Дядя Ваня сдержал свое обещание – познакомил ребят с летчиком. Летчика звали Владимиром Дмитриевичем Грохотовым. Это был большой и, как видно, сильный человек. Если его голова сползала с подушки немного ниже положеного, то ноги высовывались сквозь спинку кровати. Говорил он басом.

Ребятишки сидели на скамеечке под стенами школы в ожидании часа, когда можно будет войти в палаты. Сегодня они увидятся с ранеными уже в третий раз. После знакомства с Грохотовым ребята разделились на две группы. Коля и Володя взяли шефство над палатой, где лежал летчик, а Вася, Федя и Нина взяли шефство над соседней палатой: там лежал стрелочник Иванов, раненный при исполнении служебных обязанностей, как говорил о нем дядя Ваня. Это был очень разговорчивый человек. Над таким можно было шефствовать. Не то что летчик. Все молчит, молчит. И глаза все время в потолок смотрят. Если бы он не мог смотреть, тогда не так было бы обидно. А то может, а смотрит не на тебя, а в потолок. Как будто не хочет знаться с тобой…

Впрочем, дядя Ваня так и предполагал, что в палату к летчику Грохотову если кто-нибудь и будет ходить, то только Коля и Володя. Правда, Володю он видел в тот раз впервые, но первое впечатление никогда не обманывало дядю Ваню. Так оно и случилось: вдумчивые и серьезные мальчики захотели познакомиться поближе с неразговорчивым, необщительным летчиком. Наверно, у него очень скверное, поганое, как выразился Коля, настроение, если он не ест даже пирожное и сладкие пирожки, которые приносили в палату по вечерам к чаю. Может, зуб болит? Тогда сладкое совсем нельзя есть. И с соседями по палате не разговаривает. Правда, одному из соседей не до разговоров. Это тот самый, про которого Нина говорила, что его будут кормить с ложечки. А два железнодорожника с соседней станции больше в саду да по другим палатам ходят, потому что им скоро уже выписываться.

Ребята не сдавались. Первый вечер они просидели в палате больше часа, хотя не перебросились с дядей Володей и двумя словами. При знакомстве он посмотрел на ребят сквозь щель в бинтах, слегка кивнул головой и пробормотал что-то похожее на «очень рад», хотя по его поведению никак нельзя было определить, что он рад, да еще и очень. Пробормотав эти слова, он отвернулся и снова стал смотреть в потолок, точно в палате, кроме него, никого не было. И только когда пионеры уходили, попрощался с ними кивком головы.

Однако это не смутило Колю и Володю. На следующий вечер они опять пришли к Грохотову. Вася, Федя и Нина пошли в соседнюю палату, куда унесли и «Робинзона Крузо». В прошлый раз Вася тоже приносил эту книгу, хотел кое-что прочитать летчику, да так и не осмелился, подавленный его мрачным молчанием. Ну и пусть унесли: Володя свою принес, сказки и рассказы про зверей. Конечно, не для того, чтобы читать сказки летчику, нет. Просто для того, чтобы было чем заняться самому. А тем временем Грохотову, может быть, захочется попить, и они подадут ему.

Грохотов встретил их кивком головы и опять уставился в потолок. Раненый с забинтованными руками лежал, укутавшись с головой; железнодорожников в палате, как всегда, не было. Володя раскрыл книжку и стал читать про себя. Коля заглядывал в книжку сбоку. Но вот ему надоело так читать, да и шея заболела, и он вышел, шепнув товарищу:

– Пойду посмотрю, что там ребята делают… И скрылся за дверью.

Грохотов приподнял голову, посмотрел на дверь и опять откинулся на подушку. Прошел час или даже больше. Коля не возвращался: очевидно, в соседней палате было веселее. Но Володя все-таки был доволен своим сегодняшним дежурством: он два раза подал попить летчику и три раза больному с забинтованными руками.

Когда дежурство подходило к концу, – ребята условились с дядей Ваней, что они будут у больных по полтора часа, – Грохотов вдруг отрывисто хохотнул, глянул на Володю и рассмеялся сильнее. Но тут же страдальчески сощурил глаза и тихо пробормотал:

– И чтоб мне взять ручку на себя! Ах, никогда не прощу себе оплошности!..

– Что? – спросил Володя, подходя к койке.

– Ничего, так… – произнес Грохотов, поворачивая голову набок и устремляя взгляд на мальчика. – Так это я… Смеяться больно… Да и не смеялся уже давно. Ты не обижайся. Тебя как звать-то?

– Владимиром…

– А, значит, тезка мой? Замечательно. Так ты, тезка, не обижайся, я не над тобой смеялся, а над твоими товарищами.

– А почему над товарищами?

– Потому что струсили, оставили тебя здесь одного с брюзгой, с мрачным типом, которым только детишек пугать.

– С каким брюзгой? – не понял Володя.

– Как с каким – со мной, конечно! Не спорь, не спорь, я тоже кое-что понимаю, не только ты. Твои приятели, конечно, правы: кому охота сидеть с таким чучелом, как я? Да еще когда это чучело все время молчит, не рассказывает всяких военных историй, верно? Верно, верно, молчи, я все знаю, я вас насквозь вижу и даже дальше! Но ты, кажется, не такой. Хотя кто тебя знает, может, и ты скоро сбежишь от меня?

– Нет, что вы! – проговорил Володя.

– Ну, ну, верю, – пробормотал дядя Володя, опять переворачиваясь на спину и устремляя глаза в потолок.

Грохотов заскрипел зубами и сжал кулаки. Володе стало не по себе, и он отодвинулся подальше от койки. Видя, что летчик лежит с закрытыми глазами и молчит, Володя опять сел на стул и принялся читать. Но не успел он прочитать и странички, как летчик сказал вполне спокойным голосом:

– Тезка, ты еще здесь?

– Ага.

– Тебе скучно?

– Нет.

– А мне скучно… Прочитай вслух, что ты там себе под нос бурчишь.

– У меня сказки…

– Вот и отлично, я люблю сказки слушать. А ты?

– Я тоже.

– А почему любишь?

Володя в удивлении поднял брови: почему? Так это же и так попятно. Просто потому, что интересно читать. Там про таких силачей рассказывается, что не оторвешься. Вот бы таким быть. Или умным быть, как тот пастух, который ответил на все вопросы семи мудрецов. А на его вопрос никто из семи мудрецов не смог ответить. А вопрос был, оказывается, совсем пустяковый, нужно было только знать жизнь простого народа, чтобы уметь ответить на него.

Впрочем, Володе не пришлось отвечать на заданный Грохотовым вопрос, так как тот снова и, очевидно, надолго замолчал.

Помолчав и все так же глядя в потолок, летчик скосил глаза на Володю и спросил весело:

– Ты что такой хмурый? На меня сердишься?

– Нет…

– На меня, не обманешь! Ты не сердись. Я парень вообще неплохой, только характер у меня испортился, самому противно становится, как представишь себя со стороны. Должен сказать, что и ты парень ничего себе. А товарищи твои так себе: бросили одного и не показываются. Куда это годится? Хорошие товарищи, знаешь, как поступают? Ни в беде, ни в счастье друг друга не бросают.

– А как же в счастье бросать? – спросил Володя.

– Очень просто: подвалит кому-нибудь счастье, вот он и забудет про товарищей. А так нельзя. Вот твои товарищи в соседней палате хохочут – через стенку слышно. Балагур Иванов их забавляет. Есть тут у нас такой доморощенный Чарли Чаплин. А про тебя забыли.

– Мне и тут хорошо…

– Ну-ну, не притворяйся, не люблю лицемеров и врунов. Если хочешь, иди к ним, никто не удерживает…

Грохотов хотел еще что-то добавить, но лишь строго посмотрел на дверь и отвернулся к стене: в палату вошел дядя Ваня с подносом в руках. На подносе стояли стаканы с чаем, тарелки с пончиками, яблоками и вазочка с медом. Яблоки были те самые, которые ребята принесли летчику в день их знакомства. Значит, он отдал их повару, не стал есть…

– Я пойду, – нерешительно сказал Володя и взял со стола книжку сказок. – Мне пора…

– Попей чаю, – сказал дядя Ваня и поставил поднос на стол.

– Нет, я пойду, а то уже поздно, мама будет беспокоиться.

– Тогда хоть пончик возьми, на. Куда же ты, погоди!

Но Володя живо проскользнул в дверь и бросился по коридору к выходу.

Дядя Ваня посмотрел на дверь, в которой исчез мальчик, перевел взгляд на летчика, на его спину и улыбнулся. Он слышал громкий разговор Грохотова с Володей, когда подходил к палате. Это был первый случай с того самого момента, как его положили сюда. А когда клали, то он очень ругался и кричал, чтобы его отправили к себе в часть. Его и в госпиталь-то не отправили, чтобы к части он был ближе. А потом ему сделали перевязку, и он успокоился. Успокоился так, что ни с кем не разговаривал и все глядел в потолок. И почти ничего не ел. Только чай пил с медом. Повар бегал к врачам и спрашивал, что готовить для Грохотова. А то, мол, на одном чае не проживешь. Но врачи и сами знали о том, что летчик плохо ест. Плохо ест потому, что не проявляет никакого интереса к жизни, не старается бороться за жизнь, ему все равно, чем все кончится. А все потому, что ему больше не летать.

Как же вызвать в летчике этот интерес к жизни? Чем его заинтересовать? Такие вопросы задавал сам себе и больничный повар дядя Ваня. А нужно сказать, что дядя Ваня был не совсем обыкновенным поваром. И особенность его состояла в том, что он каждый день, точно главный врач, надевал белоснежный халат и обходил всех тяжело больных. Чаще всего свои обходы он совершал сразу же после обеда или в конце обеда, а иногда и во время ужина, завтрака. Зайдет в палату и внимательно, но не так, чтобы это получалось назойливо, смотрит, кто и что ест с удовольствием, а на что даже и внимания не обращает. Тут же достанет блокнот и быстренько запишет все замеченное. Через два-три дня проверит, сравнит записи и окончательно решит, какое блюдо, когда, в какое время дня нужно давать тому или другому больному. А потом еще врачу свое решение доложит. А вот с этим летчиком повар ничего не мог поделать. Как ни изменял, ни разнообразил блюда – не ест ничего, да и все тут. Хоть сам за него все съедай. Но главное – человека жалко. Ослабнет организм без пищи – и погибнет летчик. А всему виной это мрачное настроение, которое полностью овладело Грохотовым. Конечно, не быть ему уже летчиком. Так неужто работа полезная по нем не найдется? «Нужно как-то расшевелить его», – думал дядя Ваня, а на другой день уже привел к летчику наших ребят: может, они вернут его к жизни, разбудят к ней интерес?

И вот начало, кажется, положено: Грохотов заговорил. Правда, говорил он что-то уж слишком строго, наверно, обидел Володю своей резкостью.

– Сбежал мальчишка, – неопределенно произнес дядя Ваня, снимая с подноса посуду и ставя ее на стол. Конечно, повар не был обязан разносить посуду по палатам, но сегодня он взял на себя эту обязанность, чтобы под благовидным предлогом побывать у Грохотова и поговорить с ним. Глянул на Грохотова – тот не двигался. Дядя Ваня вздохнул и добавил: – Да, видать, больше не придет сюда. А жаль, славный паренек…

Грохотов завозился на койке, бросил сердитый взгляд на повара и опять отвернулся к стене. Повар вышел. Грохотов повернулся на другой бок и взглянул на стол, на яблоки: это подарок ребят. Арбуз он не стал есть, отдал на кухню. Да и яблоки отдал на кухню, а повар опять притащил…

Наверно, хотел, чтобы Володя сам угостил своего тезку из собственных рук. Ну и хитрый мужик этот повар! А Володю он, Грохотов, кажется, обидел. И как это получилось – непонятно… На мальчике зло сорвал… А на что рассердился – неизвестно. Или, может быть, на кого? Ах, как нехорошо получилось! С таким характером нельзя жить среди людей, надо будет все-таки сдерживать себя… Придет ли мальчишка завтра или нет?

В палату вошла новая медицинская сестра Катя с кастрюлей супа. Налила в тарелки и поставила одну на табуретку, которая стояла рядом с койкой Грохотова, вторую на тумбочку, помещавшуюся в головах раненого с забинтованными руками. Затем положила возле каждой тарелки бумажную салфетку, а на нее – белый хлеб и ложку.

Грохотов искоса взглянул на суп, съел две ложки и отвернулся к стене. Катя сидела возле Суркова, как звали соседа Грохотова, и кормила его. Сурков капризничал, ворчал на неловкость Кати.

– Ты же, дорогая, не так сидишь и ложку не так держишь, – говорил он, с трудом ворочая головой. – Ну куда же ты суешь ее, – проворчал он через минутку, – ты же так все зубы повыламываешь у меня.

Сурков не ругался, говорил тихо, но глаза его были злые, отливали стальным блеском. Но вот он потерял терпение, закрыл рот и замотал головой, когда Катя поднесла очередную ложку супа. Потом сердито сказал:

– Хватит, сыт. И откуда вы, Катенька, свалились на мою голову?

И так повторялось изо дня в день. Но однажды, вскоре после поступления на работу Ольги Петровны, Катя выбежала из палаты, где лежал Сурков, и залилась слезами. В это время мимо проходила Зимина.

– Что с тобой? – спросила она Катю. Девушка рассказала ей, как капризничает Сурков, и опять ударилась в слезы. Ольга Петровна стала ее успокаивать:

– Не нужно плакать, Катя, слезами тут не поможешь. Сурков человек нервный, к нему нужен особый подход…

– Я по-всякому пыталась с ним, – сказала Катя, – только ничего не помогает. Может, вы попробуете?

Ольга Петровна кивнула головой и ободряюще произнесла:

– Ты прежде всего сама не нервничай. А с Сурковым я займусь.

Освободившись, Зимина пошла к Суркову.

…Катя не вошла в палату. Она чуть-чуть приоткрыла дверь и в щелочку смотрела, как Зимина кормила Суркова. Сидела Ольга Петровна совершенно иначе, чем Катя, ложку держала как-то по-другому. И Сурков, как видно, был доволен. Он пытался что-то сказать, но рот оказывался все время занятым. Все же он уловил момент и с восхищением произнес:

– Где же вы раньше были? У вас же золотые руки, сестрица.

Грохотов хмуро поглядывал на Зимину и о чем-то думал. Вот он взглянул на Суркова. Тот ел компот, да с таким наслаждением, точно на свете не было ничего вкуснее. Попробовать, что ли?

И Грохотов потянулся за фаянсовой кружкой с компотом. Катя быстро вошла и подала кружку.

С того дня Суркова кормила только Зимина. Остальных медсестер раненый не признавал, когда Ольга Петровна была в госпитале.

Дядя Ваня был очень доволен, что хоть Зимина могла уладить, как говорила Катя, Суркову. Впрочем, новой медсестрой были довольны не только повар и Сурков, но и все больные, попечение о которых лежало на Зиминой, а также и медицинский персонал больницы. Очень уж ласковая и обходительная была Ольга Петровна. Всякая работа кипела в ее руках. Она умела осторожно подать лекарство, успокоить человека в задушевной беседе, умела ловко наложить самую сложную повязку, взбить подушку, не тревожа больного, и много других вещей, которые необходимо уметь делать хорошей медсестре.

Участливо отнеслась она и к Грохотову, но ее заботы не трогали летчика. В ее присутствии он как бы еще больше замыкался в себе и ощетинивался, точно еж, свернувшийся в клубок. Разговаривал он только с одним Вовкой.

Но со временем и он должен был признать ее хорошей медсестрой. Оказывается, она отлично делает перевязки. В этом Грохотов убедился сам. Произошло это так. Как-то во время обеда у него развязался бинт на голове. Ольга Петровна была в это время в палате, но занялась Сурковым и вначале не заметила, как Грохотов пытается поправить повязку. Но вот она заметила и подошла.

– Я перевяжу заново, – сказала она.

– Попробуйте, – сухо бросил летчик. Он знал, как сложно было забинтовать его голову, не каждая медсестра могла хорошо это сделать.

Когда Зимина закончила бинтовать, он двумя руками потрогал повязку, ощупал всю голову, повернул ее туда, сюда. Нет, повязка сидит крепко, удобно. Нигде не режет, не жмет, не тянет.

А тут пришел главный врач больницы – низенький, полный старичок с седой бородкой клинышком и в очках. Его сопровождал повар дядя Ваня, который, собственно, и привел сюда главного врача. Врача он привел за тем, чтобы тот «собственными глазами убедился, как мало ест Грохотов, и повлиял бы на него».

– Ну, дорогой мой, как чувствуете себя? – спросил врач летчика, искоса поглядывая на стол с несъеденным обедом. – Как аппетит? Все думаете? А, что вы сказали? – И врач поверх очков посмотрел на Грохотова. Тот совсем и не говорил ничего, просто у врача была привычка задавать такой вопрос в ходе разговора. Врач потрогал рукой повязку на голове раненого. – Не болит голова? Э, да она у вас отлично держится, – сказал он о повязке. – Кто это вам перевязывал? Давненько не видал такой работы. Великолепная работа!

– Это Зимина перевязывала, – сказал вдруг после некоторого молчания Грохотов.

– Зимина? – переспросил главный врач. – А, вспомнил, это новенькая медсестра. Молодец, молодец! Или вы, может быть, думаете иначе? – спросил врач, строго глянув на Грохотова.

В глазах у летчика промелькнули искорки веселого смеха. Чудак этот доктор. Толстенький, низенький… И фамилию как будто сам выбрал себе подстать – Кругликов. Когда смотрит вот так, сердито, чем-то похож на взъерошенного воробья-забияку… Старается казаться строгим, а у самого ни на грош этой строгости. Добрейший мужик!..

Грохотову захотелось сказать ему что-нибудь хорошее, теплое, чтобы врач понял, как он, Грохотов, благодарен ему за внимание, за заботу, как он высоко ценит труд врача, сестер…

– Пусть теперь Зимина делает мне перевязку, – неожиданно сказал он врачу. Неожиданно потому, что вначале он хотел сказать что-то высокопарное, даже начал мысленно составлять фразу, а тут вдруг вспомнил о Зиминой – и сказал совершенно другое.