7-го апреля 1679 года в Сен-Жермене, где в эту эпоху еще находился королевский двор, Людовик XIV подписал указ, который давал королевской пламенной палате полное право судить обвиняемых по делу об отравах.

Монарх предлагал «четко вести правосудие, не различая знатных лиц и пола», а Ларейни прибавил: «Его величество нам это сказал в ясных и красноречивых выражениях».

Ежедневно следовали заключения в тюрьму. Уже около ста пятидесяти узников, среди которых Романи, задержанный три месяца спустя после Лезажа у аббата Лапьера, ожидали в Венсенской тюрьме или в Бастилии своего появления пред судьями. Судопроизводство, которое вели судьи, состояло в допросе обвиняемых сначала отдельно по поручению, данному одним следователем другому, а затем в их очной ставке, или, согласно юридическому выражению, «в поверке».

Вместо того чтобы, по обыкновению, взять опытных экспертов, уполномоченных при судах Шатле или Туррнель, наследственная должность которых образовывала особое ведомство, пламенная палата обеспечила себе содействие сведущих людей, тщательно выбранных ею. Это были врачи Фрегьер, Дюгэ и хирурги Симон и Жоффруа. Первым было доверено исследовать снадобья и яды, найденные у обвиняемых, а вторым поручено производить вскрытие тел жертв.

Катерина Вуазен, допрошенная Ларейни первой, прежде всего начала упорно запираться, говоря, что «занятия, которым она предавалась, вообще нисколько не преступны, и что она просто стремилась развивать науку, которую ей послал Бог». Она напомнила, что когда-то обвиненная монахами ордена Сен-Винцент-де-Поль в нечестивой и святотатственной торговле, она дала отчет главным викариям епископства, а также и многим докторам Сорбонны, к которым была отослана, и которым также объяснила свое искусство. Никто из них ничего не нашел для возражения, и с их одобрения она продолжала свои занятия. Ей было досадно причинить кому-нибудь зло за зло, сделанное ей, и она не знала, за что ее лишили свободы, обвиняя в преступлении. Напротив, разве она не давала своим посетителям совет справлять девятидневные молитвы или служить обедни в честь святого Антония Падуанского и святого Николая Толентинскаго, чтобы найти себе успокоение сердца? Не советовала ли она женщинам, жаловавшимся на своих мужей, и мужьям, сетующим на своих жен, отправляться каждый четверг на Монмартр, в часовню, посвященную святой Урсуле, где видели еженедельно более пятидесяти женщин, приносящих рубашки, которые патер за небольшую лепту позволял прикладывать к лику святой? Не в этом ли преступление?

Впрочем, она могла с полным правом удивляться, что сделалась предметом подобного обвинения, если знатные женщины и высокопоставленные лица делали ей честь, обращаясь к ней за советом. Одно это не должно ли служить ей защитой от подозрений?

Она даже назвала имена: госпожа Ну, господин Пради, жена президента Леферона. Итак, разве последняя не признавалась ей, что покупала брильянтовый порошок и давала его съесть мужу, чтобы уморить его? Эта дама еще признавалась ей, что послала кого-то в Италию, чтобы привезти ей отравленных духов и перчаток. Именно вследствие этого признания госпожа Леферон, подозревая Катерину в разглашении своей тайны, назначила встречу в монастыре сестер милосердия на Королевской площади и там угрожала заколоть «болтунью» кинжалом. Но Вуазен сумела доказать, что ничего не разглашала, и тогда госпожа Леферон предложила ей тридцать испанских пистолей, убедительно прося достать порошок, чтобы навсегда избавиться от мужа. Катерина от этого отказалась.

Также маршал Люксембург, герцогиня Бульонская, жена маршала Вивонна, княгиня Тангри, графиня Суассон, маркиза Алльюи, госпожа Дрё и много других одинаково часто посещали ее, и она всегда довольствовалась составлением для них гороскопов, согласно науке хиромантии и физиогномики, которым она выучилась с девятилетнего возраста. И никогда ничего другого не делала, кроме этого, как в доме на улице Борегар, так и у моста Мари, когда жила со своим мужем, Монвуазеном.

Катерина, без сомнения, думала, что, заявив о преступных замыслах некоторых благородных доверителей, она зародит беспокойство и смятение в умах судей.

Но Ларейни, не волнуясь, продолжал допрашивать отдельно некоторых из главных венсенских узников, игравших роль в этом зловещем деле.

Последние, чувствуя, что им угрожает опасность, без колебаний обвинили прорицательницу, выдавая все ее преступления, а также имена лиц, прибегавших к ее помощи.

Эти допросы привели к самым поразительным открытиям, и, несмотря на сделанные королем указания при основании пламенной палаты ничего не разглашать вне ее о том, что там происходит, виновные уже стали известны, и скандал достиг крайних пределов.

Высокопоставленные дамы, имена которых были произнесены, бежали за границу, но и в чужих землях с трудом нашли приют. Графиня Суассон – Олимпия Манчини – бежала в Нидерланды, что заставило госпожу Севиньи сказать: «Нет ничего дурного в том, чтобы вывести свою невинность или преступность на чистый воздух», и судьи должны были ее судить в отсутствие обвиняемой. Впрочем, она была оправдана. Но в Намюре и Льеже не хотели верить в ее невиновность. Тщетно она с госпожою Алльюи, которая ее сопровождала, и госпожою Полиньяк, присоединившейся к ним, искала гостеприимства за границей. Им отвечали у каждой двери, куда они стучали: «Мы не хотим видеть здесь этих отравительниц». Наконец, в Брюсселе согласились их принять, но им пришлось вынести от народа самые худшие оскорбления.

Однажды утром, когда графиня вошла в церковь Святой Гудулы, народ принес черных кошек, связанных вместе, и когда дамы вышли из церкви, то должны были пройти мимо этих бедных животных, мяуканье и завыванье которых заставило людей со всей площади сбежаться на звуки. До ушей графини дошли самые оскорбительные размышления.

– Берегитесь, – говорили вокруг, – это черти и колдуны, которых она имела привычку посещать во время шабаша. Смотрите, они следуют за нею… Берегитесь колдуньи и ее демонов!

Сестра Олимпии Манчини, красавица герцогиня Бульонская, которая, без сомнения, имела более спокойную совесть, осталась в Париже и появилась перед палатой. «Она вошла, как маленькая королева, – говорит госпожа Севиньи. – Она села на приготовленный для нее стул и, вместо того чтобы отвечать на первый вопрос, просила записать, что она хочет сказать». По ее словам, она «явилась лишь из почтения к приказу короля, а не палаты, которой она совсем не признает, не желая нарушать герцогских привилегий». Когда же решили узнать, известна ли ей Вуазен и зачем герцогиня хотела отделаться от своего мужа, то она ответила:

– Я? Отделаться от него? Вам следует его спросить, убежден ли он в этом, если довел меня под руку до этой двери.

И это была правда.

– Но зачем же вы посещали эту Вуазен так часто? – спросили герцогиню.

– Потому что я хотела видеть провидиц и предсказательниц, которых она обещала мне показать. Это общество заслуживало, чтобы предпринять все возможные шаги…

– Но разве вы не видели у Вуазен черта, поскольку ходили туда его искать? – спросил Ларейни.

– Нет, сударь, – ответила она очень дерзким тоном, – но я вижу его здесь и сейчас, переодетым судьею, очень некрасивым и скверным…

Ларейни закусил губы.

Наконец герцогиня была объявлена невиновной, и палата разрешила ей уйти… Но, прежде чем удалиться, эта дама иронически прибавила:

– Что же, господа, это все, что вы хотели у меня узнать?

– Да, сударыня.

Герцогиня встала, и в тот момент, когда выходила, воскликнула:

– Поистине, я никогда не думала, что умные люди могут спрашивать столько глупостей!

Герцогиня Бульонская не замедлила пожалеть о столь неосторожных словах. В скором времени после ее явки в суд герцогине сообщили, что по распоряжению короля ее высылают в Нерак, столицу герцогства Альбре, принадлежавшего тогда ее мужу. Все заставляет предполагать, что она должна была скоро утешиться от этой немилости, если вспомнить о восхитительных стихах, посвященных ей Лафонтеном:

Что касается до графини Суассон, то она покинула Нидерланды, присоединилась к герцогине Бульонской в Нераке и оттуда поехала в Испанию, где впоследствии, в 1689 году, почти внезапная смерть молодой королевы заставила еще раз, не без видимой причины, обвинять ее в отравлении.

Но если Мария-Анна Манчини могла оправдаться пред судьями пламенной палаты, то иначе было с большинством других женщин различных положений, которые знали, для чего Катерина предназначала порошки, запертые в ее кабинете, и причины, которые заставляли прорицательницу так часто топить зловещий очаг на улице Борегар.

Уже 6-го мая 1679 года пламенная палата произнесла первый приговор против трех отравительниц: Босс, Вигурё и Ферри. Босс изобличили в составлении многих сортов яда и, совместно с Вигурё, – в раздаче ядов различным женщинам для отравления мужей и других лиц, а также в подстрекательстве совершать эти отравления и в пользовании с этой целью молитв и других благочестивых церковных обычаев. Ферри была изобличена в том, что многократно просила и получала у Босс яд и отравила им своего мужа.

Приговор определил, что эти три женщины «должны быть отвезены в позорной колеснице на Гревскую площадь, где они заживо сожжены, после того как прежде подвергнутся обыкновенной и необыкновенной пытке».

Другие приговоры, не менее ужасные, вскоре ожидались за этими.