Февраль 1905 года. Томск

Гаев озадаченно смотрел на щуплого, остроносого человечка, убеждающего принять его в партию социал-демократов. Не шпик ли? Да вроде не похож… Отставной титулярный советник Алексей Александрович Диев. Где-то Гаев уже слышал эту фамилию. А! Известен своими статьями в «Сибирской правде» Никодим Диев, кандидат богословия, начальник над епархиалками. Его же брошюры на темы нравственного воспитания выходили в типографии Дома Трудолюбия.

– Поймите, с юности я жил в тумане смутных ощущений, точно приговорённый к бессмысленности существования, ощущения подсказывали мне: мир устроен неправильно, несправедливо, подло устроен, а слабый разум вторил ему: «И что? Ты всё равно ничего не сможешь изменить, так влачи свою ношу и о переустройстве мира забудь навсегда». Но вы-то! Вы-то можете изменить мир! Так возьмите меня на свой партийный корабль! Я стану вам полезен, служу в службе движения железной дороги, в моём подчинении кондукторы…

– То, что кондукторы, конечно, хорошо, – сказав Гаев, – вот и пытайтесь осторожно просвещать их. Не перегибая палку. Иначе несложно угодить в объятия жандармов, а вам это явно ни к чему.

– С меня только что приказом прокурора сняли надзор полиции. – Диев достал носовой платок и вытер вспотевший нос. – Попал в участок из-за извозчика Куликова по случайности. Должен был передать пакет…

– Так что ж вы сразу о своей деятельности не рассказали? – удивился Гаев. – Выходит, за вас есть кому поручиться из нашей партии?

– Не совсем чтобы есть.

– Не понял вас?

– Младший брат моей жены состоит в вашей партии, но он против моего участия. Видите ли, я провалил его задание – и с тех пор он мне не доверяет, считая наивным, оттого не подходящим для конспиративной работы.

– А как его имя?

– Михаил Гаврилов.

Гаев тут же вспомнил: Мишка-то и говорил о Диеве, просил не принимать его в члены партии, коли тот будет проситься, оттого фамилия прозвучала как знакомая.

– Хорошо, Алексей…

– Александрович.

– Договоримся так: вы подходите-ка на собрание в субботу в зал Технологического института. Там будут представители разных партий, но и наши тоже. Я вас кое-с кем познакомлю. А ваш вопрос постараемся решить в марте. С Гавриловым я переговорю.

…Февральский город казался притихшим, но Диев знал: то тут, то там вырывались из-под мнимого покоя и клубились гейзеры собраний или небольших, малочисленных, митингов.

Городской сад, затаившийся под снегом, напомнил ему детство: занесённый снегом садик возле родительского дома, тихую мать, пугливо вздрагивающую от звона дверного колокольчика и часто, покрыв старинной шалью плечи, застывающую у окна, за которым замерли белые деревья. Диеву представилось, как летом по такому же садику будут весело бегать дочки, Стеша с Ирочкой: Стефанида Акинфиевна всё ж таки переехала жить в доставшийся ей по наследству от покойного мужа дом и забрала, с согласия Шурочки, с собой девочек. Серёжа остался в Томске с родителями. «А где буду летом я, – спросил сам себя Диев, и внезапно ему показалось, что летом он будет жить со своей матерью в старом родительском доме, став снова таким же маленьким, каким был сейчас его Серёжа. – Мы все – летящие снежинки всего лишь, – печально подумалось ему, – одну снежинку несёт ветром, другую вихрь долго кружит над городом, третья летит плавню и тихо, а иная сразу тает». И, едва Диев так подумал, пошёл снег, рассыпавшийся вскоре пышной царственной метелью.

…Второй день в городе мело, что очень злило Дусю, горничную Еремеевых, вынужденную беспрерывно бегать то в лавку, то в магазин, а после стряхивать в прихожей с одежды снег, быстро превращающийся в лужи, создавая лишнюю заботу. Злило её и то, что вдова Еремеева не скончалась от наведения цыганки, наоборот, с рождением внука как-то даже помолодела, зарозовелась щеками, округлилась. Залманов был с тёщей предупредителен, и она отвечала ему благодарной симпатий: от неё не удалось скрыть, что на демонстрации спас он от пули её шальную Зойку и тогда ещё не родившегося младенца. Ранение зятя в глазах Еремеевой возвело его в герои. Дуся зазывно глядела на доктора и, сталкиваясь с ним в узком коридорчике, ведущем в кухню, старалась прижаться к его боку бедром, но Залманов, обдав её терпким ароматом улыбки, поспешно проходил мимо. Сына Зойка назвала Михаилом, и как-то попросила горничную отнести записку Мишке Гаврилову, по-прежнему проживающему на Садовой, у своей тётки Олимпиады Акинфиевны. Подгадав момент, когда Зоя кормила в своей комнате малыша, Дуся шепнула Залманову:

– Борис Евсеич, у меня до вас важное дельце. – И достала из передника записку Зои. – Читайте-ка.

Заманов собирался уходить: его вызвали к опять занемогшему полковнику Ромашову, и хотел было отмахнуться, но Дуся, встав между доктором и входной дверью, сунула ему записку прямо в руки.

– Смотрите же!

Залманов вынужденно прочитал: «Мишка-хулиган, ты навечно в моём сердце. Зоя».

– Приказала ваша жена отнести ему. – Дуся уже готова была взлететь на гребне мстительного торжества, но гребень упал и придавил её ответом.

– Так и отнеси, если приказано.

На Мишку записка Зои сентиментальных воспоминаний не навеяла. Его печалило сейчас другое – решение Веры ехать в Петербург учиться на Бестужевских курсах. Отношения с Верой совсем не походили на театральный роман с Зойкой, бурная вода которого казалась Мишке нарисованной на картоне. Это Зойка верила своему спектаклю, он не без удовольствия участвовал в нём, но быстро забыл, когда спустился со сцены. Отговаривать Веру он не считал себя в праве: учиться необходимо. Образованных людей обмануть сложно, они сами разберутся во всех экономических вопросах. Мишка, наслушавшись споров в томских кружках, склонялся теперь к идее «экономизма», посчитав, что в финансово-торговых преобразованиях, а не в политической борьбе кроется ключ к лучшей жизни. Вера возражала ему: в ней жило мистическое чувство, бессознательно отвергавшее материю как единственную основу бытия. «Голый экономизм без этики ведёт к падению нравов, а значит, в пропасть, – убеждённо говорила она. – Вспомни гибель Римской империи».

Споры с Верой никогда не заканчивались ссорами, всегда плавно перетекая в тёплое озерко нежной дружбы. Вера по-прежнему была сторонницей областничества, но в его мягкой форме – нужно не отделение от России, а создание Сибирской Областной думы. Колониальный колпак над Сибирью мучил её так же, как собственное епархиальное образование. Мишка иногда мягко подшучивал над ней, Вера обижалась – он догадывался, что обидчивость и ранимость останутся с ней навсегда, – но быстро его прощала. Правда, однажды из-за её обиды их дружба чуть не прервалась. Мишка, интересовавшийся историей почты и телеграфа, вычитал в каком-то литературно-историческом журнале, найденном им в народной читальне, что первым начальником московского почтамта, открывшегося в 1725‑м, бы дворянин Краусс, впоследствии уволенный за финансовые злоупотребления. Вера, выслушав его рассказ о мздоимце, сказала:

– Ты, Миша, нарочно, да?

– Нарочно – что?

– Намеренно решил меня уязвить?

– Тебя? Чем?

– Мой второй дед – ссыльный шляхтич из рода Крауссов, баронов Галиции, он попал в Сибирь девятнадцати лет за участие в восстании 1863 года, честнейший человек, работал в Нерчинске управляющим, лишней копейки себе не присвоил. Я тебе о нём рассказывала. Он рано умер, его вдова, моя бабушка, вышла замуж за священника Чистякова, усыновившего моего отца.

– Не рассказывала!

– Ты лжёшь.

Мишка поплёлся на Садовую, укоряя себя за неосторожность и забывчивость. Его и собственные-то деды-прадеды не колыхали: были и, слава богу, некогда о них размышлять, нужно думать о сегодняшнем дне. Шурочка тоже была равнодушна к своей родословной.

– Раз я сейчас не княгиня, – говорила, сердито играя стрелами бровей, – то и нечего в прошлом копаться. Чего там найдёшь? Бедность да вечный труд, только и всего.

А вот тётка Лебёдка уважительно всегда отзывалась о многих поколениях Диевых, полагая, что первый священник в роду покойного протоиерея Антония появился еще в XVI веке.

– Духовные-то всегда грамотными были, – говорила она, – летописи, первые переписанные книги – всё от монахов. Уж это в прошлом веке офранцузившиеся дворяне стали унижать духовенство, да ведь и они все без священника никуда: и крестить, и венчать, и в последний путь проводить – всё он. Наш-то Никодим пообразованнее многих из них во сто крат. – Олимпиада Акинфиевна посмотрела на фото царской семьи в аккуратной рамке на стене. – И за государя радеет всем сердцем, тревожится за Отечество наше.

– В Отечестве назрели перемены, – сказал Мишка.

– Ты бы, Мишута, бросил свою партию, как бы не довела она всяческими переменами Россию-матушку до гибели. Да ещё Алексея Александровича с доброй дороги сбил, попутал его этим вашим Марсом, сильно нехорошо это…

– Марксом, тётушка.

– Ох, Миша, Миша… Как Веруня-то твоя?

– Собирается ехать в Петербург учиться на курсах.

– На это опять же как посмотреть. Никодим рассказывал, в Петербурге курсистки поведения сильно вольного, к тому же курят да против царя речи слушают. Зараза повсюду.

– Вера стойкая, – засмеялся Мишка, – её сбить с пути не удастся.

– Не зарекайся, дружок. Люди, когда по отдельности, на себя похожи, а когда вместе соберутся, лица свои в толпе теряют, можно сказать, в глину превращаются, из коей умелый хитрец что угодно ту же и слепит. А глина потом затвердеет и орудием станет в злых руках сего хитреца.

– Я…

Мишка вскочил с дивана, подбежал к тётке Лебёдке, обнял её.

– Женюсь на Вере!

– По тебе ли дерево? Да и согласится ли она?

– Согласится, тётушка!

…Диев воспринял слова Гаева о кондукторах: «вот и пытайтесь осторожно просвещать их», – с полной серьёзностью, решив, что без такой деятельности в партию социал-демократов его не возьмут.

Кондукторских бригад в подчинении Диева было несколько. Сначала он решил начать «просвещение» с той, где работали новички, недавно пришедшие на железную дорогу, но потом передумал. Нет, пожалуй, нужно осторожно попробовать как раз с самой сплочённой старой бригады, которую знает хорошо. С кого конкретно?

Сидел за столом в пустой конторе, проверяя отчеты, и подбирал мысленно кандидатуру. Один кондуктор казался ему слишком болтливым, оттого ненадёжным, второй язвительным, а значит, способным на скепсис, обсмеёт ещё и тем начальника унизит, третий явно не любит Диева, хотя и вынужден ему отчитываться…

В контору зашёл немолодой угрюмый кондуктор Прохор Авдеевич. Он был как раз из той бригады, какую Диев знал с первых дней своей службы. А не начать ли прямо сейчас с него? Человек проверенный, надёжный. Пожалуй, подходит! Стоит, наверное, осторожно спросить его сперва-наперво о статье Толстого, не читал ли, вроде как Диев не в курсе, что статья запрещённая. В окно конторы заглянула качаемая ветром ветка. С неё посыпался снег. Кондуктор подсел к свободному столу, стоящему возле окна, достал какие-то бумаги. Пропиликала в мозгу Диева его фамилия «Каблуков», срифмовалась с фамилией кучера Куликова. Заглушив неприятное пиликанье, Алексей Александрович обратился к кондуктору:

– Прохор Авдеевич, вы, я знаю, человек грамотный…