1

Непрошеных гостей за время отсутствия добычливой троицы в избушке купца Саломатова не наблюдалось. По сравнению с предыдущими местами ночлега теперь она уже не казалась такой первобытной и непригодной для жилья, как прежде. Главным достоинством у неё было то, что крыша у этого пристанища не протекала, а значит, внутри было сухо.

– Кто у нас нонче кашеварит? – спросил Иван Тимофеевич. После того как он заполучил свои сокровища, в голосе и в поведении почувствовалась властная уверенность, хотя и у физрука был явный козырь – это его машина. Самым никчёмным существом ощущал себя Старцев, последнее было ему весьма несвойственно, только против правды не попрёшь, и он, кажется, смирился со своей ролью крайнего или последнего в этой группе.

– Я могу, – предложил собкор и стал рыться в съестных запасах, при этом не преминул поворчать, – и с какого перепуга мы с продуктами пожадничали. Говорят, что запас карман не трёт.

– А кто готовился, – возразил физрук, – всё спонтанно вышло, вот и расхлёбываем свои недочёты.

– Продукты – шут с ними, – возразил Иван Тимофеевич. – Надо бы скумекать, как это золотишко через кордон в Абазе перевести. Сейчас, с задействованием дороги через Ак-Довурак, наркотрафик стал вольней себя чувствовать, поэтому и навтыкали везде постов. Сюда ехали два гаишника стояли, а назад все четыре, да наркоконтороль, да погранцы для профилактики.

– И верно, как мы об этом не подумали, – хлопнул Старцев себя ладонью по лбу.

– Ладно, когда к дому подъезжать будем, слухать меня беспременно. Ты, Герман Николаевич, чем потчевать нас намерен?

– Чем, только для кулеша пшена и осталось да сухарики вприкуску вместо таёжных деликатесов.

– Это потому, что мы не самым коротким путём возвращались, а есть поближе, от Шоши к Большому Абакану. Я от Лыковых ещё на Еринате с его ребятами плот вязал и, считай, до самого Абазинска шёл припеваючи.

– У нас машина, её на плоту не повезёшь. – Физрук принял шутку Тимофеевича за чистую монету.

– И я о том же.

На голодный желудок не спалось, и каждый думал о чём-то своём: Старцев – о найденном ружьишке, теперь представляется возможность с друзьями выбраться в лес, поохотиться, и, если бы не мысли о лишении его прав, можно было вообще ни о чём не заботиться. Физрук жалел свою «ласточку», когда бы не эти ужасные колдобины, то при нормальной эксплуатации такой машины в городских условиях, да и в пригороде, ещё на сорок лет хватило, а Иван Тимофеевич ни о чём не думал, он всё рассчитал заранее, хотя в сухом остатке у всех одно на уме – это золото, которое извлёк наружу из своих запасников кемчугский практичный и запасливый егерь. С деньгами ему всё нипочём, пенсию у государства, хоть и минимальную, заработал. Будь он похитрей, то подсуетился бы в бухгалтерии комбината, а то и через самого Замаева похлопотал, глядишь, пожирней кусок ему на старости лет достался, впрочем, не стоит после драки махать кулаками и этого добра до конца дней своих не переварить старику. «Старику» же ещё и за полсотни не перевалило. Вспомнилось, что встретился ему после всех послевоенных скитаний фронтовик Маркелыч – молодой парень, но безногий, полуслепой гармонист. Взбирался тот на тележку малюсенькую, гармонь за спину и… айда! Вместе с сопровождающим, то есть Ванюшкой, по базарам – вокзалам, да к проходным. Рвала песня душу и забывалось про жизнь постылую. Ванюшка с Маркелычем наличность к существованию зарабатывал:

Натягивал жалость бывший одесский хулиган Гошка Маркелов. Красивым был, хоть и обрубленный почти наполовину войной, морской пехотинец, горячим. Это тогда он Ванюшке матёрым казался, а так – тридцати не стукнуло пьянице и побирушке Маркелычу.

Спал ли на самом деле кто с Гошиной любовью, пока он на фронте Родину защищал, про то старший друг помалкивал, но чувствовал, сорванец, что несла на себе чёрную печать его тяжёлая фронтовая душа.

Про орла – это точно, геройский вид у Маркелыча: тельник туго обтягивал крепкую грудь, на кителе – ордена, знай наших. Милиция городская его не трогала, шпана тоже фронтовиков уважала, чтоб из кружки пинком деньгу вышибить, да на такое ни один хулиган не пойдёт, хотя у слепых и безногих, но из гражданских запросто вышибали.

«Что верно, то верно». – Иван Тимофеевич перевернулся на другой бок, но сон упрямо не шёл к нему. – Смертей, по рассказам, Маркелыч перевидел столько, что глаза молодые не выдержали, а про ноги… и говорить нечего, потопали по своим и чужим дорогам, да там и остались, под городом Кенигсбергом – немецкой крепостью. Ванюшке выть хотелось, когда слушал Маркелыча.

Повалялся солдат по эвакопунктам, а в их далёкую от фронта сторонку тоже с госпиталем попал.

В этом случае завсегда подавали, на что мужики, сроду не воевавшие, в тылу «на броне» отсидевшиеся, а о молодушках и говорить нечего. Ещё бы, Маркелыч почти незрячий, а глаза у него большие, и в каждом слеза по стакану. Бабы на такие глаза мотыльками летели. Не ведал в то время Ванюшка про все изгибы судьбы морского пехотинца, а тот наберёт с выручки вина, провизии разной, шмары вокруг косяками ходят, особенно Дуська-прошмандовка. Косы у той русые, глаза с поволокой, муж у неё старпомом на «Лодыгине» ходил. Морячок что надо, а жену углядеть не мог, месяцами по Енисею мотался.

Крутил Маркелыч любовь в сторожке, что за водницким клубом у знакомого киномеханика. Пока тот свои «Волги-Волги» ставит, Костик на «вассере» стоит. Эх, и любовь у безногого инвалида с красавицей Дуськой. Иван Тимофеевич припомнил, что и его эта стерва как-то соблазнила. – Случай был: перепил Маркелыч, так что из дверей сторожки выпал, по нужде его, что ли, приспичило. Дуська шумнула пацана, а сама в одной рубашке. Вдвоём они быстро управились, но в комнатушку заносить не стали, в коридорчике бросили: тяжёлый. Маркелыч лежит мертвяком, а Дуська, видать, разохотилась, Костика подманила и рукою ему в штаны… Тому за Маркелыча обидно, упираться стал, а Дуська смеётся: «Ты, видать, не мужик?!» – обниматься лезет, Ванюшка от злости чуть не подрался, затащила на себя и уж так-то под ним вертелась, чем нельзя и чем можно ёрзала, притворялась, наверное. А мальчишка Маркелыча стыдится, вдруг очухается и скажет: «Стоило на минутку бдительность потерять, как товарищ уже на бабёнке…», только шлюшку портовую за здорово живёшь не купишь. Зыркнула на часы, с коечки соскользнула и, уже одеваясь, нахально заметила: «Ванька, ты кавалер что надо, только матросику ни гу-гу, а то будет нам на орехи».

Маркелыча киномеханик ночевать оставил, а его домой шуганул. Ванюшка после надеялся, что Дуська того за версту обходить будет, но куда там. На следующий день, как ни в чём ни бывало: «Здравствуйте-пожалуйста, Иван Тимофеевич, головушка со вчерашнего не болит?» Ванька чуть сквозь землю не провалился, а Дуська за спиной у Маркелыча подмигивает: «Не боись, пацан, прорвёмся!» – Иван Тимофеевич вспомнил, что матросик той же зимой перепил и замёрз возле пристанского базарчика. Хоронили его соседские пристанские бабы и мужики, даже Дуська, его бывшая любовница, и та заявилась, в белой шубке, вся расфуфыренная, вроде к Маркелычу ни с какого боку, бабы плачут, а Дуська всё: «Шу-шу-шу…» – мимоходом. За своротом на Повстанскую прямиком зашуровала… и прощай, морская пехота, только гроб кумачом и памятник со звездой. Проводить в последний путь «литёха» из военкомата подъехал. Маркелычу за Кенигсберг «Звезда» полагалась, только не успели военные власти со своим награждением, да ему и тех, что на своём кителе, при жизни хватило, чтобы Героем на тот свет уйти. На поминках сосед Кирьянов припомнил, что ему Гошка три сотни должен был. «Ладно, бери, Кирьяныч, бушлат и гармошку оцинкованную, бери». А Ванюшка тогда не выдержал, заплакал и он, как баба. Люди прицыкнули: «Героев слюнями не поминают…» Хлопнул стакан – бесполезно, после другой… набрался. Дуське в квартире окошки побил. Слабак ещё, хоть и по вдовушкам шастает, а в душе – пацан. Дуськин муж его трогать не стал и в милицию заявлять тоже. Понял, что было у той с Маркелычем нечто такое, за что не только окна повыбить надо… После эта стерва Ивана к себе затащила, старпом в навигацию ушёл, и так она под ним на атласных простынях извивалась, а он тогда уже от портовых девок интересную болезнь подхватил, теперь сорока уколами не отделается, а если мазь пойдёт, так ещё и муженьку её достанется. Только Бог, видно, Дуську пожалел, вовремя сообразила… Хотя после, при встрече, такую пощёчину закатила, что зубы у народного мстителя долго ныли. Впрочем, он не в претензии – баш на баш – и ваши не пляшут.

2

Утром, ещё до физкультминутки Николая Алексеевича, старшой извлёк из своей котомки свёрток и потряс им:

– Есть выход.

Это оказалось нечто среднее между корсетом и бандажом.

– Золото на себе спрячу, а на ногу вы мне шину наложите, вроде сломанная нога, я её и так надсадил. Когда ваш писака вниз поехал, я ломанулся его ловить и куда с добром, а для пущего эффекту наложу компресс из трав, к моменту осмотра так разбарабанит, что не один медэксперт не признает, что с ногой всё нормально.

– Зря ловил, Тимофеевич, – зло заметил физрук. – Одним нахлебником меньше…

– Да ты опасный человек, учитель, – отозвался собкор.

– Не опасней тебя, – ответствовал Николай Алексеевич.

– Хорош собачиться, давайте пока снаряжаться, а около Абазы вы меня упакуете по всем правилам гражданской обороны: шину наложите и прочее…

Всё золото в бандаж не вошло и оставшееся Николай Алексеевич забрал, сказав, что спрячет в машине.

По дороге к дому почти не засматривались по сторонам, хотя стоило присмотреться. Когда ещё увидишь засыпающую тайгу: кусты рябины накалились так, что, кажется, набери таких гроздьев корзину – и она загорится, вспыхнув в багажнике. Осины тоже лопотали красной листвой, и только ели строго чернели, словно понимая, близкая зима покажет всем, почём фунт лиха. Каждого из сидящих в «Ниве» обуревали свои мысли и свои сомнения: Старцев не представлял, куда он сунется с этим россыпным золотом. Правила скупки становились всё строже. Да частники не имели права самостоятельно мыть это государственное добро по ручьям и речкам. Физрук понадеялся на русский «авось» и решил не бежать впереди паровоза, только самый уязвимый насчёт досмотра Иван Тимофеевич не терял присутствия духа.

– Можа, и нет никакого поста, – подбадривал егерь своих напарников. Раз на раз не приходится.

– А медведя-то мы, Тимофеевич, так и не встретили, а то бы продемонстрировал свои способности или чары, как тебе угодно, по укрощению строптивого.

– Был медведь, только я его отвёл, не то так вчистили от «хозяина», что где и ловить вас, таких храбрецов, приказали бы.

– Кажись, в Якутии и по северу Красногорского края тайга горит, вот зверь и уходит к югу, – поделился своими познаниями в современном устройстве природы Старцев.

Между тем «Нива» выехала на большой тракт, и самое время заняться «макияжем». Николай Алексеевич по всем правилам медицины наложил «шину» на голень якобы сломанной ноги Ивана Тимофеевича, причём ступня егеря достаточно распухла и посинела, как и обещал «пострадавший». С некоторой долей осторожности подкатили к городской окраине таёжного поселения. Пост был на месте, верней, гаишники со своими жезлами.

Похлопывая онным по голенищу сапога, один из них двинулся к автомобилю. Началась долгая и нудная проверка документов у водителя, а когда дело подошло к осмотру «Нивы», Иван Тимофеевич издал ноющий, сдавленный стон, до того натуральный, что второй блюститель порядка поинтересовался, увидев шину на ноге егеря:

– Где это тебя, батя?

– От медведя убегал, вот и споткнулся, кажись, перелом. В здешней тайге рентгену нету, как бы смещения костей не случилось.

– И здесь тебе, батя, не повезло. В Абазе вторую неделю аппарат сломанным стоит.

– Всё равно в больничку придётся ехать, – продолжал придуриваться владелец «липовой» ноги, – можа, временный гипс поставят.

– Ну, попробуй, попробуй, батя. Знаете, где у нас больница?

– Язык до Киева доведёт.

– Так, может, вас проводить?

Мужиков бросило в холодный пот. Старцев да и физрук в душе проклинали такого артиста, как Иван Тимофеевич, а тот изобразил, как будто ему совсем невмоготу, и сердобольный гаишник дал отмашку своим жезлом.

– Проезжайте, таёжнички, а то действительно нога синеть начала. – Это притворяшка-лесник слегка подтянул штанину и подставил ногу чуть ли не под нос гаишнику. Ступня к тому времени мало того что опухла вполне серьёзно, но и приобрела едва ли не фиолетовый оттенок.

Когда отъехали от поста ГАИ, Старцев заметил, обращаясь к егерю:

– Малость, Тимофеевич, переиграл.

– Ничего, Бог не выдаст – свинья не съест, случалось и не в таких передрягах бывать. Давайте-ка мы, ребята, прямиком до Аскиза. У Пантюхи переночуем да и домой, как это прежде пелось:

– На лирику, Тимофеевич, потянуло, как после удачной охоты.

– Не говори, Герман Николаевич, гоп, пока не перепрыгнешь.

– Ты и впрямь заговорённый, и не только от медведя, – не унимался Старцев.

Физрук почти всю дорогу молчал, ухо на трассе полагалось держать востро: то и дело их неприметную «Ниву» обгоняли многотонные фуры.

В Ак-Довурак прут. Ишь, как тувинцы раскрутились, чуть ли не со всем светом торговлю наладили.

– У них и прежде было снабжение отлично поставлено. – Старцев счёл нужным и здесь поддержать разговор. – У меня дед на Буйбе автодиспетчером служил по трассе Абакан – Кызыл. Тувинцы шибко нам в войну помогали, хотя к Союзу только в сорок четвёртом примкнули.

– Да-а, полушубочки они знатные мастерили, – откликнулся физрук.

– И не только полушубки, но и мясные консервы не уступали американской тушёнке, да и много чего ещё. Дед, когда к нам в Магинск приезжал, мороженой облепихой баловал, красной рыбой…

– Откуда в Туве красная рыба? – удивился физрук.

– Снабжение-то у них московское было, – возразил Старцев. – Эх, облепиха – сибирский ананас, а кисель из неё какой, мировой кисель.

Старцев раздразнил всех, и Тимофеевич разрешил доесть неприкосновенный запас:

– У Пантелеймона поужинаем, а там и на дорожку запасаться не надо, до города за полтора часа обернёмся.

Перекусив на импровизированном привале и малость расслабившись, послушали рассуждения физрука о военной службе:

– Я в своё время тоже к золоту отношение имел, правда, косвенное. В Бодайбо в роте охраны служить доводилось.

Старцев не приминул блеснуть своими познаниями в географии:

– Считай, что Южная Якутия.

– Южная-то она южная, а тем не менее полюс холода. Там до Оймякона рукой подать, если руки не отморозишь. Зато золота, хоть рудного, в кварцевых жилах, хоть россыпного по речкам. Тогда его у «дикарей», старателей самодеятельных, запросто принимали. В запасниках никто не хранил.

– Это почему же? – Старцеву нравились такие рассуждения Николая Алексеевича.

– А потому, что бандитов и любителей до лёгкой наживы и тогда хватало.

– Всё намытое с фабрики на самолёте сразу увозили и обратным рейсом – деньги, расчёт получите, а там твоё дело, хочешь в фонд мира жертвуй, хочешь пропей.

– И надолго в этом Бодайбо запасов хватит? – заинтересовался Старцев, словно собираясь завтра же завербоваться в Бодайбо мыть золото.

– Там его, говорят, не меряно. Да что там, наш Красногорский край за год до семидесяти тонн чистого металла выдаёт, а ещё Якутия, Магадан, Колыма и Чукотка…

– Эх, чего ни коснись, а у нас любых природных богатств пруд пруди, потому на Россию все зарятся, всем охота у костерка руки погреть.

Ехали и удивлялись, вокруг предгорья, заканчивается тайга. Берёзовые колки золотились только с подветренной стороны увалов, стали не редкостью отары овец, кое-где табуны коней и стада крупного рогатого скота от частного сектора, попадались и одинокие всадники верхом на лошадях… В одной загородке мирно паслись два верблюда.

– Хозяин с Тувы пригнал, не поленился.

– Наверное, разводить станет, потом жена пуховые платки вязать будет, – опять влез Старцев, но Иван Тимофеевич махнул рукой:

– Да нет, ради забавы. Богатый мужичонка, для детского удовольствия, но и людям поглядеть тоже интересно. В здешних местах верблюдов разве что при монголах разводили, только когда это было. Местные киргизы захватчикам не спускали, хотя и татары в накладе не оставались.

– Мы в школе проходили: – Старцеву не терпелось вставить словечко. – Хакасы, или енисейские киргизы, как их ещё назвали, натерпелись предостаточно от своих соседей. В последний раз более трёх тысяч в полон угнали через границу. Это уже когда российские воеводы в степи двинулись…

– Военное дело было поставлено на высоте. – Физрук тоже внёс свою лепту в необязательный разговор.

– Говорят, что в школе опять военную подготовку вводить собираются? – Старцев заглянул водителю через плечо. – Ты бы смог, Николай Алексеевич?

– А ты как думал, я старлей запаса, уж автомат-то научу пацанов разбирать…

– Полагаешь, в современных войнах так и будут с автоматами бегать?

– Полагаю, с калашом ещё долго в войсках не расстанутся. – Физрук опять отвлёкся от дороги. – Эта «игрушка» на века.

– Не согласен я с тобой, Алексеевич. – Кажется, Старцев опять проникся желанием поспорить с кем-нибудь, и на любую тему. – Говорят, что генералы готовятся к будущей войне по кальке прошлых сражений.

– Знать бы, где упасть, соломки подстелил бы. – Иван Тимофеевич осуждающе посмотрел на Старцева, а тот почему-то не стал продолжать спор.

Так, мешая дело с бездельем, подъехали к Аскизу.