Март 1906 года. Ново-Николаевск

В последних числах марта так потеплело, что вдоль по Переселенческой сначала робко, потом всё смелее и, наконец, с бурливой отвагой побежал широкий весёлый ручей. Гранитов выпилил из деревянного бруска небольшую лодочку, прикрепил к ней мачту из длинного гвоздя, а на мачту – тряпичный парус. И Серёжа день-деньской проводил на улице, пускал свой кораблик, бегая за ним вдоль ручья. Вечерами Гранитов учил его арифметике. Читать и писать Серёжа умел ещё с томской поры.

– Осенью нужно определить мальчонку сразу в третий класс, – говорил Гранитов хозяйке, прижимая её к себе в ночной парной темноте. Ему вернули должность помощника машиниста, и теперь он часто отсутствовал, а, когда возвращался, рассказывал ей о станциях и полустанках, о военных и санитарных поездах, о бесконечной тайге и долгой барабинской степи…

– Едешь, едешь вдоль степи, стучат, стучат колёса – и такая тоска нахлынет, аж страшно делается, деда своего, ямщика, вспомню, убитого на степной дороге, а когда вдоль таёжного моря поезд идёт, точно сам исчезаю и время своё теряю, мучительной вечностью от этих могучих лесов веет. Тряхну головой с силой – обратно вернусь.

Хозяйку сильно удивляли такие признания Гранитова. Выходит, в нём за крепкими стенами скрывается шаткая лестница, ведущая на потайной чердак, через тусклое окошко которого проникает в сознание Гранитова нечто, уму его недоступное, оттого тягостное.

– На учёбу денег много надо, – говорила хозяйка, возвращая сожителя к определённости быта, – одеть, обуть, чтобы не хуже других детей выглядел. Сам знаешь, бедняков городские обыватели, недавно из грязи выползшие, презирают. Ещё камнями их дети Серёжу закидают, приди он в школу в нищем пальтишонке. Ты ведь своей жене деньги на сыновей шлёшь, а мне муж уже не пришлёт. Хотя ты теперь и помогаешь, за что спасибо, школу я никак не потяну, если не будет ещё столовников.

Гранитов согласился.

– Жильцов, пожалуй, не надо, вот-вот вернется Тигроян, а вот тех, кто будет столоваться, приходя обедать, набрать стоит.

– Троих, пожалуй, достаточно будет. Мне ведь и для станции нужно еду готовить.

– Выступил бы я против твоих свёртков с прокламациями, но внезапно нагрянула полиция на станцию и обнаружила тайный ящик с нелегальной литературой. Кто-то, похоже, сдал фельдшера Когана и нашего Купца, торговца квасом, оба арестованы. Остался пока единственный вокзальный канал – через тебя.

– Кот как в воду глядел, недавно мне говорил: «Фельдшера загребут».

– Отчего так думал?

– Он не думал – чуял.

– Тебе, милая моя, нужно быть крайне осторожной, от провокаторов мы нигде не застрахованы. Запомни: теперь для всех приходящих, даже новых членов Обской группы, ты – всего лишь хозяйка квартиры, ничего о подпольщиках и революционном движении не ведающая. Вдова, вынужденная держать столовников. И Тигрояну, когда приедет, о том скажи. И Льву, если зайдёт. Он вернулся из Томска, поселился на явочной квартире, подобранной ему Шамшиными, в том же доме, где Юзек.

Через несколько дней на Переселенческую пришли трое: сутулый прихрамывающий токарь Антон из железнодорожных мастерских, коротконогий Пётр с плосковатым лицом, рабочий мельницы, и Егор, кудрявый красивый слесарь из депо. «Жаль, Кот не скоро придёт, – подумала хозяйка, накрывая на стол, он бы всех троих сразу насквозь просмотрел, живи мы в пустыне, и воду бы находил – такой у него дар».

Она внесла котлеты с картофелем, пироги с рыбой, солёную капусту в большой миске, поставила перед едоками на стол. Арест Когана её напугал – и к пришедшим на обед она приглядывалась не без подозрения. Мало ли сейчас шпиков под видом рабочих, сам Лебедев не раз о том предупреждал.

Молодые рабочие ели с видимым удовольствием. После обеда Егор, откинувшись на спинку стула, принялся нахваливать сочные поджаристые пироги и сытные котлеты, Пётр, весело глянув на хозяйку, отозвался с похвалой о наваристых щах, Антон молчал, но по его лицу было видно, что и он обедом доволен.

– Курить у вас можно? – спросил Егор. Получив разрешение, все трое задымили. «Пожалуй, подозрения мои напрасны, – решила хозяйка, – обычный пролетарский люд, чёрная кость».

Вечером того же дня вернулся Тигроян. Барнаулом он остался доволен: красивые дома в центре и красивые девушки, – а вот полученной предварительной информацией – нет.

– Говорили, что им нужны организаторы и пропагандисты, да у них там лучше работа сортировщиков поставлена, чем у нас, – возмущался он. Тигроян любил конспиративную лексику: эсеров звал слесарями, анархистов – кочегарами.

– У них и типография работает без перебоев. Похоже, есть у штабистов кто-то свой в охранке. Литературы я из Барнаула привёз чемодан. Опасался, конечно, что попадусь, но обошлось.

– В Барнауле-то, выходит, спокойно, а вот в Томске продолжаются аресты. У нас тоже: отправлены в томскую тюрьму фельдшер и Купец.

Насчет столовников хозяйка Тигрояна предупредила.

С тремя рабочими Тигроян встретился на следующий день за обедом, знакомство их прошло легко. Красивый слесарь Егор шутил, а Пётр, сначала внимательно приглядывавшийся к Тигрояну, вышел затем из дома вместе с ним и с прихрамывающим токарем Антоном.

– Отправился на поиск работы, – объяснил по дороге Тигроян, – потерял место, ездил к больной тётке в Баранаул, некому было ей помочь, пришлось самому.

Версию с родственницей, придуманную для полиции, он использовал везде.

– У меня тоже родня в Барнауле, – обрадовался Пётр, – как твоей тёти имя? Может, мои – её соседи, могли бы иногда помогать.

– Померла она. – Тигроян скорбно вздохнул. Пётр и Антон сочувственно замолчали. Стало слышно, как бодро журчит бегущий вниз по улице ручей.

На самом деле пожилая женщина, выдаваемая за двоюродную сестру матери Тигрояна, благополучно здравствовала: адрес места её проживания тщательно скрывался.

Красивый слесарь Егор, отобедав, в доме на Переселенческой задержался, решил приволокнуться за хозяйкой, показавшейся всем троим рабочим роскошной брюнеткой, – они ещё вчера негромко обсудили её физические достоинства, едва она ушла в закуток кухни. Егор в разговоре с мужиками не побрезговал и грубоватой шуткой. Сейчас он курил и прикидывал, с чего бы начать. Решил помочь убрать со стола грязную посуду.

– Не нужно, – с насмешкой во взгляде отстранила его хозяйка, – это бабье дело. А что на работу не спешишь? Или погнали как лодыря из депо?

– Я не лодырь, а мастер своего дела, – оскорблённо сказал Егор, – таких, как я слесарей в депо, только двое, начальство без нас, как без рук. – От обидных слов хозяйки весь его интерес к её телесным изгибам и волнам пропал. – В депо сейчас собрание рабочих, а я в политике мазаться не хочу. Я и питерских путиловцев осуждаю, подняли бучу, она-то и вылилась в 9 января, – власть на то и власть, чтобы порядок охранять, разбираться ей некогда: бунтовщики идут или просители. Про Столыпина говорят, слишком жёстко он в Саратове взялся, а я считаю – взялся правильно. В градоначальников стреляют, обычных городовых убивают – так и отвечать нужно тем же – казнью.

– А что за собрание? – спросила хозяйка, остановившись возле стола. – Повышения заработка требуют?

– Совсем не то. Не слышали, что ли, вчера убили какого-то двадцатилетнего социалиста, небось сам был из бомбистов, да только дружки его тут же к нам набежали, агитируют похороны его в забастовку превратить. – Егор достал из кармана свои часы, глянул. – Пожалуй, уже завершилось. Пойду. Спасибо за хлеб-соль. Вкусно готовишь, щедро.

Поздно вечером вернулся Гранитов. Прошёл в кухонный закуток, где разогревала хозяйка ужин, произнёс мрачно:

– Убили сына фельдшера станции Обь, Яковом его звали.

– О господи, бедный Коган! Он-то в тюрьме, выживет ли, узнав? За что?

– Кто и за что – дело тёмное. Тигроян убеждён, преступление – дело рук новониколаевских черносотенцев. Он с погибшим был хорошо знаком.

– Разве такие здесь есть? – удивилась хозяйка.

– Он каждого казака к черносотенцам относит… А городская молва уже приписала гибель Якова не политике, а интимной интрижке: приказчики магазина Кетова судачат, что застрелил любовника своей жены из ревности какой-то прапорщик.

Гранитов обнял хозяйку, шепнул: «Стосковался по тебе за день, милая».

– Митинга на похоронах недостаточно, – утром кричал Тигроян, – провокаторы постараются представить гибель Яшки как результат обычного бандитизма. Хуже того! Поползут лживые слухи, что убийство совершено какими-нибудь заезжими бундовцами для разжигания ненависти к русским националистам.

– Бунд – наши товарищи по борьбе, – сказал Гранитов, – потому враги революции стараются их оболгать.

– Они отделились от нас на Втором партийном съезде, но по духу мы едины! – Тигроян метался по комнате. – Яков под влиянием отца стал пламенным борцом с самодержавием, говорил мне, что готов жизнь отдать за революцию, уверен – так всё и случилось. Мы должны жестоко отомстить за нашего товарища! Долго мы будем терпеть нагайки, хлещущие по нашим спинам?! Неужели не ответим власти сокрушительным ударом по её опоре – казачеству? Самые несгибаемые слуги царизма – казаки. Именно на них нужно направить сокрушительный удар.

– Ответим. – Гранитов поднялся, глядя на Тигрояна, отошёл в угол комнаты, закурил.

– На похоронах могут появиться погромщики, нужна усиленная охрана дружинников!

– Усиленную охрану обеспечу. Твой дальнейший план?

– План – организовать митинг в городе и применить бомбы против казачьей сотни, расквартированной недалеко от станции. Казаки, чтобы разогнать митингующих, двинутся по Михайловской, нужно заминировать в одном месте улицу и в момент прохода казачьей сотни взорвать заложенные на дороге бомбы электричеством при помощи сухих элементов. В литейном цехе железнодорожных мастерских наши люди бомбы изготовят. Все размеры для изготовления у меня уже есть.

Тигроян зашел за перегородку, где находились его кровать, шкаф и этажерка для необходимых мелочей, принёс лист бумаги. Разложил лист на столе.

– Чертеж сделал Лев, используя военный справочник. В нём сказано, что такие бомбы называют «македонскими», они имеют большую разрушительную силу и достаточно большой радиус поражения.

Гранитов наклонился над столом и, насупившись, стал разглядывать чертёж