Апрель 1906 года. Ново-Николаевск

В апреле 1905 года, через месяц после смерти мужа, Шурочка переехала в Новониколаевск. Поселилась на Переселенческой улице, недалеко от вокзала. Девочки Ирочка и Стеша сначала оставались в деревне со Стефанидой Акинфиевной, но к осени старушка разболелась, и Шурочка забрала их в город. Ей пришлось на новом месте начинать совершенно новую, незнакомую жизнь, сразу упёршуюся в главную проблему – отсутствие денег. От Диева остались только несколько книг и тетрадка с его первыми, ещё пензенскими, стихотворными опытами. Небольшие средства, какие Шурочке удалось получить как вдове, все ушли за квартиру. Не осталось даже на одежонку детям. В Новониколаевске Шурочка потеряла себя прежнюю: небогатую, но достаточно благополучную женщину. Вместе с прежним образом жизни как-то незаметно потерялось и её имя: все квартиранты, – она стала сдавать комнаты и передавать запрещённую литературу членам РСДРП, – звали её хозяйкой. И ставший близким большевик Гранитов, руководитель боевой дружины Обской группы РСДРП, тоже звал или хозяйкой, или просто своей милой.

В сентябре из Томска в Новониколаевск по направлению Томского партийного комитета переехал Мишка. Поселился у сестры. Его тоже никто здесь Мишкой не звал, впрочем, партийный псевдоним Котов, быстро сократившийся до Кота, нравился ему самому. Их имена возвращались только в те редкие минуты, когда брат и сестра оказывались в доме одни. Вместе выброшенные из прошлого, они сблизились, приоткрывая друг другу те уголки души, какие вряд ли бы обнаружили у себя ранее. Как-то Шурочка показала брату тетрадку со стихами, оставшуюся от покойного Диева. Мишка пролистал. Одно стихотворение, с посвящение неведомой К., ему понравилось, и он зачитал его вслух:

— Это не про меня он сочинил, – сказала Шурочка, и Мишка заметил, что у сестры появилась глубокая морщина между чёрных стрел бровей, – какой-то пензенской своей возлюбленной посвятил, девушке, видно, возвышенной. А я ведь, Миш, грубая. У меня, похоже, и души-то до его смерти не было: одни материнские и бабьи инстинкты. А похоронила – и точно воробушек поселился внутри, прямо в сердце клювиком иногда стучит. И я поняла: это душа моя прорезалась из тьмы натуры, теперь есть она у меня, оттого я и свой крест несу без прежнего раздражения и зла. Тяжело после жизни барыни, – я ведь при муже и дня не работала, белья своего не стирала, ты помнишь, и готовила нам кухарка, – а теперь стою с пирогами на ветру у станции, как простая торговка, а воробушек внутри трепыхается и учит: терпи ради меня… Когда появился Гранитов, ты видишь, каким чувством ко мне он горит, почудилось мне, что это наш бедный Диев и послал его мне в облегчение ради детишек. И не поверишь: призрак его вижу, только Гранитов с объятиями, призрак тут как тут, стоит и смотрит на меня, видно, ревнует, хотя сам же его мне в помощь послал, а воробушек внутри меня клювиком по сердцу: тук-тук-тук.

В конце октября Гранитов приехал из Томска с плохими вестями. В Новониколаевске уже знали о страшных октябрьских событиях, но рассказ оказался страшнее. Крушил народ, не желающий в обществе перемен, уставший от нескончаемых стачек и демонстраций, всё, что попадало ему на пути. Напрасно епископ Макарий пытался остановить разъярённую, потерявшую человеческий облик толпу. Толпа, обратившись в многорукое и многоногое, но безголовое чудовище сожгла Королёвский театр вместе с людьми, собравшимися в нём на митинг, избивала случайных прохожих, горе, если попадался на её пути юноша в студенческой фуражке или гражданин интеллигентного вида. Чудовище громило магазины и лавки: русские, еврейские, татарские, – разгромило и дом городского головы Макушина, столько хорошего и полезного делавшего для города. Макушин вынужден был бежать.

В апреле Мишка съездил в Томск.

– Людей много погибло, народ пришёл в себя, раскаялся да поздно, мёртвых не воскресить, – вернувшись, сказал Шурочке, – окажись я в октябре в Томске, точно был бы в моём любимом театре.

– Всё потому, что не хочет простой народ революции, это мы с тобой его учим против царя идти. – Шурочка произнесла эту фразу шепотом, точно Гранитов был где-то поблизости и мог с гневом обрушиться на неё за крамольную мысль.

– Нас тоже учат, – сказал Мишка, – а недовольных порядками много.

– Ой господи! – воскликнула Шурочка. – Сейчас ведь столовники прибегут. Сегодня и Юзек к ним присоединится, он опять будет у меня кормиться. Гранитов сказал: в магазине Кетова что-то о Юзеке пронюхали, он срочно уволился и устроился в мебельный цех… А я еще обед не разогрела.

Вскоре пришли рабочий мельницы Пётр и прихрамывающий Антон, токарь из мастерских железной дороги. Хозяйка уже знала: оба – члены Обской группы. Красивый слесарь Егор теперь обедал где-то в другом месте.

Минут через пятнадцать влетел в столовую Юзек. Он только что вернулся из Иркутска и стал рассказывать о покушении на иркутского жандарма. Юзек осуждал промахнувшегося неудачника-эсера.

– Научился бы сначала стрельбе!

– Мы проходили на острове Медвежьем обучение, и я ни разу по мишени не промахнулся! – сказал Антон. – Не хвалюсь, говорю, как есть. Хочу быть полезным партии.

Уроки стрельбы руководители боевых дружин проводили с мая по октябрь. Выезжали на лодке: один из членов Обской группы оставлял её на берегу реки недалеко от станции.

– Говорят, в Томске погиб жандармский поручик Бахерев, – прищурившись, точно от яркого света, проговорил Пётр, быстро глянув на сидящего напротив брата хозяйки, – утверждать наверняка не могу, но слух о его гибели прошёл.

– Убили эсеры? – спросил Юзек.

– Нет, при погроме.

– Если погиб, туда ему и дорога! – воскликнул Антон. – Я бы всю охранку взорвал, да пока не поручают! Да здравствует революция!

– Мне лично пришлось на майской маёвке убрать шпика. – На плосковатом лице Петра выступили алые пятна, – вы, Кот, были в Томске и, похоже, не в курсе. Мы собрались, как всегда, на берегу Нижней Ельцовки, человек сто, не меньше, присутствовали рабочие депо, несколько приказчиков, один гимназист, куда-то с тех пор пропавший, конечно, Гранитов с боевой дружиной, в которую входил и я. Разведка сообщила, что на маёвку проник шпик по фамилии Липин.

– Фамилия прямо для провокатора, – заметил Антон.

– Кормит теперь рыбок на дне Ельцовочки…

Глянув на горделиво усмехающегося Петра, Мишка встал из-за стола, не доев обеда, накинул пальто и вышел на улицу.

– Всех бы их в Ельцовочку! – донесся до него выкрик Антона.

Он бродил по городу, понимая, что разговор за обедом что-то сломал в картине мира, сложившейся в его сознании. По изображению поползли трещины. Упоминание поручика Бахерева вернуло чувство вины перед покойным мужем Шурочки. Такой был чистый человек Алексей Александрович… Но чувство вины жило в душе давно, то затихая, то снова давая о себе знать в минуты, когда он видел сестру, собирающую корзинку с едой перед своим долгим стоянием на привокзальной площади. Картину мира нарушило нечто иное. И он, дойдя до собора Михаила Архангела, догадался: трещины поползли от рассказа дружинника Петра. Следом за догадкой потянулась телеграфная лента тревожных вопросов: однажды в Томске я понял, что не способен убить, выходит, не по пути мне с теми, кто готов на всё ради победы революции? Тогда отчего я так охотно согласился передать литейщикам чертежи бомб? Хотел быть нужным делу партии? Считал план всего лишь рискованной игрой? Или что-то мне подсказывало: бомбы так и останутся только чертежами, а я, выполняя задание, приобрету авторитет для дальнейшей революционной борьбы? Но разве не правы те, кто считает, что цель революции достигнута 17 октября Манифестом «Об усовершенствовании государственного порядка»? Некоторые члены томского меньшевистского крыла говорят на собраниях, что удовлетворены наметившимися демократическими переменами: созданием парламента, представленными свободами слова, печати, собраний… В результате реформ, доказывают они, царизм отомрёт сам. Правы они или нет?

Мишка зашёл в собор и сразу вспомнил, что консервативный журнал «Новое время» неожиданно для всех поддержал «Манифест». На тёмной старой иконе Николая Угодника задрожал отсвет зажжённой свечи. «Сибирская жизнь» тоже полна надежд на перемены в обществе, и «Русский кружок», в который входил Никодим Диев, после 17 октября самораспустился. А большевики, наоборот, всячески пытаются опорочить любые демократические шаги власти, призывают не верить в обманные царские обещания, Гранитов, стуча кулаком, негодует: «Манифест» – ядовитая ложь!» Тигроян свою подрывную идею не оставил, несмотря на то что Лебедев с ним спорит, доказывая, что Обская группа не должна скатываться в террор. Чертежи бомб пока так и валяются в ящике стола.

Чертежи, найденные полицией, и стали важной уликой при аресте Михаила Гаврилова. Арестованы были не только два квартиранта дома на Переселенческой и столовавшиеся рабочие – в тюрьму отправилось восемьдесят членов РСДРП. Полиция нашла подпольную типографию, изъяла патроны, наганы, взрывчатые вещества, хранящиеся в квартире, где временно проживал Лев Бартов, нашла запрещённые прокламации у Юзека Кацинского, захватила революционеров Шамшиных и Шамшуриных, Лебедева и его жену. Всем арестованным было ясно: в рядах Обской группы хорошо поработал провокатор. А, возможно, и не один.

Шурочку не тронули. Новониколаевск относился к Томскому жандармскому Управлению, и руководящий дознанием полковник Ромашов получил от допрашиваемых показания, что вдова отставного титулярного советника Алексея Александровича Диева никакого отношения к Обской группе не имела, по бедности сдавая углы квартиры. Однако убедили полковника, помнившего дело Диева, отнюдь не слова ненавидимых им революционеров, а свидетельство опытного агента, столовавшегося в течение определённого срока у Александры Ильиничны Диевой.

…Шурочка смотрела в ночное окно на своё отражение. В волосах её появились седые пряди, они белели на чёрном стекле, словно прочерченные лунным светом. Дети спали. Дом устало поскрипывал в тишине. В отсутствие Гранитова исчез и призрак. А воробушек в её груди то вспархивал надеждой на что-то светлое, ожидающее впереди, то тыкался клювиком в самое её сердце, не давая забыть, что она, Шурочка, обретя воробушка, стала совсем другой.