Артиллерийский налёт начался, как было запланировано, в семь тридцать. Залпы орудий слились в протяжный вой. Над головой пехоты со свистом пролетали снаряды самоходных гаубиц «Акация», светились оранжевым светом хвосты от ракет «Град», залпы танковых орудий сливались с общим грохотом. Едва замолкла артиллерийская канонада, по грунтовой дороге, тянувшейся вдоль лесополки, тронулся танк Т-72 и три БМП. Следовать предстояло узкими грунтовыми дорогами, не съезжая с пути ни на метр. Пятая рота второго батальона наступала на левом фланге, шестая рота наступала справа. Между ними было засеянное поле. Местами вытоптанная пшеница мирно волновалась под дуновением ветерка. Этот идиллический пейзаж был обманчивым. На открытое пространство давно уже никто не совался. Продержаться там можно было максимум три минуты, а потом храбрец погибал: либо расстреляют артиллерией, либо нарвётся на мину. Об этом знали все, но водитель передней БМП заторопился, съехал с грунтовки, и тут же раздался взрыв. К счастью, обошлось без потерь. Контуженные бойцы выбрались из подбитой машины и пешим порядком отправились в своё расположение. Пехота наступала по лесополке шириной метров двадцать. Земля в ней была изрыта воронками от снарядов, со множеством торчащих пней и обломков. От обгоревших веток берёз и сосен несло гарью.

К пехотному мотострелковому батальону было придано три группы из разведбата. В авангарде пятой роты шли семь разведчиков, с шестой ротой следовало восемь человек. На «нуле» в резервной четвёртой роте, на случай непредвиденных обстоятельств, остались ещё шесть бойцов разведбата, БМП и санинструктор Ведьмочка.

Несмотря на раннее утро, солнце припекало изрядно, голова под каской взмокла, и бронежилет ощутимо давил плечи. Тайга и Торос шли в голове пятой роты, вместе с офицерской группой. До позиций противника оставалось уже метров десять, но боевики никак себя не проявляли.

– Может, они бросили укреп и ушли? – спросил начальник связи.

– От них можно ждать всего, – ответил Торос.

«Что-то командиры пехоты расслабились, идут кучно», – подумал Тайга, но не успел никого предупредить. Лесную тишину разорвал стук станкового пулемёта. Первые очереди снесли четверых офицеров, идущих в авангарде. Всё пространство было пристреляно. Нацики накрыли пятую роту кинжальным перекрёстным огнём, расстреливая её в упор. Почва вздыбилась от рвущихся зарядов гранатомётов, беспрестанно строчили автоматы. Пули летели роем, впивались в деревья, в людей, с визгом улетали прочь. Бойцы упали, откатываясь в разные стороны, прячась за любыми укрытиями, начали отвечать огнём. Застучали очереди наших АГС и пулемётов, взметая фонтаны земли на брустверах окопов противника. Отстреляв магазин автомата, Тайга откатился к соседней сосне и оглядел лесополку. Дело было хреновым. Отовсюду раздавались стоны. Кто-то из бойцов торопливо делал себе перевязку, кто-то уже лежал неподвижно.

– Отходим! – крикнул он, видя замешательство комбата пехотинцев. – Сахалин, передай по рации приказ к отступлению и вызови БМП для эвакуации раненых и двухсотых, – приказал он связисту, получившему свой позывной потому, что тот прибыл с этого далёкого острова.

Сахалин торопливо заговорил по рации. Не дожидаясь конца его разговора, Тайга включил свою рацию на волну командира разведгруппы и отдал команду: – Синий, наводи огонь танка на пулемёты, задавить их надо. Как только подойдет БМП, будем эвакуировать трёхсотых и двухсотых, и отходим. – Потом переключил рацию на командира взвода танков и приказал: – Татарин, выведи машину на прямую наводку, координаты тебе сейчас разведка отправит.

Близкий взрыв снаряда гранатомёта прижал его к земле, по каске застучали комки глины, нанесло кисло-приторный запах тротила. Выждав минуту, перекрывая шум боя, Тайга громко потребовал:

– Сахалин! Дай связь с Торосом.

Но связной молчал. Тайга торопливо подполз к наполовину срезанной осколком березе, за которой тот схоронился. Боец лежал на спине, с неловко повернутой головой, неподвижно глядя в затянутое дымом небо широко распахнутыми синими, как его родное море, глазами.

– Сука… – длинно выругался комбат, торопливо стягивая с руки перчатки и нащупывая на шее Сахалина пульс. Он был мёртв, ему сломало шею взрывной волной. Мальчишке всего двадцать один год! Сглотнув сухой, застрявший в шершавом горле комок, Тайга прохрипел в рацию:

– Синий, у нас двухсотый, проследи, чтобы Сахалина вывезли.

Отвечая огнём, пятая рота отходила к своим окопам. Танкисты взвода Татарина крутили карусель. 125-миллиметровые снаряды выгрызали брешь в обороне хохлов, выбивая прицельным огнём их огневые точки. Сквозь разрывы гранат и трескотню пулемётов до Тайги донёсся рев БМП. Он с надеждой оглянулся на появившуюся из-за поворота машину. Просвистевший рядом снаряд гранатомёта встряхнул «бэху», и она ярко вспыхнула – видно, попали возле бака с горючим. Ветер нанёс запах плавящегося от нестерпимого жара металла, полыхающей солярки и резины. Механик-водитель, командир машины и наводчик самостоятельно выбрались из люков и отошли в сторону наших позиций. Огонь противника не стихал. На голову сыпались срезанные пулями ветки. Тайга на мгновение высунулся из укрытия, и правое плечо словно обожгло огнём. Он откатился к соседнему дереву, снял перчатки, потрогал камуфляж под бронёй. Пальцы стали липкими от крови. Делать перевязку было некогда. К тому месту, где лежали офицеры второго батальона, всё-таки прорвалась третья БМП. Синий с бойцами уже грузили раненых в десантный отсек машины. Неожиданно на бруствере вражеского окопа, буквально в десятке метров от его бойцов, высунулся гранатомёт, и показалась голова укропа. Тайга торопливо прицелился и срезал его из автомата. Стараясь не обращать внимания на боль в плече, он менял магазины и стрелял короткими очередями по позициям хохлов, прикрывая отход БМП.

– Командир, отходим! Наши отсюда уже ушли, – произнёс знакомый голос над ухом.

– Пристрелят тебя когда-нибудь, Синий! Ты же, как кот, ходишь! – обессиленно отложив автомат, проворчал Тайга.

– Так ваша выучка! – сверкнув белыми зубами на чумазом лице, осклабился тот. Заметив потемневший от крови рукав, спросил с тревогой: – Да вы же затрёхсотились, товарищ капитан! Может, БМП вызвать?

– Не надо, сам доберусь. Пуля вроде бы навылет прошла. Ведьмочка промоет, почистит и заживёт как на собаке, – отказался Тайга, подавая ему левую руку, чтобы помог встать.

Когда санинструктор обрабатывала рану, он узнал, что в этом бою во втором батальоне погибли четыре офицера: замполит батальона, начальник связи, командир роты и командир первого взвода. Его ребята были живы и невредимы. Всех трёхсотых и двухсотых его бойцы с поля боя вывезли.

* * *

После отступления второй батальон мотострелков сосредоточил свои подразделения на «нуле», а разведчики на БМП отправились на базу пополнить боекомплект и привести себя в порядок. Они вернулись на позиции пехоты к семи утра. Мотострелки готовились к штурму. Из бригады прибыл замполит. У него был позывной «Бизон», который ему совсем не подходил. Замполит был среднего роста, подвижный и очень общительный. Вот и сейчас он первым подошёл к Тайге, пожал руку, произнёс:

– Досталось вам вчера. Ребят жалко. Офицеров и так не хватает, а тут четыре человека… обезглавили батальон. Комбриг отправил вам на подмогу «Змея Горыныча», – кивнул он на большую машину на гусеничном ходу.

– Это хорошо, – Тайга одобрительно оглядел установку разминирования УР-77 «Метеорит».

Комплекс формально не считался боевой техникой, но его применение чаще всего становилось последним аргументом для противника.

Артподготовка началась, как и вчера, в семь тридцать и длилась тридцать минут. Пехота наступала по лесополке в том же порядке. Слева шла пятая рота, справа шестая, четвёртая рота и медики остались в резерве. По грунтовой дороге первым двинулся «Змей Горыныч», за ним следовал на своём Т-72 командир взвода танкистов Татарин, колонну замыкала уцелевшая БМП. Когда до передовой противника оставалось метров триста, колонна приостановилась. На «Метеорите» поднялась широкая крышка с овальным закруглением с одного конца, и раздался дикий рёв ракетного двигателя. В небо поднялась короткая ракета, за которой тянулось нечто белое. Сработал заряд отцепки, и на укрепрайон противника упала змеящаяся длиннющая колбаса, начиненная взрывчаткой. Короткая пауза – и чудовищной силы взрыв сотряс землю. На полосе длиной метров сто и шириной шесть в воздух взлетела перемешанная с чёрным дымом земля, мёртвые тела, куски бетона, досок, ограждавших окопы. «Змей Горыныч» сделал второй залп и остановился на перезарядку.

– Хороший результат, – разглядывая в бинокль, как хохлы бегут со своих позиций, сказал Бизон стоявшему рядом командиру батальона пехоты. – Начинайте штурм.

Первой к окопам хохлов двинулась разведка. Используя складки местности, бойцы проворно проникли в траншеи и начали их зачистку, уничтожая залегших боевиков, подавляя огневые точки. Следом за разведкой позиции противника начали занимать пехотинцы. Бегство вэсэушников после залпов «Змея Горыныча» было стремительным. Растяжки и мины они поставить не успели, двухсотых своих, как всегда, бросили, лишь забрали раненых. Укрепрайон оказался сильно разбитым только возле полос от взрыва снаряда «Метеорита». Бойцы обследовали каждый блиндаж, каждый ход сообщения, каждую щель. Тайга и Дозор шли по деревянному настилу траншеи, стены которой тоже были огорожены досками. Впереди показался вход в блиндаж. Держа автоматы наготове, спустились по ступенькам вниз. Дверь была нараспашку, внутри никого. В нос ударил стойкий запах дыма дрянных сигарет, замешанный на перегаре. А ещё здесь стоял ощутимый на ментальном уровне запах страха и лютой ненависти.

– Хохлы во время артобстрела прятались в блиндажах. Сто пятьдесят второй калибр «Акации» такую толщину не пробьёт, поэтому мы их не смогли взять вчера, – сказал задумчиво Дозор, разглядывая залитые бетоном стены и потолок.

– А ты заметил, у них гнёзда пулемётные и доты тоже в бетонных укрытиях? Видно, укрепление строили несколько лет назад, – ответил Тайга. – Готовились нацики к этой войне основательно. Зато у нас, в России, «диванные генералы» возмущаются, почему мы до сих пор не наступаем на них полками и дивизиями, а выдавливаем по метру.

– Их бы сюда. Посмотрел бы я, как они по этим опорникам бегали с криком «ура!». Пока один укреп берёшь, из второго обстрел начинается из всего что можно, – сплюнув на пол, зло произнёс Дозор.

Блиндаж был довольно просторный, похоже – младшего комсостава. Вдоль стен двухъярусные кровати с подушками, одеялами, матрацами. Стол, табуретки, в углу печка, на стене портрет Бандеры.

– Смотри, командир, они себе какую-то дрянь кололи, – Дозор кивнул на раскиданные на столе использованные шприцы и пустые ампулы.

– Они не только дрянь кололи. – Тайга показал дулом автомата на валявшиеся возле кровати обёртки из-под презервативов.

– Неплохо им здесь до нашего наступа жилось, девиц даже водили.

– Не думаю, что девиц…

– Хотите сказать, что друг с другом? – Дозор изумлённо вытаращил глаза.

Снаружи послышались разрывы и характерный свистящий звук от мин.

– Ну вот, накаркал про обстрелы! Не поминай чёрта всуе, – сердито бросил Тайга и, включив рацию на волну комбата второго батальона, позвал: – Торос! Торос! Ответь, как у вас дела?

Вместо Тороса ответил командир второго взвода:

– Я Неман, Торос – двухсотый, замполит бригады тяжело ранен. Их одной миной накрыло. У Бизона открытый пневмоторакс. Оказываем помощь. Не знаем, успеем ли довезти до медбата.

– Наша помощь нужна?

– Нет. Вы свою задачу выполнили. БМП рядом с нами. Сейчас загрузим и начнём эвакуацию. Командование батальоном беру на себя. Вызываю арту по укрепу, из которого ведут обстрел. Уходите под её прикрытием.

Пока они отсутствовали в Ясном, старшина закупил бочки, выпросил у артиллеристов доски из-под снарядных ящиков и построил летний душ. Дни стояли жаркие, и вода в бочках нагревалась так, что хоть разводи холодной. На стирку воду брали тоже оттуда. Для удобства скинулись и купили стиральную машинку «Малютка». После боя батальон разведки получил два дня отдыха, чтобы отоспаться, постираться и помыться. На верёвках, растянутых между ветвистыми фруктовыми деревьями, висела сохнущая одежда.

* * *

Антип решил побаловать взвод управления и приказал солдатам натопить баню. Рядовой Пианист, которого определили готовить еду для штаба, сходил в частный сектор, принёс пакет овощей и трёхлитровую банку молока.

– Как тебя сегодня встретили? – спросил Монгол, сидевший на лавочке в тени черешни.

– А чё встретили? В этом селе, наверное, «Свадьбу в Малиновке» снимали. Какая власть придёт, такой флаг и вешают, – ухмыляясь, ответил солдат.

– А ты их шибко-то не суди, Пианист. Их правители страну уже восемь лет как раздербанили, а простому люду как-то выживать надо, ребятишек растить, вот и приспосабливаются, – Монгол потушил сигарету в стоявшей рядом железной банке и спросил, вставая: – Чё вкусненького раздобыл?

– Дак чё? Помидоры, огурцы, зелёнки пучок. Сейчас салат сделаю, – пряча за спину пакет, ответил тот.

– Да не харамчи ты! – прикрикнул Монгол и вытащил из пакета крупный, просвечивающий на солнце помидор. – Вот ты скажи мне, Лёха, чё им здесь мирно не жилось? Садочки, бахчи, палку в землю ткни – всё растёт. Не то что у нас, в Забайкалье. Мы с женой пока эту помидорку вечнозелёную вырастим, сто раз переругаемся. То плёнку на теплицу натяни, то печку в ней протопи, то заморозки в июне всю рассаду поморозят. А здесь благодать-то какая!

– Так после войны собирайся и переезжай сюда. Из тебя хохол знатный выйдет, – скаля зубы в усмешке, сказал Пианист, глядя на бронзовое от загара лицо Монгола с высокими скулами и по-бурятски узкими глазами.

– Ты чё удумал? Да как тут жить-то? У меня душа к нашим просторам привыкла, а здесь же деревня на деревне теснится. Леса нет, грибов-ягод нет, ни поохотиться, ни порыбачить.

– Так ягоды вон, на черешне висят, – кивнул Пианист на раскидистый куст.

– Это разве ягода? Ты нашу голубицу после сентябрьского инея не пробовал? Во рту тает! – вздохнул тот мечтательно. – Заболтался я с тобой, растравил ты мне душу. Антип велел в магазин сходить. Сегодня в баньке париться будем. Горячительного прикупить надо.

Банька на фронте – редкостное удовольствие. Мужики парились от души. Забравшись на полок, поддавали в каменку и снова хлестали себя берёзовым веником, надсадно кашляли, очищая забитые пороховой гарью лёгкие. А потом сидели за столом. На ужин раздобыли мясо и пожарили его с картошкой. Лёха нарезал салат. Антип разлил водку по стопкам. Первую рюмку выпили за тех, кто погиб в этом бою, не чокаясь. Разговор не клеился. Говорить в этот летний, на удивление тихий вечер о войне не хотелось. Каждый вспоминал жену, детей, родителей. Каждый думал: «Слава Богу, что ужас этой войны так далеко от дома». Разбрелись засветло. Завтра предстояло идти на задание, выполнять нелегкую солдатскую работу.