Секретно
Начальник Томского Губернского жандармского управления
Марта 13 дня 1905 года
Прокурору Томского окружного суда
Пристав IX участка гор.Томска при отношении от 10 Мартая за № 413 препроводил мне протокол от 3 Марта, из коего видно, что кондуктором Службы Движения Сибирской железной дороги г. Томска Прохором Авдеевым Каблуковым сообщено о нецензурной брошюре антиправительственного содержания «Разве это так надо?» Л.Н. Толстого, принадлежащей отставному Титулярному Советнику Алексею Александрову Диеву. Сообщая о сем, имею честь присовокупить, что поручиком Бахеревым сего числа преступлено к формальному дознанию в порядке 1035 ст. Уст. Угол. Суд. по обвинению Диева в преступлении, предусмотренном 252 ст. Ул.
Верно: Начальник Управления
Полковник Ромашов.
Кондуктор Каблуков сообщил, что запрещённую брошюру «Разве это так надо?» начальник над бригадами хранит в конторе Службы Движения железной дороги. Полиция, нагрянув в контору с обыском, перевернула все столы, выпотрошила ящики, навела страху на служащих – но ничего крамольного не нашла.
– Нет у меня запрещённой литературы, – с отчаянием уверял Диев допрашивающего его поручика Бахерева, – я ж, если вы помните, научен недавним горьким опытом предыдущего дознания.
– Да всё я помню. – Поручик с тоской глянул на несчастного обвиняемого. – И, признаюсь, отмахнулся бы от вашего дела, поскольку и ранее, и сейчас испытываю к вам доверие как к человеку порядочному, случайно ставшему игрушкой в руках подлых сил. Но, сами понимаете, новое дознание начато, и я как человек государственного долга обязан его вести. Если донос Каблукова не подтвердится, дело закрою быстро. Однако хочу вас предупредить: начальник жандармского управления полковник Ромашов вынуждает меня писать начальнику Службы Движения железной дороги с изложением обвинения.
– Ттогггдда ммення увволлятт. – Диев, спотыкаясь на каждом согласном звуке, еле выговорил роковые для него слова. Его лицо сравнялось голубоватой белизной с бумагой на столе поручика. Картины бедности, голода малых детей, крик Шурочки смешались и вихрем закрутились в его сознании.
– Скорее всего, – грустно согласился поручик, потянувшись за сигаретой. Пачка лежала рядом со стопкой бумаги. – Даже если вас оправдаю я лично, и прокурор затем подтвердит отсутствие преступления, начальство железной дороги после обыска, который наделал столько шума по тупости исполнителей, решит перестраховаться, и вас как лицо, ставшее сомнительным…
Диев пытался достать носовой платок. По его впалым щекам потекли две тонкие струйки. «То ли вспотел от волнения, то ли плачет, как ребенок», – подумал Бахерев, отводя взгляд о лица Диева и вынимая из пачки сигарету.
– Не выполнить приказа не имею права. Но постараюсь оттянуть исполнение, давая возможность вам предпринять какие-то защитные действия, к примеру, сообщить начальству железной дороги о злоупотреблениях по службе кондуктора… как его? – Бахерев глянул в протокол допроса. – Каблукова и заверить, что именно в этом причина его клеветы на вас.
– Как порядочный человек я не могу его оболгать, он – один из лучших работников. – Диев перестал спотыкаться на согласных. В нём вызревало какое-то решение, какое – он ещё не понимал сам, но чувствовал его успокаивающее колыхание.
– Что ещё раз подтверждает моё хорошее мнение о вас. На сегодня вы свободны.
Когда отставной титулярный советник ушёл, поручик позвонил полковнику Ромашову и сообщил, что, по всей видимости, кондуктор Каблуков из мести за какое-нибудь замечание оговорил обвиняемого Диева.
– Дознание продолжайте, второй донос всё-таки – не бывает дыма без огня. Нужно нащупать нити связей обвиняемого. А Каблукова предлагаю сделать нашим осведомителем, – сказал Ромашов. – Мы с вами, поручик, прекрасно понимаем, что все доносчики и провокаторы – отъявленные мерзавцы. К несчастью, нам такие люди сейчас нужны.
«Именно к несчастью», – подумал Бахерев, но промолчал.
– Особое внимание уделите возможной связи Диева с неким Гаевым. По данным нашего сотрудника, внедрённого в комитет преступной партии социал-демократов, Гаев, вступивший в партию не так давно, крайне быстро стал играть у них ведущие роли. Их интеллигенты менее опасны, интеллигент всё выбалтывает сам, а вот Гаев – выходец из низов, человек рискованный и, как говорят, очень способный, фигура по-настоящему опасная. Ему прочат большое будущее.
– Большое будущее на каторге? – съязвил Бахерев.
– В истории, поручик.
– Недавно мне приснилось, что я на корабле, начинается шторм, а вместо капитана кораблём управляет пьяный матрос. Если предположить, что корабль – символ истории России, тогда Гаев…
– Мы с вами не гимназистки, чтобы рассуждать о снах! – резко прервал Бахерева Ромашов. – Займитесь версией: Диев-Гаев. И поторопитесь. Зреет что-то опасное в городе, какой-то подземный вулкан…
Диев брёл по весеннему Томску. Он был настолько сейчас далёк от городской жизни: мельтешения прохожих, грохочущих экипажей, иногда просигналившей машины – в Томске появились первые автомобили – что казался себе невидимым. Успокаивающее колыхание в его душе точно затвердело, приняв какую-то определённую форму, но какую именно – Диеву разглядеть не удавалось. Его взгляд, обращённый в себя, натыкался на острый угол и, отпрянув, начинал плутать в памяти. Набегали, как волны, обрывки воспоминаний, сплетаясь в нечто туманное и тут же распадаясь то на брызги детских слёз, то на робкую улыбку матери, то на крики Шурочки, почему-то отдалившиеся и теперь звучащие, словно из далёкого прошлого. Над волнами воспоминаний вдруг поднялась и встала странная мысль: а ведь он, Алексей Александрович Диев, вот так же, как сейчас бродит по Томску, блуждал по жизни, по сути, оставаясь невидимым самому себе. Сочувственное уважение поручика Бахерева относилось к тому настоящему Диеву, какой проступал сейчас, оттесняя Диева невидимого и не узнанного никем.
Внезапный шум и крики заставили Диева остановиться на улице, называющейся Московским трактом. Недалеко от Королёвского театра собралась толпа: оказывается, несущимся экипажем была сбита женщина. Прохожие то подходили, то отходили, Диев тоже зачем-то подошел и вслушался в обсуждение случившегося. Извозчика, пытавшегося скрыться, вернула полиция. Он, размахивая руками, старался оправдаться, сваливая вину на жертву, которая уже была мертва. Погибшую узнала случайно проходившая прачка: «То ж Дуся, – объявила она, горничная вдовы Еремеевой, бельё им стираю».
Диева поразил контраст между трагедией гибели и обыденностью разговоров зевак. Застывшие глаза горничной смотрели в небо, а кто-то, отвлёкшись от происшедшего, вяло поругивал извозчиков, кто-то жаловался на плохо мощёные улицы, какая-то особа дородностью похожая на купчиху, выпытывала у прачки, скользко та берёт за стирку кружева… «Не останется в мире и следа этой горничной, кроме отчёта о происшествии в полицейском архиве», – подумал Диев и побрёл дальше. Если не родила она детей, то и помянуть её будет некому. Горькое чувство жалости к погибшей внезапно сменилось другим, не совсем понятным чувством – чувством собственного освобождения. Освобождения от всего. И мысль, на острый угол которой он натыкался, отчего отступал и не мог эту мысль увидеть, открылась ему в своей ясности и простоте: если Диева не станет, пока он не уволен, дети и Шурочка не окажутся отверженными. Шурочка назовётся вдовой не сомнительного безработного, а служащего – пусть маленького, но всё-таки начальника кондукторских бригад железной дороги, дети получат право на образование за счет городской казны. Стать хворостом, чтобы обогреть дом? По спине Диева пробежала дрожь. Не важнее ли выдержать все испытания жизни, обретая в этом испытании себя подлинного, не в этом ли высший смысл жизни и долг человека перед Создателем?
– Алексей! – из остановившегося экипажа Диева окликнул Никодим. – Я к матушке еду. Не желаешь со мной? Старушка будет очень тебе рада.
– Нет, нет, спасибо, – торопливо махнул рукой Диев. – Кланяйся Стефаниде Акинфиевне.
Кучер взмахнул хлыстом, экипаж помчался дальше.
Не было ли явление священника Никодима предупреждающим знаком о грехе? Но разве жертва не очищает, не снимает оболочку греха, обнажая во тьме свет? Диев забрёл в парк, сел на влажную скамейку. Да, мысль об освобождении греховна. Его тащит в бездну тёмная сила… Каркнула ворона, ей откликнулась другая. В сознании Диева снова закружились ужасы: рыдания Шурочки, нищета, голод детей, позор униженных… Он вскочил со скамейки и побежал. Нужно рассказать Мишке о вторичном дознании.
Мишка только что вернулся с работы. Весь день проверял исправность линии телеграфа. Он продрог, был голоден и с досадой сообщил, что партийный комитет настаивает на его отправке в Новониколаевск на постоянное жительство. Видите ли, там недостаёт пропагандистов и организаторов. Рассказ Диева о кондукторе Каблукове и вторичном дознании Мишка выслушал молча.
– Меня, скорее всего, теперь уволят.
– Допрыгался, значит, воробей, сто раз я пожалел, что втянул вас. Кто ведёт дознание?
– Поручик Бахерев. Хороший человек.
Мишка глянул на мужа сестры со скептической усмешкой.
…Утром следующего дня полковника Ромашова разбудил звонок поручика Бахерева, сообщившего, что дознание по обвинению Диева в преступлении, предусмотренном 252‑й статьёй, придётся закрыть по причине внезапной смерти обвиняемого.
– Что с ним случилось? – подавляя зевоту, поинтересовался полковник.
– Он отравился сулемой. Был вечером у родственницы, у нее на окне стояла бутыль с этой отравой, приготовленная её племянницей – госпитальной сестрой милосердия, для каких-то медицинских целей. Есть мнение, что сулема в малых дозах помогает от самых тяжёлых заболеваний. Диев выпил всё содержимое. Смерть наступила быстро, так что сильно он не мучился.
– Ваша версия случившегося?
– Как раз вчера во время допроса я предупредил Диева о возможном его увольнении из Службы Движения железной дороги. Видимо, он решил спасти от позора и нищеты семью, уйдя раньше. Признаюсь, – Бахерев постарался пригасить сочувственные нотки в голосе, – когда мне доложили о его смерти, у меня возникло чувство вины. Ведь ничего противоправительственного обыск в конторе не обнаружил.
– Виноваты в смерти Диева не ваши слова об увольнении, поручик. Виноват в его смерти Лев Толстой.