Открытия, которых добились судьи, исполнившие возложенное на них дело, породили ужас в душе короля. Осмелиться посягнуть на жизнь королевы, сделать его самого предметом преступных намерений отравителей, их игрушкой, а его любовницу – жестокой соучастницей! Он видел, что ненависть, скопившаяся вокруг него, в этот момент была ужаснее и грознее, чем когда-либо. Чтобы отвратить ее действие и в особенности, чтобы избежать нового скандала, Людовик XIV отдал приказ председателю Бушера 21 июля 1682 года отложить заседания пламенной палаты.

Эти заседания были прерваны 1-го октября 1680 года. Однако, по настоянию Ларейни, который, несмотря на Кольбера, доказал королю, что безусловно необходимо, хотя бы для удовлетворения общественного мнения, учинить полное правосудие, пламенная палата снова была открыта 19-го мая 1681 года, с условием, выраженным королем: отстранить «всех обвиненных, знающих факты, за которые упрекают маркизу Монтеспан».

Таким образом, возобновили дело шайки отравителей, главою которой был Банен. Только последний избежал казни. Он извлек пользу из своих сношений с маркизой Монтеспан и был приговорен к вечным галерам, – наказание, смягченное королем. Тогда-то он был переведен в крепость св. Андрея, где находился в заключении до 21-го октября 1691 года, то есть до своей смерти.

30-го августа 1682 года появился знаменитый указ, которым изгонялись из Франции все прорицатели, колдуны, урегулировались самым благоразумным образом производство и продажа ядов, необходимых в промышленности и медицине.

Король велел изъять из исключительного суда, который сам учредил, большое количество актов, списков, протоколов допроса и приказал запереть их в сундук, на который наложили печать и поместили у Саго, секретаря-докладчика палаты. После смерти последнего сундук переправили к его преемнику Николя Годеону. Все еще преследуемый страшными воспоминаниями, король решился наконец навсегда уничтожить для истории эти компрометирующие бумаги, и они были сожжены в присутствии его и канцлера Паншартрена 13-го июля 1709 года.

Хотя маркиза Монтеспан была безвозвратно скомпрометирована в уме короля, но ее не обязали покинуть двор, и король продолжал посещать ее в имении Кланьи. Этот поступок был прекрасен со стороны гордого короля, прикинувшегося обо всем забывшим и протянувшего руку той, которая осыпала его столькими оскорблениями. Этот поступок полон благородства. Таким образом монарх оказывал покровительство матери своих детей и прежней любовнице. Милосердный король мог повторить относительно Атенаисы, которая была обесчещена только в его глазах, то, что он ответил княгине Кариньян-Оавуа, явившейся к нему умолять о помиловании дочери: «Сударыня, я очень хотел, чтобы графиня Суассон была спасена. Может быть, в один прекрасный день я дам в этом отчет Богу и моему народу». Из крайнего ли сожаления или потому, что в королевской душе увековечилось воспоминание о потухших ласках и минувшей страсти, но он никогда более не намекал о трагедии, печальной героиней которой была маркиза.

Несмотря на благородное великодушие короля, который до конца хотел предохранить маркизу от обидных подозрений, последняя добровольно создала себе одиночество среди лихорадочной жизни двора и смотрела не без печали, как одна за одной исчезают ее иллюзии.

Терзаемая опасениями и заботами, она была убеждена, что тайные взгляды подсматривают за нею повсюду, проникают в ее самые сокровенные мысли, исследуют ее каждое действие, ее каждый жест. Она наблюдала за собою и видела ежедневное опустошительное действие слез, горя и угрызений совести. В ее сердце теперь громоздились унылые развалины… Она избегала празднеств, заперлась в апартаментах, которые оставил ей король, и подобное уединение длилось одиннадцать лет… Наконец, 15-го марта 1691 года она безропотно покинула двор и удалилась от света.

С этих пор для нее все умерло. Чтобы искупление было полнее, она покинула места, бывшие свидетелями ее прошедшего могущества, напоминавшие ей слишком сладкие часы… Она влачила свои тревоги поочередно из монастыря Святого Иосифа в Бурбон, в Фонтевро, в Дантен, в Уарон близ Туара, где она основала больницу и общину, в которой жила многие годы, распределяя свой досуг между молитвой, милостыней и раскаянием.

Людовик XIV дал ей ежемесячную пенсию в десять тысяч пистолей, громадную сумму, которую она употребляла почти целиком на благотворительные дела и на религиозные учреждения.

А между тем король не имел с нею никаких сношений, даже через детей. Его посещения прекратились: они виделись лишь изредка и только когда она этого просила. От нее добились согласия на ужасный акт раскаяния: выпросить у мужа прощение и отдаться в его руки. Она сама написала ему в самых покорных выражениях с предложением отправиться с ним, если он соблаговолит ее принять, куда ему будет угодно приказать. Для тех, кто знал маркизу Монтеспан, понятно, что это была самая героическая жертва. Ей ставилось это в заслугу, хотя она не подверглась этому испытанию. Маркиз велел ей сказать, что не хочет ни принимать ее, ничего ей предписывать, ни даже слышать о ней при ее жизни.

Но воспоминания о трагических обрядах, на которых она присутствовала и которые почти совершала, беспрестанно ее преследовали.

Она отдавала почти все, что имела, бедным, собственноручно по нескольку часов в день шила на них рубашки и исполняла прочую «презренную работу». Она играла по самой маленькой ставке на свете и покидала, как игру, так и своего партнера в конце каждого часа, чтобы молиться и довольно долго читать известное количество молитв. Кроме ее утренних молитв и обыкновенных благочестивых занятий, ее стол был самый простой, она часто постилась и не снимая носила на себе день и ночь приспособления пытки с железными шпильками: пояса, браслеты и подвязки, очень тяжелые и причинявшие боль. Хотя ее язык тоже подвергся строгой каре, но она оставалась превосходной собеседницей среди стольких умерщвлений плоти и испытаний смирения; с виду она была по-прежнему благородной, величественной и господствующей, что обнаруживало в ней королеву, где бы и в каком бы обществе она ни была. Она беспрестанно думала о смерти, и ее это так ужасало, что она нанимала женщин, у которых не было другой обязанности, как только охранять ее всю ночь. Она спала с откинутыми занавесами, со множеством зажженных свеч и каждый раз, как просыпалась, призывала караулящих ее женщин и высказывала желание играть, говорить или есть из опасения, чтобы они не заснули.

Как ясно представляется при чтении могучих страниц Сен-Симона неукротимая борьба, в которой пылкая душа маркизы в схватке с неумолимым прошедшим отбивалась, поддавалась и убегала от мрака, благоприятного для угрызений совести, очищалась, терзала себя и рыдала, еще сомневаясь в божественном прощении! Сколько ни путешествовала маркиза Монтеспан, ей не было покоя, повсюду она чувствовала тяжесть на сердце, требуя освещения мерцающих факелов, чтобы изгнать назойливые видения, которые порождала ночная мгла. Сколько она ни окружала свое ложе многочисленными и жизнерадостными женщинами, ничто не заставляло исчезнуть грозного прошлого.

Ах, эти часы страшных кошмаров! Несчастные маленькие существа, кровь которых когда-то окрасила великолепие ее лилейного тела, приходили и снова пропадали хрупкими призраками. Затем следовал в агонии Люссак, нежный страдалец, с ногами, раздавленными испанскими сапогами, и сотни других несчастных, которые из-за нее были заброшены в глубине крепостей, потому что король боялся их двусмысленных слов или поведения. Она видела их прикованными к стенам, потрясающими своими кандалами и с поднятым челом заявляющими о своей невиновности. Годами маркизу преследовали крики проклятий этих печальных жертв… В этих нескончаемых посещениях призраков она отталкивала их, вся дрожа. Может быть, она, как леди Макбет, открыла бы на своей руке неизгладимый след крови.

Час ее смерти приближался, у нее было предчувствие.

В конце апреля 1707 года, в то время как маркиза жила, отдалившись от света, в Бурбоне, она почувствовала первые припадки болезни, которая должна была ее унести месяц спустя.

Она все еще была «прекрасна и казалась такою же, какою была».

Ее болезнь была внезапна и недолго длилась; у нее не было ни хирурга, ни врача. В Бурбоне не было никакого хирурга, но нашлись кое-какие врачи, которые ее осмотрели, но совсем не лечили, так что она умерла без оказанной ей помощи, хотя при ней была большая свита. За двенадцать или пятнадцать часов до смерти она пришла в себя от сильной дремоты и это время употребила для спасения души. Бог смилостивился над нею, отняв у нее ужас смерти, чтобы заменить его смиренным боязливым доверием, но покорным и мирным. Она пожелала, чтобы к ней вошла вся ее свита, до последнего слуги, и пред ними принесла самое полное и трогательное раскаяние в прегрешениях, совершенных при ее жизни, и благодарила Бога, что умерла, удаленная от плодов своих прегрешений.

Таким образом, она приняла причастие и в пятницу 27-го мая, в 3 часа дня умерла среди сожалений всех присутствующих и при возгласах многих тысяч бедных, которых она кормила и одевала, явившихся из провинций, соседних с Бурбоном, как только она приехала. Ее тело сделалось с целью хирургического опыта добычей одного помощника врача, неизвестно откуда явившегося, находившегося в Бурбоне, который пожелал его вскрыть, не зная, как за это взяться, и алчности патеров, споривших, которому приходу достанется она, и задержавших ее скромные похороны.

Тогда-то монарх поддался своим печальным воспоминаниям.

При известии об этой смерти он не только дал доказательство своего совершенного равнодушия, но еще, к изумлению всего двора, публично порицал горе, которое, по-видимому, выказали его дети. Чтобы лучше показать совершенное забвение, которому король предал ее со времени дела о яде, он запретил им носить по матери траур, так же, как некогда, в 1692 году, во время брака ее дочери и сына, герцога Мэнского, он не позволил Атенаисе присутствовать на свадьбе и подписаться под контрактом.

Как бы ни казались еще теперь непостижимыми подобные строгости, но тот, кто мог исследовать рану, нанесенную королевской гордости, и знать до малейших подробностей драматические приключения, в которых навсегда скомпрометировала себя потомок Мортемаров, быстро нашел бы объяснение этого поведения – почти его оправдание и побудительную причину, заставившую короля действовать таким образом. Но современники все еще не знали таинственной подкладки трагедии, взбудоражившей двор; они знали лишь развязку.

В то время как Атенаиса отдалась всецело своим угрызениям совести, король продолжал предаваться новым любовным похождениям, прерывавшимся внезапно раскаянием.

Бледная подруга монарха, герцогиня Фонтанж, так романически прекрасная, удалившаяся в аббатство Фор-Рояль, видела, как с ее кровью исчезает жизнь восхитительного тела, которым она так высокомерно гордилась.

Жестокая болезнь, зародившаяся в источнике любви и излишеств страсти, убивала ее.

Во фразе одного беспощадно насмешливого современника – госпожи Севиньи – фразе, какую может написать только женщина, существует все объяснение: «Фонтанж умерла раненной на службе короля».

Шаловливая грация, будучи влюбленной, плохо соглашалась с последовательными родами. Хрупкой герцогине было не под силу, как ее плодовитой сопернице, герцогине Монтеспан, переносить болезненные утомления материнства.

Затем годы давали чувствовать Людовику свои первые удары, и более строгая красота вдовы Скаррон в свою очередь привлекла монарха. Может быть, он считал эту женщину просвещенным руководителем для направления по волнующейся стране, которую она хорошо знала, в то же время влюбленную, полную здравого смысла, с умом, превосходившим ум маркизы Монтеспан, она одна могла заставить его наконец понять красоту «Введения в благочестивую жизнь».

Уголовные преступники, которые были в сношениях с маркизой Монтеспан, и другие, более многочисленные, которые благодаря нескромности могли знать роль, разыгранную ею в деле об отравлениях, хоть и ускользнули от смерти, но не от кары.

Все они были заключены в различные крепости королевства, и все остались там до конца жизни. Лувуа отдал самый строгий приказ комендантам крепостей, предписывая им ни под каким предлогом не дозволять сообщаться с внешним миром узникам, находящимся под их надзором, и нещадно колотить их, если когда-нибудь случится, что они произнесут имя маркизы Монтеспан.

Самые скомпрометированные, как Лезаж, аббат Гибур, Романи и граф Башимон, были отправлены в Безансонскую крепость и отданы под особый надзор коменданта Монко.

Госпожа Дэзэльё, образованная и красивая девушка, ловкость и искусная лесть которой погубили маркизу Монтеспан, была, к несчастью, слишком способной и преданной сообщницей Вуазен и также лорда Монмута, поэтому оказалась жестоко наказана, особенно за то, что служила честолюбию своей госпожи.

Умственно развитая и привыкшая к пышной жизни замков, она не могла приучить себя к ужасному порядку главного госпиталя Тура, куда по приказанию короля была переведена. Содержась тайно, с немилосердной строгостью, не имея возможности переписываться даже со своей семьей и навсегда потеряв надежду вернуть свободу, она влачила еще четыре года свое несчастное существование и умерла 8-го сентября 1686 года.

Отравительницы сами себя осудили. Трианон, женщина смелая, уже давно посвятившая себя применению ядов и изысканиям всякого рода зловредных дел, убила себя в постели в начале мая 1681 года. Ей было пятьдесят два года. Она родилась в Туре и была вдовою Клода Трианона, торговца этого города. Другая колдунья, Додэ, задержанная в то же время, как и Трианон, перерезала себе горло в Венсенской тюрьме. Что касается Лашанфрен, конкубинки аббата Гибура, которая часто служила «позорным алтарем» святотатственному патеру и вручала ему собственных детей, она была повешена 20-го июня 1681 года, в пять часов вечера, совершив покаяние. Конечно, читатели помнят, что эта презренная женщина принесла несчастное маленькое существо для жертвы во время мессы, которую служили на голом теле маркизы Монтеспан. Любопытно, что доктор Дюшэн и хирург Морель, присутствовавшие во время пытки, подтвердили, что пытка водой не могла быть применена к Лашанфрен, без риска удушить ее «ввиду ее толщины, тяжести тела и объема груди».

Более ста сорока семи обвиненных не были осуждены в пламенной палате, но все-таки искупили вечным тюремным заключением свое единственное преступление, состоящее в том, что они знали о деяниях маркизы через важных обвиненных, содержащихся в Бастилии и Венсене.

Таким образом, Манон Босс, дочь колдуньи, задержанной в 1678 году по доносу адвоката Перрена, узнала из уст самой Маргариты Вуазен о святотатственных обрядах, которым предавалась маркиза Монтеспан. Этого было достаточно, чтобы Манон Босс, несмотря на свою признанную невинность, была отвезена к баффенским монахиням, где под именем Манон Дюбоск она оставалась до конца своей жизни. Сам король платил за ее содержание 260 ливров.

Четырнадцать женщин, тоже невиновных, но сношения которых с Вуазен были доказаны, заключены до конца своих дней в крепость Сент-Андрэ, комендантом которой был Барт.

Письмо Лувуа, адресованное коменданту Франш-Контэ, Шовелэну, 26-го августа 1682 года, служило достаточным наставлением относительно строгости обращения с узниками и узницами невиновными или виновными, так как для министра они были все «злодеями».

«Король, – писал он, – полагает, что кстати послать в замок Сент-Андрэ некоторых из задержанных, согласно указу палаты, которой поручено рассмотреть дело об отравах. Его величество приказал мне уведомить вас о своем намерении, чтобы вы приготовили в замке Сент-Андрэ две комнаты так, чтобы можно было в каждой из них содержать в безопасности шестерых из этих узников, из которых каждый должен иметь соломенный тюфяк и быть прикованным за руку или за ногу прикрепленной к стене цепью такой длины, чтобы она не препятствовала им ложиться. Так как эти люди – злодеи, которые заслуживают последней из казней, то король намерен их приковать из опасения нападений на людей, приставленных караулить, то есть входящих и выходящих из их комнат, чтобы подавать им кушанье и выносить их отбросы. Король хочет, чтобы вы приказали приготовить две подобные комнаты в Безансонском замке так, чтобы можно было поместить безопасно еще двенадцать узников. Заметьте, что эти комнаты должны находиться в таком месте, где никто не может услышать, что эти люди будут говорить. Полицейский офицер, Озильон, эскортирует других узников до замка Белль-Иль».

Среди этой печальной последней партии приговоренных, отправлявшейся пешком по изрытым дорогам в декабре месяце, несмотря на жестокий холод, длившийся целыми днями, находилась и Мария-Маргарита Вуазен, невеста Романи. Вместе со своими товарищами по несчастию, истомленными, ослабевшими, огрубевшими, карабкаясь по горестной голгофе, она расплачивалась за преступления прорицательницы. Слезы бороздили ее похудевшие щеки, когда она думала о несправедливой судьбе, влекшей ее по тяжелому пути среди деревень, покрытых снегом, и навсегда наложившей на нее печать позора. Обезнадеженная после задержания ее злополучной матери и чувствуя, что ей угрожает опасность, она тщетно пыталась скрыться в Англию по предложению Гибура, который должен был ее сопровождать. В свою очередь задержанная, она хотела тогда, как нам сообщил Ларейни, «самоубиться и удавиться». Но злополучная молодая девушка, падавшая в обморок при виде крови святотатственных месс, доброе и нежное дитя, не могла избежать мрачной судьбы. Невинная и безропотная жертва, она была предназначена медленной смерти в мрачной тюрьме на берегу моря. Невозможно не пожалеть при мысли, что бедная Маргарита подверглась плачевной судьбе, потому что она знала тайны маркизы Монтеспан. И тут еще жестокость маркизы заставляет течь бесполезные слезы и требует наказания, столь же ужасного, сколько и незаслуженного.

Что касается до «прекрасного и ловкого Романи», то после трехгодичного пребывания в Венсенской тюрьме он был отправлен 5-го января 1683 года в Безансон и заключен в узкий каземат, в котором руки и ноги приковывались к стене тяжелыми цепями, где он прожил тридцать шесть лет. Некоторые узники оставались в этой крепости более сорока лет, и там же умер аббат Гибур в 1686 году.

Благодаря какому же высокому покровительству этот презренный человек избежал страданий на костре – страданий, которые претерпели другие уголовные преступники, менее гнусные, чем он?

Нельзя было бы указать на его священническое одеяние, так как аббат Каттон, аббат Турнэ, аббат Даво были казнены на Гревской площади. Гибур был слишком близок к фаворитке, и опасались важных разоблачений, которые вырвала бы у него пытка.

Не мешает вспомнить поразительный портрет этого нечестивого патера, начертанный Ларейни:

«Этот человек, которого нельзя ни с кем сравнивать по количеству отравлений, размаху дел в торговле ядами, колдовству, святотатству и беспутству, известный всем злодеям и знавший их всех, признавшийся в громадном количестве ужасных преступлений и подозреваемый в участии во многих других, этот человек, удушивший и принесший в жертву множество детей, который, кроме святотатства, в котором он сознался, исповедовался в гнусностях, которые невозможно изложить».

Прибавим для дополнения этого портрета, что презренный, не довольствовавшийся душить детей других лиц, приносивший в жертву даже собственных, также соблазнил множество девушек, среди которых были Флерет и Жанетон. От этой последней, шестнадцатилетней племянницы палача, у него было двое детей. Первого ребенка он утопил в речке Лорадон, протекавшей около Маркусси, второго он закопал в саду Монтери, после того как удушил. Флерет подарила ему также ребенка, которого он заточил в монастырь. Что касается других, то они были принесены в жертву во время черных месс.

И отравитель-артист, каким был Гибур, незаконный сын Монморанси, в жилах которого текла кровь мятежника, встретил непостижимую пощаду во время своего заточения.

Наконец, те, кто принимал участие в этом злополучном деле об отравах, мало-помалу исчезли.

И тюрьмы в то время так ревностно хранили свои тайны, что очень долго оставались неизвестными чудовищные преступления и страшные дела, позорившие двор Людовика XIV, столь блестящий и внешне великолепный.