Со времени ослепительного триумфа герцогини Фонтанж маркиза Монтеспан не появлялась более на придворных празднествах.

Она не могла оправиться от жестоких оскорблений гордости и теперь одна в своем пышном жилище, в Кланьи, проводила дни с сокрушением сердца, мучительно ожидая окончательной опалы.

Как только она получила известие, что король требует ее к себе, то со всей поспешностью бросилась в Сен-Жермен. У нее появился луч надежды. Не смягчились ли к ней чувства Людовика? Положение Атенаисы во время предшествующего свидания, вызванные воспоминания, без сомнения, послужили защитой в ее пользу, и она снова заблистает и, наконец, продолжит свое завидное, великолепное существование…

При ее приезде король находился один в своем кабинете.

Вполне владея собой, с обычной учтивостью, Людовик указал на стул маркизе, которая с глубоким поклоном приветствовала короля.

– Садитесь, сударыня.

С минуту, казалось, король размышлял, затем суровым голосом произнес:

– Сударыня, я долго льстил себя надеждой, что ускользнул от большого горя. Увы! Иллюзий более нет, и я теперь оплакиваю свои слабости.

При этом вступлении, уничтожившем последнюю надежду, Антенаиса вздрогнула.

– Государь, я не понимаю…

– Выслушайте меня, – сказал Людовик. – Разыгралась трагедия, какую могло породить самое смелое, самое преступное воображение, и невольным героем которой сделался я… Я не напоминаю вам об этой слишком гнусной интриге.

Король провел рукой по лбу, как бы отгоняя мрачное видение.

– О эта злополучная история! Я не могу подумать о ней без глубокой грусти, так как вы, сударыня, в ней главная актриса… и автор!

Не обращая внимания на жест ужаса Атенаисы, он прибавил:

– Я жарко вас защищал, уверенный в вашей невинности, и ежедневно ожидал доказательств в вашу пользу!.. Я рассеял свои сомнения, подавил мой ужас, отрицал даже очевидность… Теперь мне остается лишь о вас сожалеть…

Маркиза опустила глаза, покраснев от стыда, и слабо сказала:

– Вы можете, государь, считать меня виновной?

Подняв голову и желая победить свое смущение, она сказала:

– Это невозможно.

Ее гордость подалась пред благородной сдержанностью монарха. Как бы она предпочла жестокую запальчивость Людовика! Королевскому гневу она противопоставила бы тогда свое патетическое горе, театральный беспорядок своей возмущенной красоты, обольстительное лицо, по которому струятся слезы, а также красноречие рыданий. Ради защиты ее чести она нашла бы непреодолимо чарующую позу.

Напротив, теперь униженная Атенаиса молчала, чувствуя, что в ней зародилось запоздалое угрызение совести.

– Ах, почему я не могу более сомневаться, сударыня! – сказал, помолчав король. – Однако, несмотря на все подозрения, несмотря на все улики, скопившиеся против вас, наконец, несмотря на все, что служит против вас обвинением, я не обратил бы внимания на столько обстоятельств и забыл бы, что ваше имя произносят самые худшие из преступников, которых судят судьи пламенной палаты… Я не мог бы поверить, что вы, одна из Мортемаров, будете в один прекрасный день впутаны в это ужасное дело, омрачившее славу французского двора… Да, сударыня, я колеблюсь… я еще колеблюсь… И я очень хотел бы согласиться подождать объяснения последнего свидетеля, узника Бастилии, господина Люссака, вашего любовника.

Атенаиса, покраснев, выпрямилась и сложила руки как бы с мольбой.

– Государь, ради Бога, выслушайте меня.

Но король не дозволил себе расчувствоваться и продолжал:

– Этот самый дворянин следовал за вами до колдуньи… Впрочем, чрез несколько часов я узнаю все, так как я отдал приказ подвергнуть его пытке.

Маркиза пришла в неистовство. Она думала, что сошла с ума.

Итак, потому что он ее любил, ему придется перенести тысячу смертей. Ей ясно представилась вся несправедливость этого страшного дела – пытки. Пред нею предстало ужасное видение – тела, которое она ласкала, и плоти, трепетавшей под ее поцелуями, теперь изорванной испанскими сапогами в ужасном аппарате, худшей из пыток.

– Пытке? – воскликнула она. – Кавалер Люссак будет подвергнут пытке? Нельзя допустить такую ужасную жестокость.

– Так он вам очень дорог, сударыня?

Король страдал.

Атенаиса при всевозможных иных обстоятельствах перенесла бы справедливые удары судьбы даже с искренней благодарностью во взоре за долготерпение монарха, потому что была виновата, но она не хотела, чтобы прикасались к невиновному Оливье. В ней проснулась дикая любовница. Она потеряла бы состояние и честь, но спасла бы Люссака от опасности, угрожавшей его жизни.

Она пришла в ярость и, восхитительно прекрасная, выразила свою бесконечную страсть в одном вопле:

– Да! Я его люблю. И это ваша вина, ваша. Зачем вы меня покинули? Да, это ваша ошибка! Пресыщенный моими ласками, вы не поколебались заставить меня публично переносить оскорбления от унизительного соперничества… Повторяю вам: я его люблю… А вас… я боюсь вас возненавидеть. Вас презирать, вас, короля, который, пожертвовав мною ради другой, теперь потерял право ревновать. Однажды вы уже меня жестоко оскорбили вашими несправедливыми подозрениями, и я не забыла, что если господин Фронтенак был назначен губернатором Канады, то только ради того, чтобы его удалить от двора из-за меня… Теперь вы взялись за господина Люссака.

Она задыхалась от гнева, бросая в лицо Людовика упреки, выражая ими все свое возмущение, все свое отчаяние.

Но, избавив себя от тяжкого груза этих переживаний, она испытала страх пред величием того, кто был пред нею. Придя в себя, она увидела опасность и поняла, куда могли увлечь ее столь неосторожные слова… Тогда место обезумевшей влюбленной заняла умоляющая женщина. И со слезами, дрожавшими на концах ее длинных ресниц, она упала на колени пред королем, остававшимся неподвижным во время ее исступления.

– О государь, – пробормотала она, – помилуйте!

Затем, взяв руки задумавшегося монарха, она оросила их слезами.

– Государь, сжальтесь!

На этот раз надменная фаворитка, гордая Мортемар, была побеждена.

– Государь, – сказала она с новым усилием, – надо ли во всем вам признаться?

– Надо, сударыня, говорить, как пред Богом. Встаньте…

– Но господин Люссак, государь!.. Но он…

– Вы обо мне дурно судили сейчас, упрекая меня «за ревность», как вы это назвали… Если когда-то я изгнал господина Фронтенака, то вовсе не за то, что я его подозревал в любви к вам, но потому, что его фатовство давало повод думать об этом. Что касается господина Люссака, то он меня лично оскорбил, и это оскорбление пробудило во мне справедливое и глубокое негодование… Было бы, однако, не достойно меня мстить… и вы видите, что я готов все забыть… но с условием, что вы ничего не скроете от меня относительно ваших сношений с отравительницей.

Утомленная борьбой, столь тяжело длившейся в течение нескольких минут, показавшихся веками, как раскаивающаяся грешница, которую ужасают вечные мучения, Атенаиса де Мортемар, побледнев, начала свою жестокую исповедь. Она смиренно представила, каким путем ее мысль дошла до святотатства. Она описала многочисленные стадии своих страданий влюбленной, чувствовавшей, что подходят роковые годы, и предвидевшей близкое изгнание.

– Ах, государь, я горячо желала вас вновь завоевать. Это они, эти презренные, меня обманули… Да, виновата я, но в особенности эта ужасная женщина. Я не знала… я не могла знать… Но господин Люссак, клянусь вам, государь, ничего этого не знал. Я одна должна за это отвечать и заклинаю вас, государь, простить ему… Накажите меня: я обладала вашим сердцем… я хотела еще большего.

В Людовике оставался человек и хотя пресыщенный, но сжалившийся любовник.

Волнующие воспоминания красноречиво защищали дело в пользу Атенаисы, и, несмотря на только что сделанные признания, негодование короля теперь утихло. Он направился к своему бюро и написал несколько слов на пергаменте с заранее приложенной королевской печатью.

– Государь, – продолжала маркиза умолять, опасаясь законной суровости августейшего повелителя, – для меня изгнание или смерть… но его… его пощадите!..

– Повинуюсь вам, сударыня. Вот помилование господина Люссака.

С внезапным сердечным излиянием маркиза схватила руки монарха.

– О, благодарю! Как могла я сомневаться в вашей доброте?

– Сударыня, я озабочен лишь одним: спасти от позора мать моих детей. Помните, что лишь одно это заставило меня быть милосердным… Теперь спешите в Бастилию, и помоги вам Небо не опоздать.

Маркиза, которую смутило благородство души и великодушие короля, почтительно спросила его:

– Что затем прикажет мне король?

– Я предоставляю вас Богу… С этой минуты ваша судьба только в его власти.