеймон Прокопьевич сделал удивлённые глаза:

– А нам про то не ведомо. Иван сказал, что у вас всё оговорено, собрался и ушёл, считай, ещё на восходе.

Недотёпы сразу сбросили с себя остатки сладкой дрёмы.

– Ушёл или уехал?

– Нет, зачем же. Ваша машина во дворе стоит.

Физрук, словно ошпаренный, выскочил из дома.

Целёхонькая «Нива» поблёскивала стёклами и вообще была добросовестно помыта.

– Селестина моя постаралась, – самодовольно похвастался хозяин.

– А он для нас ничего не велел передать, этот ваш единоверец? – Физрук чуть ли не за грудки стал трясти Пантелеймона Прокопьевича.

– Ничего, только сказал, что взял своё, а с вами ещё в тайге рассчитался.

– Рассчитался. – Пыл физрука сразу остыл. Выходило, что та неполная пригоршня золотого песка и есть расчёт егеря за их помощь. Хотя Герману и того лишку, какой его вклад? Пошёл за егерем – и то чуть с обрыва не улетел в ущелье. Ещё разговорами старика развлекал. Где-то они до этого на заводской фазенде с ним пересекались. Физруку журналюга ещё с того раза не понравился, когда они коняевские червонцы делили. Теперь история с золотым песком, по сравнению с тем, что унёс Иван Тимофеевич, их доля – кот наплакал, а дело-то весьма и весьма… подсудное. Хотя с золотом, оставленным своим помощникам, решение нашлось очень даже простое.

Пантелеймон Прокопьевич в пылу спора с физруком заявил последнему:

– Вы ещё с этим подарочком определитесь, а то не успеете из поселения выехать, как вас соответствующие органы перестренут.

– Вы, что ли, заложите?

– А хотя бы и я, что с вами церемониться, если вы такие гонористые. Поэтому вот, держите! – И выложил несколько пачек дензнаков перед опешившими флибустьерами. – Можете не пересчитывать, в песочке вашем до четверти сору. Так что ещё благодарить будете.

Старцев сразу смекнул, что такое разрешение вопроса обоим на руку, и физруку сообразительности хватило согласиться, тем более что его дядя-полковник, который в прошлый раз племяшу золотые червонцы помогал в российские рубли превращать, отдал Богу душу, и куда с таким презентом от Ивана Тимофеевича учителю и собкору было соваться, оба не знали. И как ни крути, а сделка крепко попахивала тюремным сроком.

Физрук было заартачился, только, когда увидел перед собой деньги, тоже быстро смекнул, в чём дело, и согласился, поняв, что хозяин – мужик с головой. «Нет, всё-таки они если не родные братовья меж собою, то двоюродные точно», – сгребая денежный куш за золото, подумал Николай Алексеевич. И потом, когда уже не совсем весело, но с хорошим настроением катили в город, Герман заикнулся о неадекватной делёжке.

– Высадить тебя, такого делового, здесь, подсчитывать свои доходы в холодке, на природе – и будем посмотреть, кто тебя ещё подберёт, – с усмешкой ответил физрук. – Если бы я с вас обоих по таксе, да ещё за расход бензина приплюсовать, то во сколько это всё обошлось бы таким борцам за равенство и справедливость.

На этом их полюбовное общение закончилось, а Николай Алексеевич остановился около первой городской остановки автобусов, и Герман молча вышел, даже свой походный рюкзак едва не забыл взять из багажника «Нивы». Посредственный охотник за жар-птицей плёлся домой, досадуя на несправедливое устройство жизни. Ведь это он, Старцев, предложил егерю свои услуги, и если бы не лишился в самый нужный момент прав, то ещё не ясно, где бы сейчас был физрук. Так, наверное, и лупил бы по мячу с малолетками в своём спортзале, да и Ветлицкого не стоило будоражить, егерь оказался совсем нестрашным, и будь они вдвоём, то всё лыковское золото, возможно, поделили бы совсем в иных пропорциях.