Предсказание счастливого будущего, столь точно определенное госпожою Вуазен во время ее последнего визита в Кланьи, успокоило маркизу Монтеспан, которая теперь ждала только благоприятного случая, чтобы навсегда возвратить свою всемогущую власть над королем.

Однако у маркизы Монтеспан еще оставалось опасение.

Всегда ли останется король в неведении относительно ее связи с кавалером Люссаком, и что будет, когда об этой связи станет известно?.. Нет никакого сомнения, что, уязвленный в своем самолюбии, король накажет неверность своей любовницы окончательным ее изгнанием.

Конечно, Атенаиса пылко любила Оливье, но она понимала также, что могла сохранить эту любовь только посредством благоразумного поведения, предосторожности и тайны.

С большою опаской маркиза просила кавалера Люссака перестать посещать ее некоторое время. Из-за этого неожиданного решения им овладело глубокое отчаяние. Он был слишком молод, чтобы угадать, сколько скрывалось благоразумной предусмотрительности в поведении Атенаисы, и сказал себе, что более не он один занимает сердце своей любовницы. В своем горе он прежде всего думал просить об отпуске и возвратиться в провинцию. Там он найдет утешение благодаря материнской заботе.

Но Люссак колебался. Это была жертва свыше его сил. Покинуть двор не значит ли отказаться от единственной, хоть и столь малой радости, которая осталась у него, – находиться вблизи его возлюбленной?

Однажды, более опечаленный, чем когда-либо, он вспомнил о рекомендательном письме, которое дал ему отец к прежнему главному патеру графа Монтгомери, аббату Гибуру, причисленному теперь к приходу Святого Евстафия.

Со времени отъезда из Пуату столько событий случилось в жизни Оливье, что он пренебрег этим визитом. Теперь из чувства сыновнего уважения, а также в надежде найти облегчение своему горю, он отправился на улицу Жан-Тизон, расположенную между улицами Бэлльель и Сен-Жермен-Локсерруа, где уже с год поселился аббат Этьен Гибур.

Он был принят высокой краснощекой крепко сложенной женщиной лет сорока, державшей на руках маленького ребенка. Она провела Люссака в обширную комнату, с виду напоминавшую приемную в богатом монастыре. Столик, покрытый ковром утрехтского бархата, шесть лакированных орехового дерева стульев с подушками из черной тафты с ратиновыми[30] полосами составляли обстановку салона, в котором чувствовался скромный, приличный вкус, очень согласовавшийся с духовным званием его хозяина.

Среди редких картин святых, окруженных сиянием, внимание Люссака было устремлено на портрет Генриха II де Монморанси, написанный восхитительным карандашом Даниэля Мустье. Часто отец рассказывал ему о высоких деяниях этого маршала Франции, который, сначала приобретя уважение и восхищение всего королевства, в восемнадцать лет произведенный в адмиралы, несмотря на важные услуги, был обезглавлен в тулузской ратуше 30-го октября 1632 года за оскорбление величества.

Зачем этот драгоценный портрет у аббата Гибура? По причине ли его высокой художественной ценности? Нет. Потому что хозяин дома с гордостью называл себя сыном Генриха II де Монморанси. Это притязание, как бы странно оно ни казалось, было возможно, так как прежний губернатор Лангедока, доблестный воин, волокита и соблазнитель, сеял незаконнорожденных детей везде понемногу, наудачу, во время своих любовных приключений. Впрочем, между знаменитым герцогом и старым жителем улицы Жан-Тизон было некоторое сходство. Как особенный признак, оба они одинаково отличались косоглазием.

К Монморанси очень подходят строки:

Над камином, на котором возвышались небольшие часы с маятником, вроде работы Клода Ральяра, висело в красной бархатной раме распятие из пожелтевшей слоновой кости, которое теперь сделалось предметом созерцания Оливье. Печаль невыразимых страданий говорила, что Распятый в борьбе напрягал свои мускулы, стараясь оторвать окровавленные руки и ноги от позорной виселицы, к которой пригвоздила его слепая ненависть евреев.

Бледный дневной свет, падавший из высоких окон, образовывал сияние печального света, как венец на измученном лице страдальца Бога.

Служанка вскоре возвратилась.

– Господин аббат занят, – сказала она. – Не подождете ли вы несколько минут, сударь?

Оливье остался один в безмолвной тишине комнаты.

Заинтересованный странным распятием, молодой человек приблизился, чтобы лучше полюбоваться произведением художника, вырезавшего на слоновой кости это несравненное чудо.

Люссак был одной из тех привилегированных душ, которых приводит в восторг всякая красота, парящая над обыденной вульгарностью и живущая идеалом. А кроме того, уважение к священным предметам, стремление к продолжительным мечтаниям склоняли его иногда к мистицизму. Он был воспитан на религиозных принципах, и если в стремительности своих двадцати лет он мог пренебрегать своим долгом, то все-таки оставался еще пропитанным семейными традициями и своим первоначальным воспитанием.

Пред распятым Богом у него пронеслась тысяча воспоминаний: воскресная обедня в часовне замка, молившиеся крестьяне, преклонившие колено на ступенях Голгофы и по краям дороги, и молитвы, которые он заучил на коленях матери. Все благочестивые чувства, на минуту уснувшие, внезапно проснулись. Он также думал о тех, кого любил и кто, без сомнения, тоскует по нему дома.

Тогда в сердце Люссака проснулась нежность. Он снова увидел большие леса, новую листву, совсем белые яблони и цветущие ограды, на которых пели пташки. В этой благочестивой атмосфере, рожденной мечтами, у него впервые появилось угрызение совести за преступную любовь, связавшую его с фавориткой.

Люссак изменил своему королю, своему господину и благодетелю и, похищая дорогие ласки, совершил более чем преступление. В припадке жаркого раскаяния он чуть не упал к ногам Христа, чтобы выпросить прощение у того, который видит слабости и страдания людей.

Его созерцание было нарушено разговором, доходившим из соседней комнаты. Люссак невольно услышал его.

– Какую выгоду могли бы вы извлечь от вручения прошения? Особа короля, мне кажется, в данный момент необходима для успеха нашего плана.

– Это правда, – ответил женский голос. – Но после стольких неудач не следует ли через событие, которое наделает много шума, доказать иностранцам, что наше искусство и наша опытность по-прежнему непогрешимы, так как с некоторых пор несчастье ожесточилось против нас. Все от нас ускользает, ни одна из попыток не удается, и спрашивается, можем ли мы достичь нашей цели.

– Полно, полно, – сказал тихо мужчина. – Не терзайте так себя, моя дочь, ничего еще не потеряно.

– Действительно я хотела бы верить, – возразила невидимая собеседница, – но я в отчаянии, когда подумаю обо всем, чем мы напрасно рисковали… Неудачи следуют одна за другой. Посмотрите: наши друзья, несмотря на все рекомендации, которыми они располагают, не смогли до сих пор проникнуть к герцогине и представить предназначенные ей материи и перчатки. Что касается маркизы, она отчаивается из-за того, что ей не удается заставить короля принять порошки, которые я ей дала.

– На счастье его величества! – ответил мужчина со смехом, показавшимся Люссаку странным.

– А я сама разве не пробовала, без всякого результата, вручить королю прошение с ходатайством вступиться за Блесси, моего соучастника, которого маркиз де Терм все еще держит узником в своем замке?

– Маркиз де Терм? Но разве к нему не ездили с каким-то халатом и ночным колпаком?

– Да, действительно. Впрочем, это путешествие не принесло результата… Но дайте мне продолжить. Итак, я отправилась в Сен-Жермен к одному из наших сообщников, лакею маркиза де Монтозье, и попросила у него рекомендательное письмо к одному из его друзей, приставу королевской палаты. Это письмо дозволяло бы мне пройти одной из первых на аудиенцию. И что же, с прошедшего воскресенья я оставалась в Сен-Жермене, не имея возможности приблизиться к его величеству. Я вернулась оттуда только вчера вечером, в четверг. Конечно, я могла положить мое прошение на стол, но чтобы наверняка достичь моей цели, безусловно надо было, чтобы моя просьба была вручена в собственные руки короля.

– Не мечтайте более об этом, любезный друг. Это опасное предприятие, и подобная неосторожность с вашей стороны меня удивляет.

– Но знаете, аббат, что мы теряем сто тысяч экю обещанного вознаграждения, если будущего 20-го марта?..

– Ба! Лучше потерять сто тысяч экю, чем погубить себя и, может быть, всех ваших друзей. Сдержать обещание – дело не очень важное, когда вопрос идет о сохранении своих интересов. Верьте мне, уничтожьте эту бумагу.

– Этой бумаги более не существует с сегодняшнего дня, – ответила женщина. – Сегодня рано утром ко мне постучались в дверь. Когда я услышала эти стуки, меня охватил страх, и я живо отдала это прошение моей дочери, чтобы она его сожгла. Затем я пошла отворить дверь. По счастью, эти утренние посетители были лишь миссионеры Сен-Венсан-де-Поль.

– Вы хорошо сделали. В данный момент лучше позволить действовать вашим друзьям, как только они будут иметь возможность. Если им удастся, то их успех будет нам гораздо полезнее, потому что маркиза после мессы, в которой она будет завтра участвовать, увидит в этом подтверждение нашего тайного могущества.

– Вы меня уверили, что придете служить эту мессу, – спросила женщина.

– Да, рассчитывайте на меня. Необходимо, чтобы все было готово, когда я приеду.

– Все будет приготовлено: церковное облачение, престол и свечи. Вам остается только принести Святые Дары. Ваша экономка, Лашанфрен, возьмется доставить ребенка, не правда ли?

Звук голоса заинтриговал Люссака. Ему казалось, что он слышал этот голос при обстоятельствах, которых не мог вспомнить.

Но с другой стороны перегородки разговор продолжался.

– Кто еще будет присутствовать на этой мессе? – спросил мужчина.

– Ничего не изменится в обыкновенной церемонии. Госпожа Дэзэльё одна будет сопровождать завтра вечером маркизу Монтеспан ко мне. Моя дочь и я будем служить причетниками, надежные друзья будут ожидать в саду и затем проводят маркизу Монтеспан.

– Ваша дочь? Но уверены ли вы в ее молчании?

– Как в себе самой. Моя дочь более не маленькая, не невежественная и наивная пансионерка. Я давала ей много раз различные поручения, соответственно ее способностям, и вскоре я надеюсь отдать ее Романи в жены.

– Романи! Я считал, что за нею ухаживает офицер гвардии, маркиз де Шастенэ.

– Увы! Без сомнения, она предпочла бы этого дворянина. Но я хочу навсегда привязать Романи. Это – драгоценный человек!

– Поистине вы предусмотрительны. До завтра, в полночь у вас.

– До завтра.

В коридоре раздались шаги, и дверь закрылась за посетительницей.

Не без волнения Оливье услышал произнесенное имя маркизы.

Стремясь узнать, кто его произнес, Люссак бросился к окну, выходящему на улицу. Его изумление было таково, что он не мог удержать восклицание удивления:

– Госпожа Вуазен!

Закутанная в широкий темный плащ, прорицательница удалялась быстрыми шагами, пробираясь вдоль стен и бросая направо и налево воровские взгляды, как будто она боялась, что ее узнают.

Какую мессу могли бы они служить в полночь в доме, в Вилль-Нёв?

У госпожи Вуазен нет никакой молельни, в Париже это еще было привилегией, которой владели лишь одни избранные. Для чего это посещение и в такой час маркизы Монтеспан и госпожи Дэзэльё, и к чему столько таинственности?

Неприятное беспокойство, которое Люссака вызвали эти догадки, рассеялось со скрипом бородки ключа в заржавленной замочной скважине. Слегка сгорбленный силуэт аббата Гибура появился в дверях.

Это был высокий старик лет шестидесяти-семидесяти, с сильно красными, толстыми щеками. Под широким лбом, окаймленным седыми волосами, блестели под очками косые черные глаза Монморанси. Орлиный нос, весь прыщеватый, возвышался над чувственными губами.

– Простите, сударь, что я заставил вас так долго ожидать, – сказал патер, – но я не мог отпустить ранее одну из моих кающихся грешниц, которая пришла просить помощи в моем заступничестве.

Люссак поклонился и протянул письмо.

Аббат Гибур сломал печать и прочитал его.

– Милости просим, дорогое дитя, – сказал он, сжимая в сморщенной руке руку Люссака. – Ваше посещение доставляет мне большое удовольствие, так как я хорошо знал когда-то барона Люссака, когда я был главным патером графа Монтгомери. Я помню вашего отца. В то время он был красивый кавалер, отважный и прямой, как его шпага… Его сын не может не походить на него.

При этих радушных словах не очень благоприятное впечатление, испытанное молодым человеком при виде старика, рассеялось.

Патер снисходительно расспросил Люссака о его первых дебютах при дворе.

Люссак рассказал о своем отважном поступке и о том, как он был представлен королю и принят на службу к его брату. Каждый раз, произнося имя маркизы Монтеспан, он старался обнаружить во взгляде патера или в его ответах указания, способные объяснить ему тайну, которую он невольно узнал.

Но в глазах аббата Гибура не было никакого блеска, а в чертах лица никакого смущения. Он говорил спокойно о городских и придворных делах, о последних событиях; он выражался тихим голосом, медленно, часто употребляя корректные выражения, определенную начитанность.

– Я надеюсь, – сказал он, – что вы будете часто приходить ко мне… Вы всегда будете желанный гость у старого друга барона Люссака… Я не осмеливаюсь предложить вам сегодня сесть за мой скромный обед…

– Тысячу раз благодарю вас, аббат!.. Мне надо сегодня вечером быть на службе.

– В таком случае, любезное дитя, я не настаиваю… Ступайте, куда вас призывает долг, и до скорого.

Люссак ушел.

Присутствие госпожи Вуазен на улице Жан-Тизон и слышанный разговор завладели умом Люссака. Тщетно хотел он отогнать подальше от себя беспокойные мысли… Прежде всего, что странного в этом посещении? Разве сам аббат Гибур не сказал Оливье: «Одна из кающихся пришла просить помощи в моем заступничестве»? Эта кающаяся была госпожа Вуазен. Что может быть более естественно и зачем так мучить свой разум? Впрочем, разве Люссак не видел в домике в Сен-Жермене самые преданные заботы, и по какому праву он старается проникнуть в сокровенную тайну?

И в странной истории с просьбой, собранием на некоей мессе, уверением в успехе дела, одна фраза внезапно врезалась ему в память: «Госпожа Дэзэльё одна будет сопровождать маркизу Монтеспан».