Прежде чем король приказал Ларейни задержать Дэзэльё, Лувуа уже велел призвать эту даму в свой кабинет. Там министр долго и с большой осторожностью осыпал ее вопросами, надеясь таким образом первым добиться какого-нибудь важного разоблачения относительно маркизы Монтеспан. Но наперсница маркизы ни в чем не призналась. Она лишь ответила министру, что очень легко доказать ее невиновность, устроив очную ставку с заключенными в Венсенской тюрьме. Тогда было бы видно, признают они ее или нет.

Однако Дэзэльё, охваченная страхом после этого допроса и уже не чувствующая себя в безопасности у своей госпожи из-за ежедневных более определенных обвинений, переселилась в Париж на улицу Регар к своему любовнику Леруа, который, также попавшийся, должен был отказаться от должности. Дом воспитателя пажей был слишком известным, чтобы представить надежное убежище. Леруа и Дэзэльё по совету маркизы Монтеспан перебрались на улицу Вернейль, поселившись там под вымышленными именами.

Однако осторожной Дэзэльё не удалось надолго избавиться от деятельных розысков сыщиков Ларейни. Два месяца спустя после ее переезда полицейский чиновник с четырьмя стражниками схватил ее и препроводил в Венсенскую тюрьму.

В тот же вечер начальник полиции приступил к допросу Дэзэльё, но все усилия, предпринимаемые, чтобы добиться признаний, которые подтвердили бы показания Лезажа, оказались тщетны. Она настойчиво отпиралась. Тогда, повинуясь приказу Лувуа, Ларейни в комнате начальника стражи, Валикура, устроил Дэзэльё очную ставку с главными обвиняемыми, которые все узнали эту даму, исключая одну из ее подруг, госпожу Вилледьё, вовремя предупрежденную.

Теперь дело шло о задержании аббата Гибура, которого до сих пор не тревожили.

Начальник полиции, ввиду обвинений, тяготевших над святотатственным патером, решился издать приказ о его аресте. Но Гибур покинул улицу Тизон и отправился просить убежища у патера в Исси. Тотчас же Ларейни послал сыщиков в эту деревню, находящуюся в окрестностях Парижа. Аббат опять сменил приход. Наконец, согласно новым указаниям, в августе того же 1679 года на заре два полицейских чиновника, возглавляемые неутомимым Дегрэ, вышли из коляски пред домом духовенства в Ванве и, на этот раз более удачливые, могли арестовать патера и отвезти его в Венсен.

Как только Ларейни был уведомлен об этой поимке, он явился к узнику для допроса. Несмотря на все хитрости, мольбы и даже угрозы начальника полиции, Гибур, как и его сообщница Дэзэльё, хранил упорное молчание.

Главные актеры этого зловещего действа были допрошены со всей тщательностью. Ларейни в данном случае показал большую работоспособность и самую полную преданность делу. Но из-за такого рвения он нажил толпу врагов, которые оскорбляли его при встрече и грозили смертью. Чтобы защитить начальника полиции от них, а их число с каждым днем увеличивалось, король приставил к Ларейни охрану. С тех пор начальник полиции не отправлялся в Венсен иначе, как под защитой конных стражников.

Однако, несмотря на столь важные разоблачения Лезажа, никакая новая улика не подтверждала страшного обвинения, предъявляемого маркизе Монтеспан. Впрочем, другим узникам дали понять, какую цену назначат за их молчание, и они единодушно отрицали свои сношения с маркизой.

По окончании этого длинного судопроизводства и после многих колебаний со стороны короля Катерина Вуазен наконец предстала перед пламенной палатой. Первоначальные запирательства этой хитрой женщины не могли устоять против очевидности ее преступлений, и Вуазен стала говорить. Теперь, когда она поняла, что погибла, то назвала всех, кто при многочисленных обстоятельствах прибегал к ее знаниям в изготовлении ядов и вытравлении плода. Она думала, что таким образом поставит в неприятное положение высокопоставленных лиц и заставит призадуматься судей. Последние, как надеялась она, не осмелятся взять на себя ответственность за приговор, которым была бы пригвождена к позорному столбу истории вся аристократия Франции.

Но, оговаривая всех, Катерина держала свое обещание: щадила лишь одну маркизу Монтеспан.

Участники следственной комиссии после тяжелых допросов не проявляли снисхождения к колдунам. Невзирая на анонимные угрозы, которые ежедневно поступали, а также на попытки вмешательства знатных лиц, и даже на вмешательство некоторых судейских жен, они объявили, что Вуазен «должна быть обвинена и изобличена в преступных отравлениях, вытравлениях плода, в обольщениях, в нечестии и в осквернении святыни».

И 19-го февраля 1680 года пламенная палата постановила, что Катерина Дезэ, жена Антуана Монвуазена, должна быть сожжена заживо на Гревской площади, после того, как подвергнется «обыкновенной и необыкновенной пытке» под «испанским сапогом» и после того как всенародно принесет повинную. Более того, главный прокурор Робер, желая выполнить свой долг до конца, а также чтобы внушить ужас отравителям, потребовал, чтобы «прорицательнице прокололи язык и отрубили кисть руки». Но палата отвергла эту жестокость, на этот раз повинуясь приказу свыше.

Однако те же судьи без колебаний постановили отрезать кисть руки Ферри и Филибер, менее виноватым отравительницам, чем колдунья с улицы Борегар. Поистине великой преступнице покровительствовали тайные силы на всем пути, начиная с залы пытки и до костра.

Как только секретарь Саго прочитал Катерине Вуазен ужасный приговор, ее препроводили в Венсенскую тюрьму.

Конечно, находясь в заключении уже около года, Катерина часто смотрела в лицо смерти, но, думая о маркизе Монтеспан, говорила себе, что мучения последнего часа будут смягчены.

Что сделано, то сделано, надо заплатить свой долг правосудию!

Пред мысленным взором Катерины предстала вся ее жизнь. Она вспомнила предсказание своей подруги Трианон, заключенной так же, как и она, в Венсенской тюрьме. Их часто приводили на очную ставку, и их казематы находились рядом. Не предсказывала ли Трианон, что Вуазен будет «обвинена и уличена в оскорблении величества»? Действительно, прорицательницы, иногда беспокоясь о своей личной судьбе, взаимно составляли себе гороскопы, и в бумагах Трианон нашли две «фигуры», которые опечатали, а затем вскрыли задолго до задержания Катерины. В предсказании говорилось, что Вуазен будет замешана в каком-то государственном преступлении.

Ах, как печально для Катерины теперь было воздавать честь этому роковому искусству предсказаний!

Пред страшной будущностью близкой казни она внезапно взъярилась, затем впала в мучительное томление ожидания. Чувство тягостной неопределенности и тоскливые вопросы теснились в ее уме.

Как после обещаний аббата Гибура от имени маркизы Монтеспан Катерина могла быть приговоренной к столь гнусному наказанию? Да, Вуазен ожидала смерти. Ее преступления были слишком многочисленны и слишком ужасны, чтобы избежать казни. Но пытка?.. И все ее существо дрожало от ужаса.

Ах, если бы она, как Вигурё, испустила последний вздох в зале пыток! Почему в последнюю минуту не вмешалась маркиза? Какая выгода заставила ее не сдержать слово?

Два долгих дня прошли в этих страхах перед пыткой.

В среду, 21-го февраля, около семи часов утра, Катерина, коченея от холода и опершись локтем на свое ложе, старалась отогнать нападавшие на нее мрачные предчувствия.

Сквозь решетку узких окон скользили первые лучи печальной зимней зари. Позади стекол, испещренных инеем, кружились густые хлопья снега, северный ветер заунывно посвистывал. Вот в коридоре раздавалось зловещее звяканье ключами. Тяжелые шаги стражников по полу, вымощенному плитами, создавали отдаленное эхо.

Скрежетание засова вывело Катерину из задумчивости.

Смотритель тюрьмы, Лаферронэ, в сопровождении судьи Безона и секретаря Саго вошел в каземат прорицательницы.

Позади их находились два тюремщика. Затем пришли четверо мужчин и по знаку Лаферронэ окружили койку Вуазен.

– Катерина Дезэ, – начал судья, – три дня тому назад пламенная палата приговорила вас к сожжению живой и решила, что прежде исполнения этого приговора вы выдержите, обыкновенную и необыкновенную пытку под испанскими сапогами, а затем покаетесь. Минута искупления настала. Если божественное милосердие бесконечно, то человеческое правосудие неумолимо. Просите Бога, чтобы он дал вам силы перенести искупление, которого заслуживают ваши преступления.

Еще сомневаясь в действительности происходящего, испуганная Катерина старалась понять грозный смысл этих слов.

Мертвенно-бледная, со стиснутыми руками, обезумевшим взглядом, она оставалась неподвижной.

Судья продолжал:

– Между тем, Катерина Дезэ, вы могли бы, несмотря на решение королевской пламенной палаты, избежать пытки… Согласитесь назвать имена тех из ваших сообщников, которых вы до сих пор отказывались назвать, и скажите, что вы от нас скрываете, тогда вас избавят от пытки.

Совершенно обессиленная, прорицательница ничего не слышала. Судья повторил требование. И так как Катерина упорно не отвечала, Лаферронэ по знаку судьи приказал тюремщикам:

– Ведите ее!

Прорицательница со связанными ногами и руками была помещена на узкие носилки. Дверь пустого каземата захлопнулась, и маленькая толпа исчезла в лабиринте темных проходов.

Вскоре они пришли в зал пытки.

Он был вроде просторного склепа, высокие своды которого терялись в темноте. Ни одно окно не освещало этой комнаты. Только факелы тут и там бросали дрожащий свет на стены и широко расставленные столбы, на которых висели, как вечная угроза, ужасные приспособления пытки.

В глубине, на возвышении поместился Безон. Возле него секретарь Саго приготовился записывать. Позади осужденной палач, Клод Амио, и его помощники ожидали распоряжений.

Прорицательница растерянно погляделась вокруг. Возле нее находились врач Везу и хирург Морель, которые после краткого исследования заявили, что она в состоянии вынести пытку.

Итак, для Катерины более не осталось сомнения: маркиза Монтеспан забыла о своих обещаниях. На этот раз все окончено. Вот и покровители покинули прорицательницу, беспощадно отдали в жестокие руки палача.

Тогда, при осознании всего этого, к Вуазен вернулась стойкость. В ее уме родилось внезапнее решение. Раз пытка неизбежна, так как Катериной Вуазен пожертвовали, зачем же ей долее упорно молчать? Она все скажет – все, что знала о всех святотатствах и беспутствах, даже преступлениях, какие она совершала для маркизы Монтеспан, и об участии, которое в них принимала маркиза. Вуазен пощадит ее не более того, как щадила своих сообщников, и донесет на нее, как донесла на всех своих знатных клиентов.

В темноте Катерина искала глазами судью, которому было поручено допросить ее, и увидела помощников палача, у подножия одного столба выбиравших среди нагроможденных в кучу приспособлений пытки те, которые послужили бы для мучений нынешней жертвы.

Вуазен была готова подозвать палача, когда он, пользуясь невниманием судей, отошел от помощников и быстро направился к пыточному стулу, на который должны были посадить прорицательницу, после того, как ей сделают «предостережение». Он наклонился к ней, и приговоренная услышала фразу, которую тот прошептал ей на ухо.

– Мужайтесь! Ничего не бойтесь, вы не будете страдать… О вас заботятся… Не признавайтесь ни в чем и притворитесь, что вам больно.

В чрезмерном страхе от предстоящей агонии, удивленная Катерина попробовала подняться, повернула голову и старалась рассмотреть того, чьи слова заронили надежду в ее душу. Но этот человек, уже присоединившись к помощникам, продолжал свои зловещие приготовления.

Вуазен волновали самые разнообразные мысли. Верно ли она услышала? Была ли еще настолько жалостлива маркиза Монтеспан, чтобы избавить от невыразимых страданий ту прорицательницу, которая некогда привела ее к славе и богатству?

По приказанию судьи помощники палача принесли инструмент пытки, оказавшийся «испанскими сапогами». Это были дубовые доски – по две доски для каждой ноги – с многочисленными отверстиями, через которые пропускалась веревка, служившая вместо шнурков. Доски прикладывались к ноге пытаемого справа и слева, каждый «сапог» зашнуровывался, а затем обе «обутые» ноги с помощью ремней стягивались вместе так, чтобы те доски, которые находились с внутренней стороны, почти прилегали друг к другу.

Тогда помощник палача вставлял между этими средними досками клин, а другой помощник посредством страшного удара колотушкой заставлял клин входить глубоко между «сапогами». В результате нога сгибалась ниже колена в том месте, где это не предусмотрено природой: слышался крик пытаемого и сухой треск сломанной кости. Восемь раз палачи возобновляли свою бесчеловечную работу, во время которой судьи бесстрастно допрашивали пытаемого, а секретарь вел протокол допроса.

Кровь окрашивала раздавленную кожу, и несчастный, оставшись совершенно без сил, делал последнее признание, или, что было почти исключением, не признавался ни в чем и уносил тайну в могилу.

* * *

Между тем Клод Амио сам присматривал за подготовительными работами своих помощников.

– Все ли готово? – спросил Безон.

– Все готово, – ответил палач.

Судья приблизился к приговоренной, рассматривал ее несколько минут, затем сурово сказал:

– Катерина Дезэ, я призываю вас в эту последнюю минуту сказать правду о том, о чем вы до сих пор умалчивали, назвать имена ваших сообщников и рассказать о деяниях, о которых вас допрашивали.

– Я сказала все, что знаю, – ответила Катерина. – Пусть меня заставят перенести какие угодно пытки, но я не могу ничего более сказать. Я прошу Бога дать мне сил вытерпеть страдания, раз ему угодно, чтобы я страдала.

Помолчав, судья спросил:

– Еще раз, Катерина Дезэ, я призываю вас: не давайте себя пытать и скажите правду.

– Да будет милостив ко мне Бог, сударь.

– Хорошо! Пусть к ней применят первый клин обыкновенной пытки, – приказал судья.

Это было исполнено. Один из помощников палача ударил колотушкой.

– Признаете ли вы, – произнес Безон, – что носили порошки в Сен-Жермен, и скажете ли нам, кому предназначались эти порошки?

– Я никогда не была в Сен-Жермене, никогда не носила туда порошков, я совсем не знаю госпожу Дэзэльё и никогда не имела с ней сношений.

– Продолжайте! – сказал судья помощнику палача. Между сапогами вставили второй клин и ударили по нему.

– Ах, Бог мой, Бог мой! Ах, Святая Дева, сжалься надо мною! – воскликнула прорицательница.

По знаку Безона колотушка ударила по третьему клину.

– Пощадите! Пощадите! – восклицала Катерина. – Но я ничего более не знаю, ничего более… Что вы хотите заставить меня сказать?

В действительности Вуазен не чувствовала никакой боли. Помощники палача совсем не сильно стягивали ремни, которые обхватывали обе «обутые» ноги, и прорицательница первая была заинтересована в том, чтобы скрывать этот обман, а потому кричала, стонала и чудесно играла свою роль. Судья, следивший за проведением пытки, не мог подозревать сообщничества палача.

При каждом новом запирательстве прорицательницы помощник палача, по приказанию судьи, помещал новый клин и ударял.

В последний раз Безон повторил свое требование, и в последний раз слуга ударил.

– О! Пощадите, пощадите, сударь! – молила Вуазен. – Сжальтесь надо мною! Посмотрите, как я страдаю… В моем положении, когда не ожидаешь ничего, кроме смерти, я умножила бы свои несчастья, не признавшись в истине пред тем, как дать отчет в моих действиях Богу.

Наконец, надеясь на признания, Безон наклонился к ней и почти благосклонно сказал:

– Говорите, Катерина Дезэ, говорите, и всеблагой Бог, отец милосердия, простит вам ваши преступления.

Слабым голосом, как будто бы пытка истощила ее силы, Катерина прошептала:

– Я никогда не носила порошков ни в Сен-Жермен ни в Версаль… Я совсем не знаю госпожи Дэзэльё и все, что могу повторить для очищения моей совести, так это-то, что большое количество лиц всякого рода сословий и положений обращались ко мне, желая смерти других лиц, и что распутство было главной побудительной силой всех этих преступлений… Теперь пощадите, сударь, и не продолжайте далее пытки…

Пытка всегда приостанавливалась на восьмом клине, и Вуазен перенесла ее до конца.

– Пусть ее разуют, – приказал судья, – и отнесут на тюфяк. Завтра утром ее отошлют в Бастилию, а оттуда на Гревскую площадь, для вручения главному палачу, после того как она покается в соборе Богоматери, как это предписано судьями пламенной палаты.

И, повернувшись в глубину залы, он прибавил:

– Господа исповедники, вы можете начать свою священную обязанность. С этой минуты приговоренная принадлежит только Богу, и с этих пор только Бог будет ее судьей.

Два монаха в черном одеянии приблизились к ней. В отверстиях, сделанных в их капюшонах, скрывавших верхнюю часть лица, был виден блеск глаз.

Тот и другой монах встали по обе стороны тюфяка, на котором лежала прорицательница, и молитвы понеслись к высоким сводам между дрожащим пламенем двух восковых свечей.