Третий день упорный ветер дул с юга, гнуло во дворе сосны, их ржавые стволы скрипели, раскачивая над головой лохматые ветки, и вдруг наступило спокойствие… Мартовская оттепель обогрела землю. Андрей выбрался из подвала, поднял голову к хрустально-голубому небу, в котором кудрявились налитые светом кучевые облака. Весна! Сколько счастья и радости всегда она обещала! Но неожиданно оказалось, что жизнь может быть совсем короткой… Он нагнулся к оттаявшей возле ствола земле, где зелёной щёткой уже вылезала трава, поднял гладенькую, мокрую сосновую шишку, поднес к лицу, вдохнул хвойный запах, и такая тоска подступила к горлу, хоть вой… Так захотелось очутится дома, обнять Алёну, заглянуть в зелёные, как кора молодых осин, глаза, поцеловать высохшие на ветру губы, поймать родную улыбку. «Какие-то бесприютные мы с тобой, Алёна, почему же наша весна такая неправильная?» – с горечью подумал он.

– О чём мечтаешь, командир? – раздался рядом голос Бато.

– Домой хочу…

– Я тоже. Весна, ургульки скоро вылезут, все поляны синим ковром укроют. А какой у нас простор в степи, здесь такого и не видывали сроду. На рыбалку хочу, на Онон. Надоело здесь. В курилках слухи ходят, что переговоры начались. Может, эта война скоро закончится, товарищ старший лейтенант?

– Приказа пока никакого не было, ничего не скажу, Бато. Иди готовь завтрак, твоя очередь сегодня.

– Товарищ старший лейтенант, я это… хотел отпроситься… – помявшись, произнёс Бато.

– Куда? – изумлённо глянул на него Дозор.

– Мы вчера на задаче в одну избу зашли, а там бабка с дедом. Старые совсем. Дед пьяный, плачет и материт нас по-всякому, немцами нас обзывает, говорит, что в Отечественную оккупацию пережил, что отец его фашистов до Берлина гнал, а здесь свои, русские, его город разбомбили.

– Их тероборона в наши колонны стреляла! Он как хотел, чтобы мы молча под пули подставлялись? – гневно сверкнул глазами Андрей.

– Да нам-то это понятно, только деду бесполезно что-то объяснять. Оккупанты мы для него, такие же, как немцы. – Горько вздохнув, Бато переступил с ноги на ногу. – Бабку его жалко. Старенькая совсем, сил нет, одни они там, все соседи уехали и помочь некому. Воды ни капли не было, мы с парнями натаскали им полную бочку. Пайком поделились. Сегодня хотели ещё унести еды, да дров наколоть.

– Далеко от базы?

– Нет, на Ботанической улице, в частном секторе.

– Кто ещё с тобой собрался идти?

– Леший и Комар.

– Я там свой сухпай на стол выложил. Забери его тоже. Как вернётесь, доложите.

– Спасибо, товарищ командир! Мы быстро управимся, – широко улыбнулся Бато.

* * *

Дозор по ступенькам спустился в штабной подвал, скрипнув дощатой дверью, вошел в помещение, пахнувшее в лицо теплом и лёгким запахом солярки. В штабе потихоньку обживались, негромко шумела дизельная тепловая пушка, появилась кое-какая мебель, газовая плитка. Сокол и Ртуть завтракали. Бумаги с одного края стола были сдвинуты, на освободившемся месте стояли чайник, кружки, открытые банки с консервами, галеты и печенье.

– Чай будешь пить? – спросил Сокол, поздоровавшись с Дозором.

– Не откажусь.

– Обслужи себя сам. Кружка и ложка в шкафу, – кивнул на небольшой шкафчик у стены ротный.

Дозор налил из чайника в кружку крепко заваренный чай, добавил из открытой банки сгущённого молока и с наслаждением сделал несколько глотков.

– Что слышно нового? – спросил, глядя на командиров.

– Воюем, – хмуро ответил Ртуть. – Хохлы подорвали дамбу у Казаровичей. Вода Киевского водохранилища затопила прилегающие районы, реку Ирпень в этом месте не перейти. Но часть батальонно-тактических групп прошла Здвижевку, сбила небольшие заслоны ВСУ, смогла деблокировать гостомельских десантников и закрепилась в аэропорту. Со стороны трассы Житомир – Киев положение существенно улучшили, наши вышли к западным окраинам Киева. Сейчас контролируют Ворзель, Михайловку, Рубежевку, Забучье, Гостомель и Дмитровку. В Ирпене расширили зону контроля вокруг города и реки, но обстановка тяжёлая, бои идут за каждый дом и улицу.

– Солдатская почта донесла, что идут переговоры о перемирии? – вопросительно глянул на Сокола Дозор.

– Слухи витают, но в штабах молчат. Поэтому продолжаем выполнять задачу, – пожал плечами ротный. – Сегодня в церковь Архангела Михаила наш конвой должен доставить гуманитарную помощь жителям Бородянки. Комбриг приказал проследить, чтобы тероборона какую-нибудь пакость там не устроила, – сказал Сокол, пододвигая открытую банку с колбасным фаршем и галеты. – Груз идёт большой. Привезут крупы, муку, хлеб, мясные и рыбные консервы, воду питьевую. Бери БМП, своих бойцов и обследуйте вокруг все дома на наличие ДРГ.

– Товарищ капитан, так этим Росгвардия должна заниматься, я своих совсем загонял.

– В городе гуманитарная катастрофа: света нет, отопления нет, еды и воды нет… поэтому груз доставили с наших военных баз. У гвардейцев работы больше нашей. Вся местная власть из города сбежала, а уголовников развелось как тараканов. Этот клоун раздал всякому сброду бессчётно столько оружия, что они сколотили банды.

– А как же Новая Буда? Был приказ по ней отработать.

– Задачу по Новой Буде никто не снимал. Завтра этим и займёшься, – вместо Сокола жёстко ответил начальник разведки.

* * *

Бойцы отделения разведки привычно взобрались на бэху, водитель резко тронул машину и поехал по Центральной улице мимо Приват-банка и районной администрации по направлению к Берестянке. На полуживой центр города было тяжело смотреть. Безысходность гуляла по его пустым улицам и переулкам. Дворы были усеяны осколками от снарядов, усыпаны битым стеклом и обломками кирпича. В крышах домов пробоины, возле взорванных стен ошмётки чьей-то жизни: куски мебели, одежды, вещей. Но город начал оживать. Дорогу от подбитой техники расчистили, мародёры не бесчинствовали – войска Росгвардии поставили блокпосты и навели порядок. За бетонными блоками, обложенными мешками с песком, стояли БМП. Росгвардейцы проверяли документы у всех. После осмотра техники к антеннам автомобилей привязывали белую тряпочку – знак, что машина прошла проверку и может беспрепятственно продвигаться дальше. Легковые машины большей частью ехали в сторону Варшавского шоссе – мосты вокруг Киева были подорваны и, чтобы выбраться из зоны боевых действий, людям приходилось добираться до трассы Киев – Житомир.

Вскоре с левой стороны улицы, из-за деревьев, показались высокий крест и позолоченный купол храма. Окружённый церковными постройками, крытыми зелёной черепицей, он стоял в глубине большого, выложенного плиткой двора. Бойцы сгрузились с бэхи и попарно начали обследовать местность и лесопосадки вокруг. Опасения комбрига оказались напрасными. Войска ВСУ и теробороны отошли к Ирпеню, поэтому в Бородянке было тихо. До приезда гуманитарного груза разведка успела осмотреть всё и вернулась к храму. Там уже была толпа мужчин и женщин, видно прихожан, которых возглавлял высокий, грузный батюшка в надвинутой на лоб скуфье и тёмно-синей болоньевой куртке, накинутой поверх длинной чёрной рясы. Андрей внимательно разглядывал гражданских. Ничего подозрительного в собравшихся не было. Только какая-то обречённость сквозила во взглядах.

«Совсем недавно они беспечно выбирали вкусненькое в супермаркетах к новогоднему столу, а сейчас стоят в ожидании хлеба и консервов», – царапнуло душу совсем не к месту. Глаза неожиданно наткнулись на женщину, так похожую на его мать, что взяла оторопь. В обращённом к нему взгляде не было ни укора, ни ненависти, только немой вопрос: «Как же так всё получилось?». Андрей растерянно отвернулся. А кошки на душе продолжали скрести: не дай бог, чтобы это случилось с его домом…

Вскоре, под охраной русских военных с белыми повязками на рукавах, во двор стали заезжать КАМазы с буквой «V» на борту. Разгрузкой машин и размещением продуктов командовал настоятель храма, к которому все обращались «отец Виктор».

Андрей переговорил со старшим конвоя и решил подождать окончания работы. Он разместил своих разведчиков у решетчатой ограды, возле которой стояла бэха. Приказав бойцам наблюдать за улицей, отошёл ближе к крыльцу церкви. Священник заметил его и довольным голосом произнёс:

– Спасибо вам за помощь, теперь пропитания людям недели на две хватит. – Его лицо, с седой пышной бородой и большим носом картошкой, светилось от радости.

– Батюшка, я могу войти в церковь с оружием? Хочу свечу поставить, а автомат оставить не могу, так как при исполнении, – неожиданно для себя спросил Андрей.

– Входи, сын мой. Господь услышит тебя, ведь всё зависит от того, с каким желанием ты хочешь войти, – приветливо улыбнувшись, разрешил тот.

Дозор поправил на плече автомат, поднялся по трём ступеням к двери, расстегнул ремешок каски, стянул её вместе с шапкой с головы и затолкал под мышку. Перекрестившись на образ Спасителя над дверью, осторожно вошёл внутрь. Слева находилась церковная лавка, ничем не отгороженная от притвора.

– Добрый день! – вежливо поздоровался, приблизившись к прилавку, за которым стояла немолодая монашенка в чёрном одеянии.

– Спаси Господи! – тихо ответила та.

– Матушка, я хочу поставить свечи за упокой и за здравие, как это сделать? – спросил, неловко поправляя мешавшую каску.

– А вы на лавку её положите, здесь никто не тронет, я прослежу, и вам так будет удобнее, – кивнув на деревянную скамью у стены, предложила монахиня.

Он охотно освободился от неудобной ноши, оставив только автомат на плече.

– Вы у меня рубли возьмёте? – спросил, протягивая несколько бумажек.

– Возьму. Это ваше подношение Господу, как я могу отказать. – Она взяла измятые рубли. – Свечи о здравии ставятся на подсвечники возле икон, там же молитву произнесёте, об упокоении усопших поставите на канун – четырёхугольный подсвечник с изображением распятия, – пояснила она, подавая ему две свечи.

Андрей молча кивнул и, стараясь не шуметь, прошёл в храм. Там пахло ладаном и воском, было пусто, тихо и темно. Верхний свет не горел, только мерцающие у икон лампады и огоньки свечей освещали небольшой зал. Он перекрестился, зажёг свечу, поставил на подсвечник и подошёл к аналою. На скошенной поверхности лежала икона Богородицы. Андрей застыл, вглядываясь в её лик, – показалось, что скорбные глаза матерей погибших парней сейчас смотрели на него с укором, и столько боли и горя было в этом взгляде…

– Простите нас! – невольно прошептал он враз пересохшими губами, и забытые слова молитвы, которой учила его бабушка, всплыли в памяти: «Отче наш, иже еси на небеси! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…», а потом просто стоял и просил Бога, чтобы беда не коснулась родного порога, просил о здоровье всем близким, а ещё, чтобы скорее всё закончилось, и они вернулись домой целыми и невредимыми.

Когда он поставил свечи на четырёхугольном подсвечнике с изображением распятия и попросил у Бога покоя парням, так не вовремя закончившим жизнь на этой чужой земле, к нему подошёл настоятель храма:

– Вижу, что душа твоя в смятении, сын мой?

– Есть такое, батюшка, – виновато глядя ему в глаза, произнёс Андрей.

– Не вини себя. Если Господь допускает войну, эпидемию, голод, значит, по-другому нельзя. И мы не властны в его делах. Война – это горе, и дано оно нам за грехи наши. Ведь вы, русские, – просто орудие Божие, которым он наказывает Украину.

– А как же мирные люди? Они в чём провинились?

– Мы слишком долго говорили, что «Украина превыше всего!». Ни одна страна не может быть выше всего. Выше всех Бог! Потом всё остальное. «Германия превыше всего» – это первая строфа гимна Третьего рейха. Выше совести, выше мамы, выше Церкви, выше Господа Иисуса Христа! По Киеву гомосексуалисты парады устраивают. Мы воспитывали молодое поколение на развратной литературе. Господь умеет наказывать возгордившихся. Вам, русским, трудно представить, что есть люди, которые засыпают и просыпаются с ненавистью к вам, что есть люди, мечтающие кататься по Красной площади на танках и вешать вас на фонарях. Они говорят об этом везде. Они просто бредят этой идеей. Вам трудно это представить, потому что вы не думаете так, как они, я тоже так не думаю. Но их много среди нас.

– Батюшка, мы пришли к вам первые с оружием, разве это оправдано? – поколебавшись, спросил Андрей о том, что терзало его последнее время.

– Бедная моя страна загнивала, заражённая нацистской идеологией, накачанная оружием, озверелая, порабощённая. Слава Богу, сей гнойник вскрыт. Вы начали эту войну по необходимости, в защиту правды, веры и отечества – война за правое дело священна.

– Спасибо! – от волнения голос Андрея немного осип.

– Ступай, сын мой, заждались тебя твои воины. Ангела-хранителя тебе! – произнёс батюшка, осеняя его крёстным знамением.