Ларейни, не знавший о визите маркизы Монтеспан в Бастилию, в свою очередь явился к кавалеру Люссаку допрашивать.

При виде начальника полиции у Оливье сначала появился проблеск надежды.

– По какому случаю, сударь, вы оказали мне честь своим посещением? Пришли ли вы сообщить, наконец, причины, из-за которых меня держат в тюрьме его величества?

– Кавалер, – ответил Ларейни, – эти причины зависят от короля… Мы должны повиноваться…

– Я как никто, сударь, уважаю волю государя. Однако, разве не естественно, что я удивляюсь моему заключению?

– Сегодня, сударь, мой долг призвал меня к вам для того, чтобы допросить вас, а не для того, чтобы вас наставлять, – сурово ответил начальник полиции.

– Меня допрашивать? – спросил Люссак. – Разве меня обвиняют?

– Я этого не говорю, – сказал более мягким тоном Ларейни, тронутый молодостью и несчастным положением Оливье. – Мне поручено просто спросить вас, каковы были ваши отношения к Катерине Вуазен, и что вы знаете об ее личной жизни, и почему вы очутились в ее саду в ночь с 11-го на 12-е марта?

На все эти вопросы, поставленные ясно, Люссак повторил твердым голосом рассказ о своем приключении на дороге в Сен-Жермен, когда спас маркизу Монтеспан, остановив ее карету, а там пострадал. Он рассказал также, какими заботами окружила его прорицательница после несчастия, жертвой которого он сделался.

– Все, что я знаю об этой женщине, – заявил он, – заключается в том, что она оказала мне самую бескорыстную помощь… После моего выздоровления я видел Катерину Вуазен два-три раза в ее доме на Сен-Жерменских полях, но я никогда не имел случая посетить ее в Виль-Нёв.

– Однако, кавалер, – перебил его Ларейни, – вас нашли раненым без сознания в саду улицы Борегар, откуда Дегрэ, главный агент, велел перевезти вас сюда, в Бастилию.

– Все это для меня тайна, сударь…

– Вы не знаете, при каких обстоятельствах вы получили столь опасную рану?..

– Эти обстоятельства довольно странные, сударь. Я знаю наверняка, что на меня напал неизвестный, но события следовали с такой быстротой, что было трудно что-нибудь определить с точностью. Однако вот что я помню…

Здесь Люссак остановился.

Он предчувствовал, что в этот момент начальник полиции пытался вырвать у него тайну.

– В ту ночь, около одиннадцати часов, я проходил по улице Борегар, – продолжал Оливье. – Вдруг во мраке показался какой-то человек, черты лица которого я не мог различить, и без всякой видимой причины бросился на меня, прежде чем я мог предпринять что-либо для своей защиты, настолько велико было мое удивление. Человек вытащил свою шпагу, блеск которой я увидел в темноте при свете луны, и я упал опасно раненный. Мои воспоминания останавливаются на этом…

– Это ночное нападение мне кажется маловероятным… Затем вы должны признать, – заметил Ларейни, – что ваше присутствие в Вилль-Нёв в столь поздний час могло бы по справедливости удивить…

– Почему же, сударь? Я шел из Сен-Лорана, где провел вечер, в Пале-Рояль. Разве я мог взять другой путь?

Начальник полиции пристально взглянул на Люссака и сказал:

– Нет, сударь, не могли, если дело касается того, чтобы догнать знатную даму, отправившуюся в ту ночь к Вуазен…

– Знатную даму?.. К Вуазен? Ваши слова для меня загадка, сударь.

– В тот момент, как вы хотели проникнуть к прорицательнице, вслед за маркизой Монтеспан, вас видел один из моих сыщиков, которому я вполне доверяю…

Оливье вздрогнул.

– За маркизой Монтеспан!

– Да, кавалер, за маркизой Монтеспан.

– Это невероятное предположение! То есть я имел свидание у Вуазен с маркизой Монтеспан?

– Однако вы знаете маркизу.

– Да, ведь однажды я познакомился с ней на Сен-Жерменской дороге при обстоятельствах, известных вам. Затем я ее видел у госпожи Вуазен, куда, как я уже вам сказал, меня отнесли. Но с тех пор я даже никогда не имел чести говорить с ней… Неужели вы ожидаете, что эта высокопоставленная и могущественная дама снизойдет до мелкого дворянина вроде меня? Подумали ли вы об этом, сударь?

Это была первая ложь кавалера Люссака.

Тщетно и долго настаивал на своей версии начальник полиции, но Оливье продолжал решительно отпираться.

И Ларейни, который все-таки не поверил кажущейся чистосердечности узника, должен был удалиться.

…На следующий день после этого допроса Людовик XIV ожидал в Сен-Жермене, как это было каждый вечер, курьера с известиями из пламенной палаты.

На больших часах замка пробило десять часов, а курьер, должно быть, запаздывал, и терявший терпение монарх спрашивал себя с беспокойством, какие важные события могли так продлить заседание. Его размышления были прерваны приходом лакея Бонтана, доложившего о приезде Ларейни.

Лувуа, еще страдавший от падения с лошади, случившегося за год пред тем, в это время покинул двор, чтобы отправиться на Барежские воды, поэтому король принимал полицейские доклады лично от Ларейни.

Итак, король приказал привести Ларейни.

– Государь, – сказал последний после глубокого поклона, – простите меня, что я явился к вашему величеству в такой час. Но в пламенной палате произошли сегодня такие события, что я считал своим долгом увидеть вас тотчас же…

– Я могу только поздравить вас с усердием, сударь. Какие же это события?

– Они сильно огорчат ваше величество, – сказал Ларейни печально.

Людовик XIV встревожился. С тех пор, как пламенная палата начала свою работу, появлялись все более и более скандальные разоблачения, и монарх предугадывал, что будущее сулит множество неприятных сюрпризов и стыда.

Ларейни колебался.

– Говорите, – сказал с нетерпением король.

– Государь, – снова сказал начальник полиции, – королевская пламенная палата допрашивала одного из сообщников Вуазен, по имени Леваж, задержанного несколько дней спустя после ворожеи. Вот краткое изложение объяснений этого недостойного человека. Увы, там встречается имя, которое вам дорого по многим причинам. Лезаж в начале допроса признался, что Вуазен, с которой он был в постоянных сношениях, часто ездила в Сен-Жермен или Кланьи к маркизе Монтеспан. И там она передавала маркизе то через госпожу Дэзэдьё, то через служанку по имени Като порошок, содержащий шпанскую мушку. Во время некоторых поездок вашего величества на границу госпожа Дэзэльё имела, по-видимому, почти ежедневные свидания с Вуазен. Даже строились козни, чтобы ввести к маркизе Монтеспан одну женщину, по имени Лемэр, уличенную в кощунственных и нечестивых преступлениях и в настоящее время содержащуюся в Венсенской тюрьме. Босс, Вигурё, Бержере, Пти, Филибер – все эти обычные сообщницы Вуазен одинаково этим занимались. Лезаж прибавил еще, что Вуазен только и ожидала возвращения вашего величества, чтобы выехать из Франции, и уехала бы за границу, где стала бы богато жить, так как должна получить от некой личности сумму в сто тысяч ливров взамен важной услуги. Эту личность Лезаж отказался назвать, несмотря на то что его много раз заставляли сказать имя. Однако благодаря слишком ясным намекам для проницательных судей, по многим подробностям и многим ценным сведениям, к которым он настойчиво возвращается, мы тотчас же поняли, что Лезаж хотел указать на маркизу Монтеспан.

Король встал. Силясь казаться спокойным, он довольно уверенным тоном ответил:

– Сударь, это все? Конечно, эти сведения могли бы иметь важность, если бы мы не привыкли к ежедневным и самым подлым наветам со стороны преступников.

– Государь, эти преступники, кажется, обвиняют маркизу Монтеспан…

Король резко перебил начальника полиции.

– Я не вижу ничего, что могло бы подтвердить подозрения против маркизы Монтеспан… Единственное, что можно заключить из показаний Лезажа, так это то, что госпожа Дэзэльё, по-видимому, имела преступные сношения с Вуазен и ее помощниками… Впрочем, россказни какого-то несчастного недостаточны для установления виновности той дамы, которую обвиняют.

Последовало молчание.

– Боже меня сохрани, государь, иметь мнение, отличное от вашего. И все-таки, я считал своим долгом сообщить вам об открытии Дегрэ, сделанном во время обыска у Вуазен.

Король не ответил.

Охваченный мрачным предчувствием, он ходил взад и вперед по своему кабинету, понурив голову. Мысль, что оскорбительное подозрение может коснуться матери его детей, той женщины, которую он нежно любил, страшно терзала ему душу. Он тщетно пробовал отогнать от себя эту мучительную, неотвязную мысль. Показания Лезажа не давали королю покоя, и он уже боялся узнать, что Дегрэ мог найти у Вуазен.

Людовик XIV поднял голову и остановился пред начальником полиции:

– Я далек от намерения порицать вас, сударь. Я только думаю, что полезнее умерить старание, которое может вас завести слишком далеко. И я считаю неосновательными ваши подозрения, строящиеся на показаниях, которые, я думаю, полагаю… В саду Вуазен, не правда ли, был найден дворянин?

– Да, государь, кавалер Люссак. Тот, что в прошлом году спас жизнь маркизе Монтеспан…

– Да, помню. Так вы допрашивали этого узника? Объяснил он вам свое присутствие у прорицательницы и обстоятельства, при которых был ранен?

– Кавалер Люссак, которого я допрашивал вчера утром, утверждает, что, когда он шел в тот вечер из Сен-Лорана, возвращаясь в Пале-Рояль, на него напал без вызова и ранил своей шпагой человек, скрывавшийся во мраке улицы Борегар. Но кавалер Люссак не ведает, почему очутился в саду прорицательницы.

– Как вы оцениваете эти объяснения?

– Государь, полагаю, что кавалер Люссак не говорит всей правды. Впрочем, вот как было дело. Давно, как это известно вашему величеству, мы наблюдаем за Вуазен. Я поручил это наблюдение главному агенту. За несколько часов до задержания Вуазен наш агент Дегрэ, стороживший на улице Борегар, заметил двух женщин под масками, направлявшихся к жилищу колдуньи. Они вошли туда после того, как тихо постучали в дверь. Тотчас же после них к двери ворожеи подошел мужчина, который был не кто иной, как кавалер Люссак, и в свою очередь постучал в дверь. Не ожидая долее, Дегрэ отправился ко мне в дом с отчетом о том, что видел.

– Похоже на правду, но я еще не вполне убежден. Разве мы не знаем, сударь, по признаниям, сделанным обвиняемыми в пламенной палате, что Вуазен имела привычку принимать во всякое время дня и ночи лиц различных положений, которые желали посоветоваться с ней или присутствовать при ее преступных магических ритуалах?

– Действительно, государь. Но утром того же дня, накануне происшествия с Люссаком, наш агент Дегрэ, благодаря переодеванию, смог приблизиться к двум сообщникам ворожеи, Лезажу и Романи, и подслушать их разговор. Таким образом он узнал, что знатная дама должна явиться в тот вечер к Вуазен.

– Слышал ли ваш сыщик, как произносили имя этой дамы?

– Среди неясных слов и шума в кабачке Дегрэ считает возможным утверждать, что он слышал произнесенное Лезажем имя маркизы Монтеспан.

– Так особа, которая должна была отправиться к Вуазен, это маркиза Монтеспан? Таково ваше мнение?

– Я этого не утверждаю, государь. Я просто следую зову совести, предоставляя все сведения, которые могут пролить свет на это гнусное дело. За мое стремление ничего не скрывать я прошу ваше величество меня простить.

– В том, что вы мне донесли, сударь, повторяю вам, нет никакого определенного признака преступлений маркизы Монтеспан. Ваш агент Дегрэ видел двух женщин под масками, стучавшихся в двери ворожеи… Разве можно сказать, что одна из них была маркиза Монтеспан? Ничто не подтверждает подобного предположения!

Тогда Ларейни решился сказать:

– Государь, вот что сегодня утром вручил мне Дегрэ.

И он протянул монарху браслет.

– Эта драгоценная вещица, – прибавил он, – была найдена в той самой комнате, где происходили самые ужасные святотатства.

При виде драгоценной миниатюры своего сына, маленького герцога Мэнскаго, украшенной брильянтами, король сильно побледнел. Он узнал свой подарок маркизе Монтеспан.

Ларейни вынул из кармана свернутый пергамент.

– Государь, это было поднято тем же Дегрэ в той же комнате.

Людовик, дрожа, взял пергамент, запачканный несколькими каплями крови, и развернул его. Он прочитал ужасную формулу, произносимую во время святотатственной службы патером, и не мог удержать жеста отвращения. Свет истины сразу озарил его разум. Несмотря на все желание сомневаться в виновности маркизы, очевидность подобных доказательств удручала.

Начальник полиции почтительно молчал.

Наконец король сказал Ларейни:

– Благодарю вас, сударь, за ваше усердие служить мне… В данный момент прошу вас держать в большой тайне то, что вы мне сообщили… Я приму вас чрез два дня после высочайшего утреннего приема и дам вам распоряжения… До тех пор, надеюсь, мое личное расследование осветит для меня это дело… Вы можете удалиться…

Ларейни поклонился и вышел.