На другой день, около половины седьмого утра, Безон снова явился в зал пыток и последний раз призывал Катерину Вуазен сказать всю правду. Прорицательница, растянувшись на кожаном тюфяке, на котором провела ночь, ответила, что ей нечего показывать и что она сказала все перед господами из следственной комиссии.

В полдень за нею приехал в карете Дегрэ под конвоем конных стражей и отвез ее в Бастилию.

По приезде прорицательница была отправлена в часовню, где исповедалась у главного исповедника собора Богоматери, которого она потребовала, так как он один в подобном случае имел власть от архиепископа прощать такого рода преступления. Затем Вуазен долго молилась, удивив стражников «такой набожностью и смирением после стольких святотатств». Около четырех часов палач и его помощники прошли в часовню, взяли приговоренную и отнесли в «очень короткую и узкую позорную колесницу, которую видели на улицах обыкновенно наполненною мусором», а в данный момент окруженною конными стражами, под командой Дегрэ.

Катерина была босая. На нее поверх одежды натянули белую рубаху, а после связали руки за спиной.

Главный исповедник сел возле Вуазен с распятием в руках. Затем в экипаж поднялся палач и встал в глубине этой позорной колесницы. Помощник палача, правивший лошадью, сел впереди на доске, поставив ноги на дышла. Позади колесницы столпились другие помощники. Мост опустился, и мрачная процессия направилась к собору Богоматери, где в силу приговора прорицательница должна была покаяться прежде, чем быть сожженной на Гревской площади.

У входа государственной тюрьмы теснилась громадная толпа. Как только показалась колдунья, ее встретили страшными воплями. Она внезапно покраснело от стыда. В окнах и даже на крышах народ и лица высшего общества присоединяли свои крики к крикам толпы, требуя смерти «ведьмы».

В окнах Майенского дворца, при входе на улицу Сент-Антуан виднелись лица принцев и принцесс Лотарингского дома, князя и княгини Аркур, графинь Арманьяк и Марсан, кавалера де Лорен, а немного дальше, направо, на балконе дома Сюлли, видно было маркизу Севиньи, герцогинь Шольн и Сюлли, графиню Фиеск и других дам высшего общества.

Но среди всех, клеймивших позором Катерину Вуазен и радовавшихся ее казни, сколько было таких, тщеславию которых она потакала, льстила их страстям и поощряла их пороки. Сколькие из этой толпы приходили на улицу Борегар, умоляя Катерину об услугах! Вот благородный дворянин в богатом одеянии, который издевается, указывая на нее пальцем. Может быть, прорицательница вручала ему когда-то порошок, который помог отделаться от родственника по восходящей линии, слишком привязанного к жизни, и наследовать состояние, которым этот щеголь теперь наслаждается. А эта великосветская дама, отворачивающаяся с жестом ужаса, может быть, она могла, благодаря Катерине, заставить исчезнуть слишком любопытного и надоедливого мужа?.. А вот другая красавица, молодая девушка с тонкой насмешливой улыбкой, не Вуазен ли она обязана тем, что среди ее приданого отсутствовал незаконнорожденный ребенок?

И шествие, часто задерживаемое негодующей толпою, медленно приближалось к собору Богоматери. Все хотели видеть отравительницу, и стражники Дегрэ плохо сопротивлялись мощному напору толпы.

Теперь еще ужаснее становились вопли, раздававшиеся из тысяч и тысяч ртов, а руки поднимались, чтобы показать колдунье кулаки.

Наконец, час спустя, шествие вышло на паперть.

Катерину заставили выйти из колесницы. Стражи выстроились в молчании, двери собора раскрылись настежь и показали огромную толпу, запрудившую все общирное пространство внутри собора. На темном клиросе[57] патеры молились; над ними дрожащее пламя восковых свечей казалось мелкими огненными слезами.

Согласно обычаю, приговоренная должна была остановиться на пороге церкви и опуститься на колени на ступенях главного входа. По ее правую сторону находился секретарь Саго, по левую – палач, а позади главный исповедник… Внезапно с хоров послышалось строгое пение, понеслось, отразилось эхом под всеми сводами и проникло в собравшуюся толпу.

Три раза повторилась эта строфа…

* * *

Помощник палача освободил руки прорицательницы. Затем главный исповедник приблизился и вручил Катерине зажженный факел, довольно тяжелый.

В эту минуту певчий запел громким голосом:

В то время как пели этот прекрасный псалом, патер обратился к приговоренной:

– Последний час наступил, дочь моя! Просите прощения у Бога. Он милосердный судия!

Тогда секретарь Саго произнес формулу раскаяния, которую Катерина повторила, то есть «объявила громко и внятным голосом, что, по злобе и благодаря дурным советам, она совершала отравления, вытравления плода, обольщения, нечестия и святотатства, упомянутые на процессе, в которых она раскаивается и просит прощения у Бога, короля правосудия».

Затем главный исповедник стал молить Бога об отпущении грехов этой грешнице и о ее помиловании. Величественным движением он положил руки на голову великой преступницы и произнес слова милосердия:

– Misereatur tui omnipotens Deus et dimissis peccatis tuis perducat te ad vitam aeternam[60].

Вуазен, упав ниц, казалась углубленной в жаркую мольбу.

Раздалось монотонное пение хора последних строф «Miserere»[61].

– Tunc acceptabis sacrificium justitiae, oblatioues et holocausta; tunc imponet super altare tuum vitulos[62].

– Gloria![63] – ответил главный исповедник.

И мягким, поддерживающим и состардательным жестом он дотронулся до плеча Катерины.

– Час наступил, дочь моя… Да хранит вас Бог! Мужайтесь!

Прорицательница пристально взглянула на патера:

– Мужества у меня достаточно, – ответила она. – На мне лежит столько преступлений, что я не стану просить Бога совершить чудо и спасти меня от гибельного пламени костра, потому что я не могу более страдать за все, совершенное мною.

Протянув сама руки палачу, она дала еще раз их связать, а затем в сопровождении своего исповедника была отнесена помощниками палача в колесницу. Шествие, с трудом расталкивая толпу, направилось к Гревской площади, где был сложен костер, и Катерина перед церковью Сен-Дени против моста Богородицы набожно помолилась.

Уже над городом сгустились сумерки. На западе, позади крыш, синеватое небо было изборождено длинными красными облаками. Сена катила свои серые воды, разбивавшиеся с пеной об арки моста, и при печальном освещении выделялся, как бы увеличенный, тяжелый силуэт старого Шатле.

Возвышаясь на позорной колеснице, которая следовала к месту казни, Вуазен, опустив глаза, ни о чем более не думала, как о смерти. Ее губы шептали молитву. Колдунья, несмотря на то что посвятила себя культу сатаны, соблюдала религиозные обряды и пугалась при мысли о вечных мучениях. Несмотря на отпущение грехов, данное главным исповедником, она страшилась предстать пред своим Верховным Судьею. Она вспомнила все годы своего чудовищного существования и смирилась, прося в глубине души прощения у Бога. Она совершила столь чудовищные преступления, что искупить их невозможно, и она не смеет надеяться на божественную милость. В этот мрачный день, под конец ее жизни, Вуазен подвигалась вперед, охваченная угрызениями совести, с глубокой горестью, отпечатавшейся на ее лице.

Громадная толпа двигалась среди тесных рядов королевской стражи, от самой паперти до места казни, которое виднелось по ту сторону реки.

Шествие перешло мост Богородицы, с трудом достигло Гревской площади, где остановилось, и снова приговоренную заставили выйти из колесницы.

Неподвижная Вуазен, поддерживаемая помощниками палача, отвечала слабым голосом на молитвы главного проповедника. Вдруг она заметила костер, окруженный конными стражами. Она отвернулась, чтобы не видать груду хвороста, лежавшего там, где она сейчас испытает последние и самые жестокие человеческие страдания. Но против воли ее взор упорно направлялся на костер. Телесная природа брала свое: Катерину пугала не смерть, а страшные мучения, предшествующие смерти. Она чувствовала, что изнемогает.

Вдруг она вспомнила о маркизе Монтеспан. Что если маркиза еще раз проявит свое милостивое могущество? Так как благодаря маркизе Катерину избавили от мучений пытки, может быть, сократят и агонию? Эта мысль придала сил. И Вуазен с меньшим содроганием рассматривала роковой костер!

В самой средине Гревской площади, спускавшейся к реке, виднелась площадка из камней, где лежали поленья и солома. Все это было облито маслом и древесной смолой. Посредине находилась железная скамья, прислоненная к столбу, и на этом зловещем возвышении ожидал мужчина с суровыми чертами лица, что-то вроде великана, лет около сорока.

Это был палач.

Помощники палача схватили Вуазен. Вся занятая теперь мыслями о своем спасении от мук, она произносила молитву.

– Святая Дева! Святая Дева! Сжалься надо мною! – И в то время, как Катерину поднимали на костер, слышно было, как она шептала по латыни:

– …In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum[64].

Палач принял ее в свои руки, посадил на табурет и приковал к столбу. Затем, покрыв ее соломой, чтобы спрятать от алчных глаз толпы, склонился к Катерине и в качестве последней милости или потому, что ему щедро заплатили, удушил ее ловким движением руки, несмотря на решение пламенной палаты, приказавшей сжечь преступницу на костре заживо.

В эту минуту главный исповедник запел «Salve, Regina»[65], которое внимательная толпа подхватила хором.

– Salve, Regina, Mater misericordiae, vita, dulcedo et spes nostra, salve…[66]

Тогда помощники палача взяли смоляные факелы, зажгли их о жаровню и подожгли с четырех углов костер. Густой и черный дым поднялся к темным облакам.

Вскоре со всех сторон показалось пламя. Воздух наполнился запахом жареного мяса. Всю ночь поддерживался огонь, и Дегрэ в присутствии помощников охранял место казни, чтобы сдерживать на расстоянии нетерпеливый народ, готовый ограбить прах ворожеи, ведь, по старинным поверьям, останки волшебниц должны приносить счастье.

И так Катерина Дэзэ, существовавшая благодаря легковерию высокопоставленных лиц, даже после своей смерти оставалась предметом суеверия. Она продолжала оказывать свое странное влияние на умы, и к ее останкам относились, как к реликвиям, припадая к которым, просят совершить чудеса.

На рассвете, когда все было кончено, помощники палача собрали прах Вуазен, после того, как палач, согласно предписанию приговора, сделал вид, что развеял прах с помощью лопаты на все четыре стороны.

Дегрэ стоило большого труда, чтобы защитить людей, несших пепел к Сене, от взбунтовавшейся толпы, которая набросилась на них, как будто желала вернуть украденное сокровище.