Кавалер Люссак, заключенный более года в Бастилии, начал терять надежду… Не забыли ли его там навсегда? Сама Атенаиса, его обожаемая любовница, думает ли она еще о нем? Он стыдился этих сомнений, вспоминая о слишком коротком и уже столь давнем посещении маркизы, о ее обещаниях и ласках. Но тогда отчего же она не придет утешить его? Самым большим его горем и единственной причиной печалей была невозможность любоваться своей возлюбленной и трепетать от ее ласк. Кавалер Люссак, слишком поглощенный своею безмерною страстью, совсем не думал об опасности, которой подвергалась бы маркиза Монтеспан, посетив его снова. Неопытный, полный самолюбия, как все любовники, Оливье, сделавшийся от несчастия несправедливым, иногда позволял себе шептать упреки, о которых тотчас же сожалел.

Действительно, маркиза не могла снова видеться с Люссаком, не компрометируя себя, и должна была решиться на эту жертву. Король желал сам заняться расследованием всего, что касалось ее, и она из предосторожности вела себя сдержанно до признания в своей любви.

Между тем Люссак стал замечать, что строгость его заключения старались смягчить, и хотя он был лишен известий извне, но его окружали заботами, непривычными в подобном месте, и с ним разговаривали не только с уважением, а даже мягко, по-доброму. Действительно, Кольбер, узнав тайну маркизы Монтеспан, поспешил дать приказание господину Бемо. Люссак понял, чьему великодушному вмешательству обязан столь трогательным вниманием, предметом которого стал.

Теперь Оливье верил в будущее, он убаюкивал себя сладкими и утешительными мыслями. Увы, он не мог подозревать рокового пробуждения, которое ожидало его.

Уже приготовлялись сообщить ему об ужасном решении короля.

Месяц спустя после казни Вуазен, согласно точным приказаниям короля, Лувуа в сопровождении начальника полиции отправился в Бастилию, в каземат, занятый Люссаком.

Последний был допрошен только два раза и после второго допроса не видел более Ларейни. При этом неожиданном посещении и в особенности вследствие столь необычайного присутствия Лувуа, Оливье охватило печальное предчувствие…

– Его величество, – сказал министр, – знает, что вы замешаны в очень важном деле… Ваше свидетельство при настоящих обстоятельствах может иметь громадное значение. Мне поручил король вас допросить… Готовы ли вы мне отвечать?

– Дело громадной важности, сударь?

– Вы прекрасно угадываете, сударь, на какое событие я намекаю… Прошу вас убедительно объявить все, что вы знаете о Вуазен, об ее сношениях с маркизой Монтеспан и о цели, какая была у вас и маркизы Монтеспан при посещении Вилль-Нёв в ночь с 11-го на 12-е марта 1679 года.

– Но меня уже об этом допрашивал начальник полиции, – ответил Оливье, – и я ему сказал все, что знал… Уже многие месяцы я здесь заперт и все еще не знаю причины моего заключения. От одного только господина Ларейни я узнал о преступлениях Катерины Вуазен. Я подтвердил ему, что только один раз разговаривал с маркизой Монтеспан. Мне нечего прибавлять к этим заявлениям.

Лувуа продолжал:

– Я вижу, что буду вынужден противопоставить вашим уверениям самое формальное опровержение, так как у меня есть достоверные сведения – я скажу даже более – доказательства, что с августа этого года вы часто посещали маркизу Монтеспан в ее замке Кланьи. С другой стороны, вас нашли у Вуазен в ту самую ночь, когда там совершалось ужасное святотатство… Почему вы были ранены? До последнего дня наше следствие не могло этого установить, но оно позволило нам, однако, утверждать, что вы ожидали на улице Борегар даму, чье лицо скрывала маска… Эта дама, кавалер Люссак, была маркиза Монтеспан.

Лувуа прибегнул к хитрости. Одни лишь предположения позволяли ему восстановить таким образом факты.

Люссак угадал, что это ловушка.

– Но все это ложь! – воскликнул он.

– Советую вам признаться, – твердо произнес Лувуа. – Это повелевает вам король… Если вы будете упорно хранить молчание, то я буду принужден привести в исполнение строгое предписание, полученное мною.

Люссак понял, какого рода предписание было дано министру. Он задрожал.

– Что вы хотите, чтоб я сказал вам еще, сударь?

– Прекрасно, – ответил Лувуа. – Король приказал, если вы будете упорствовать в сокрытии истины, силой добиться признания, в котором вы отказываете… Итак, вы отрицаете, что знаете о происходившем у Вуазен в ночь с 11-го на 12-е марта 1679 года, и не хотите объяснить, из-за чего вас нашли раненным в саду этой женщины?

Очень бледный, пристально глядя своими большими глазами на министра, Оливье твердым голосом подтвердил:

– Да, сударь, я не сумел бы солгать, чтобы избавить себя от бесполезных и несправедливых страданий… Вы сделаете из меня жертву, но не доносчика.

– В таком случае, сударь, я исполню свой долг.

И Лувуа сделал знак начальнику полиции, который, подойдя к двери каземата, приказал приблизиться двум тюремщикам.

Ларейни указал им на Люссака:

– Проводите этого господина в камеру пытки.

Как только прибыли в Бастилию Лувуа и Ларейни, палач и его помощники получили приказ приготовить орудие пыток.

Безропотно покорившись, кавалер Люссак сам занял место между двумя тюремщиками, которые отвели его.

Лувуа стал размышлять. Его смущало запирательство Люссака. По правде, он не мог желать гибели дворянина; он хотел только последнего доказательства, которое наконец убедило бы короля. Тем более он не скрывал от себя, насколько трудно вырвать у любовника признание в проступках его любовницы, и, чтобы этого добиться, он решился прибегнуть к самым страшным средствам – пытке.

– Ответы этого дворянина, – заметил Ларейни, – во всех пунктах сходны с теми, которые он мне уже сделал, и я очень опасаюсь, сударь, что он упорно будет молчать относительно маркизы Монтеспан…

– Наш долг, сударь, ничем не пренебрегать, в особенности когда дело идет о чести короля!

– Прикажите же применить пытку со всею строгостью и затем придите за мною к господину Бемо.

И министр отправился к коменданту Бастилии, тогда как Ларейни, в качестве члена-докладчика пламенной палаты, спускался по извилистой лестнице, которая вела в комнату пыток.

Уже раздетый Оливье сидел на стуле, на котором производились пытки, а возле него помощники палача ожидали приказаний с колотушкой в руках.

Начальник полиции, лишь только вошел, обратился к Люссаку со словами:

– Все приготовлено, сударь, чтобы вас допросить. Умоляю вас избавить нас от этой тягостной миссии, сказав всю правду.

– Правду? Я ее сказал, и вы можете исполнить данный вам приказ, – ответил кавалер Люссак.

Оливье закрыл глаза, и лицо его сделалось каменным. Только губы двигались, нашептывая молитвы.

Ларейни дал знак помощникам. Между дубовыми досками поместили клин и ударили по нему колотушкой. Жестокие боли исказили бледное лицо Люссака.

– Еще раз, сударь, – сказал начальник полиции, – я вас заклинаю говорить.

Оливье открыл глаза.

– Разве я вас так сильно оскорбил, сударь, что вы хотите еще увеличить мои страдания, принуждая меня лгать и совершить подлость? В последний раз говорю вам, что я сказал все, что мне известно.

– Хорошо, продолжайте, – приказал Ларейни помощникам палача.

И жестокие мучения продолжались до четвертого клина «обыкновенной пытки».

Оливье твердо выдержал ужасные удары колотушки. Кровь брызнула из его разбитых ног.

– Умоляю вас, сударь, не упорствуйте, – сказал Ларейни благородному молодому человеку, который пренебрежительно молчал.

Тогда, обратясь к помощникам палача, он приказал:

– Примените клинья чрезвычайной пытки.

При пятом и шестом клине у пытаемого вырвались раздирающие душу крики, и Ларейни, привычный к этим юридическим жестокостям, не мог справиться со своим волнением.

При седьмом клине начальник полиции взял руку кавалера Люссака и заклинал его в последний раз сказать правду. Но губы Люссака остались сомкнутыми. Он лишился чувств, что не остановило помощников палача. Безжалостно они ударили по восьмому – и последнему – клину.

Слабый стон был единственным ответом.

Пытка была применена с таким ожесточением, что ноги, то есть уже кости, смешанные с кожей, вываливались кровавой кашей. Увидев это, начальник полиции поспешил скрыться от столь ужасного зрелища и отправился дать отчет Лувуа.

Затем Оливье освободили и положили на кожаный тюфяк. Присутствующие врач и хирург оказали ему помощь. Но, несмотря на все их усилия, они не могли привести его в чувства. По совету врачей сейчас же отправились за патером Бастилии, и два тюремщика отнесли Люссака, все еще находившегося в бессознательном состоянии, в его камеру.

* * *

Уже несколько минут патер читал отходные молитвы, как вдруг в открытой двери показалась женщина в маске. Она остановилась и встала неподвижно. При виде патера у нее появилось ужасное предчувствие. Однако она сделала шаг вперед. От ужаса она закрыла глаза рукой, потому что только что увидела мертвенно бледного Оливье, распростертого на своем ложе… Люссак окровавлен… этот патер… да… все свидетельствует, что приказ короля приведен в исполнение.

– Слишком поздно! – простонала она.

Она не могла произнести других слов: ее душили рыдания. Исповедник сделал движение соболезнования и покачал головой пред непоправимым злом.

Странная посетительница склонилась над неподвижным телом кавалера Люссака, как бы желая уловить ослабевшее биение сердца; она прикоснулась с благоговением к его челу, уже охладевавшему от приближающейся смерти. Затем она опустилась на колени.

Патер отодвинулся, охваченный уважением. Он угадал тайну этого трагического горя.

Его рука поднялась над умирающим с последним разрешением от грехов, и это знамение милосердия, казалось, распростерлось также и на эту погибшую грешницу, рыдающую у его ложа.

– Оливье! Оливье!.. – воскликнула Атенаиса, когда вышел патер.

При звуке любимого голоса Люссак медленно поднял веки, придя в себя…

Тогда маска была сброшена. Бледные губы Люссака сложились в печальную улыбку.

– Он жив, – сказала глухим голосом маркиза, бледная и с затуманенным от слез взором.

Страсть вложила последнее пламя во взгляд дворянина.

Оливье слабо прошептал:

– Сударыня, я ожидал вас, чтобы умереть…

При этих словах маркиза Монтеспан встала.

И, как будто чудеса были возможны, она пробормотала:

– Я видела короля… Я принесла приказ вас освободить…

Бесконечная благодарность вызвала слезы на ресницах Оливье. Его губы дрожали. Он хотел отвечать, благодарить… но тщетно.

Последовало молчание, что-то предвещающее и смущающее, великое молчание, которое приходит с приближением смерти. Склоненная над юношей Атенаиса, казалось, хотела остановить смерть на ее пути, следила за быстрым шествием этой агонии и раздумывала о загадочной другой жизни, в которой навсегда исчезнет лучшее сокровище ее сердца. Неподвижная, отдавшись вся вниманию, Атенаиса следила за этим исхудалым лицом цвета слоновой кости, с полуоткрытым ртом, на котором еще оставалась улыбка.

Оливье сделал движение. Его тонкая рука блуждала, чтобы найти руку Атенаисы. Их пальцы сплелись. Вся его душа, прежде чем исчезнуть, нежно озарила его лицо. Божественная минута! Тогда та, которая принесла ему любовное утешение, могла вспомнить успокоительные стихи одного из ее любимых поэтов:

Doulce est la mort, qui vient en bien aimant[67].

Кавалер Люссак испустил слабый вздох – его члены вытянулись… Все было кончено.

Минуту спустя, маркиза Монтеспан заметила ужасную действительность. Она была сражена. Вся дрожа, она раздвинула пальцы Оливье, который удерживал ее руку, нежно сжимая даже после смерти. Она набожно перекрестилась. Две крупные слезы пробежали по ее страдальческому лицу. Она сознавала бездну своего отчаяния. Долго Атенаиса смотрела на Оливье, спящего вечным сном, с широко раскрытыми глазами, как бы отыскивая место в утешительной и лучезарной вечности. Маркиза более не шевелилась, не сознавая и не имея возможности оторваться от того, кто был ее единственным счастьем…

Для нее свет окончил свое существование со скончавшимся Люссаком, но вместе с тем возникло ужасное прошедшее, настигшее и казнившее ее. Не было ли это искуплением?

Стряхнув свое оцепенение набожным жестом, маркиза закрыла веки своего любовника… Затем она поправила маску и пошла к двери. Но, прежде чем переступить порог, она обернулась, чтобы последний раз проститься, затем исчезла под темными сводами, понурив голову и с сердцем, полным угрызений совести.