Январь 1906 года. Ново-Николаевск

— По всей стране продолжаются митинги! – Лев сделал осторожный глоток: чай был ещё слишком горячим. – Так что запустил Гапон, сам того не ведая, паровой двигатель революции. Хотел примирить власть и народ, а вот что вышло. В Томске снова впереди железнодорожники и студенты моего технологического института. Весь октябрь – революционное цунами на железной дороге, но, как мы ни старались управлять движением поездов, всё равно некоторые военные эшелоны стояли и опаздывали, оттого, возможно, у нас низкая поддержка среди солдат. Один солдатик, мечтавший о доме, прямо на станции Обь покончил с собой, говорят, не выдержав напряжения стачки и ожидания… Благие цели, Гранитов, если они не ко времени, могут привести и в ад, говорил мой отец.

Лев теперь называл товарища не по имени, а по его партийному псевдониму: так легче было переносить любовную связь Гранитова с хозяйкой, не скрываемую товарищем, наоборот, нарочито открытую. Большие мозолистые ладони Гранитова, то небрежно похлопав хозяйку пониже спины, то пробежав по её крутому бедру, демонстрировали всем и, главным образом, побеждённому сопернику, кто владеет роскошным женским телом.

– Выходит, революция – ад?! – возмутился Гранитов, резко отодвинув стакан с чаем.

– Ад – её тень.

– Вот оно как вылезает твоё гнилое нутро! – Гранитов встал и, отойдя в угол комнаты, закурил. – Не твои ли предки-попы помогали помещикам держать в повиновении народ?! Я – чёрная, пролетарская кость, потому вижу правду, знаю про угнетение народа не по романам твоих собратьев-интеллигентов, а изнутри. Ты в студентах побывал, а я имею за плечами тюремный «университет», поносил бушлат с бубновым тузом на спине. Ад – жизнь рабочих, революция – единственный выход из ада.

Хозяйка, стоящая в дверях, слушая разговор двух мужчин, женским чутьём угадывала: под всё круче встающими волнами спора бурлят подводные источники: самолюбие Гранитова и отверженность любовных притязаний Льва. Она решила вмешаться и направить движение волн в одном направлении, посчитав, что любой конфликт на нелегальной её квартире опасен в первую очередь ей самой и детям.

– Тимофей, Лев, – сказала громко, – вчера переслали из Томска новые прокламации. Я ещё не читала. Что там?

– Сейчас, – Гранитов достал из кармана листовку, – слушайте! «Наступили великие дни. Россия объята пламенем революционного пожара. Между русским народом и царским правительством идет беспощадная борьба, борьба не на жизнь, а на смерть».

Гранитов, зачитав текст, снова сел за стол и, подвинув к себе стакан уже остывшего чая, посмотрел на Льва торжествующе.

– А ты сравнил с адом! Революция – великий праздник освобождения пролетариата от своих цепей, от гнёта самодержавия! Верно говорит Василий Шамшин, в революционное движение необходимо вовлекать широкие массы не только рабочих, но и забитых неграмотных крестьян. Василий сейчас служит в торговой фирме купца Смоленцева, у приказчиков пользуется большим авторитетом. Многие из них уже активно нас поддерживают. Иногда и среди ваших, – Гранитов примирительно усмехнулся, – попадаются сознательные люди. В Бердске дочь местного благочинного, учительница, активно помогает нам, распространяя литературу среди рабочих.

Разговор прервал осторожный стук в дверь.

– Лев, тебя спрашивают, – сказала хозяйка, – человек от солиста.

Солистом называли одного из руководителей Обской группы Самойловича. Певцами звали ораторов, а хором – собрание.

Лев спустился и через минут пятнадцать вернулся встревоженный.

– Сообщение неприятное: нашу типографию выследили.

– Лебедев предупреждал о провокаторе, – сказала хозяйка, – выходит, и верно, где-то он затаился.

– Самойлович передал, что технику необходимо срочно спасать. Там у меня всё типографское оборудование: шрифты, сам станок, там же кассы и бумага. Кроме того, три пишущие машинки «Ремингтон» и гектограф. Нужно всё упаковать в ящики и перевезти. Адрес сообщили, подвода будет. Сказано, что мне в городе оставаться нельзя. Так что я сразу после перевозки техники уеду в Томск. В большом городе легче затеряться.

– Паспорт есть?

– Да, если что – на имя Аркадия Иванова. Так что – прощайте!

На миг глаза Льва и хозяйки соединила искрящаяся лента, вспыхнула печальными огоньками и погасла.

Вечером в доме воцарился почти семейный покой. Гранитов читал, наигравшиеся дети наконец уснули, хозяйка наготовила еды на весь завтрашний день и отдыхала у себя в комнате, предвкушая ночные обильные ласки. Её тело, вступившее в зенит женской зрелости, отзывалось на зазывное позвякивание пружин кровати своим затаённым низким звучанием. Она совсем не жалела, что выбрала Гранитова, а не Льва Бартова. Призрак покойного мужа, иногда мелькающий в ночной темноте, мог изгнать только вовсе не похожий на него человек. А Лев был из той же породы мешающих жить самим себе разночинцев-романтиков. Крепкий мужик Гранитов способен, оправдывая свой партийный псевдоним, наглухо загородить призраку вход в её сердце глыбой своего чувства. Змейкой мелькнувшая мысль, что не провокатор сдал типографию, а Тимофей подкинул записку полицейскому с адресочком, дабы окончательно избавиться от соперника, – мелькнула и тут же стыдливо скрылась. Нет, Гранитов не способен ни предавать, ни лгать, ни поступать вероломно. И, если революция победит, не будет от него пощады тому, кто отступит от общего дела хоть на полшага. Кот называет его большевистским прокурором, который без малейшего колебания затребует, придя к власти, для всех представителей привилегированных сословий смертный приговор. Сам Кот почему-то потихоньку стал отклоняться от крайних методов. Да, он тоже считает, монархия должна быть упразднена, но почему бы не путём последовательных реформ, а не кровопролития? Террор эсеров распространяется по стране, большевики идут за ними след в след. Политических свобод, всеобщего избирательного права, отмены сословий нужно обязательно добиваться, однако разве нет иного пути, кроме как взрывая и расстреливая? Делился своими мыслями Кот лишь с ней, своей старшей сестрой, и она о том молчит – даже нежась в постели, не выдаст сомнений брата.

Она томительно ожидала Гранитова, а он всё не шёл. Зачитался Ленина или Троцкого? А может, соперника в доме теперь нет, так спокойно решил – чего торопиться? Невольная досада заглушила чувственное звучание, и женские мысли потекли в сторону быта и детей. Кот в недавний приезд пообещал подобрать желающих столоваться на Переселенческй из рабочей молодежи, каждого – по рекомендации членов Обской группы. Это было бы кстати: денег не хватает даже на приличную одежду. Тигроян в Барнауле, Лев вряд ли скоро вернется, Юзек получил откуда-то деньги и снял квартиру получше, в самом центре Новониколаевска. Гранитов один не спасёт. Ведь и сам ест за троих: могучий мужской организм требует энергии из пищи.

Он вошел, как всегда, резко распахнув дверь. Остановился, качнулся на мощных ногах, впечатал широкоплечий силуэт в проём двери. И в этот самый миг в узкую дверную щель сумел проскользнуть призрак.

– Господи, – выдохнула хозяйка, – он опять здесь. Замучила меня, Тимофеюшка, память о нем. Виновата я. Ох, как виновата. Обижала его, побила раз… Все от отчаяния жизни…

Гранитов обрушился на неё, запечатывая своими жёсткими губами мягкий рот, расползающийся от слёз.

– Родная моя, – шепнул, обжигая поцелуями, – он слабее моей любви.

…Ждала ли она исповеди от Гранитова? Хотела ли знать о его жизни вне партии? Уже много позже решила – не хотела и не ждала. С тех пор как похоронила мужа, не оставалось в её сердце надежды на семейное счастье, и не считала она себя достойной такой благодати, отведя своей женской ипостаси всего лишь роль чернозёма для произрастания на нём трёх побегов. И, когда в ту ночь после водопада страсти Гранитов признался, что женат на фабричной самарской ткачихе, ожидающей его преданно, как собака, и что ждут его и двое парнишек, семи и пяти лет, она лишь усмехнулась:

– Пенелопа у тебя есть, выходит.

Самолюбие его, не позволив спросить, кто это, Пенелопа, подозрительно просвистело из уголка сознания: небось образованный Лев умным словам её подучил.

– Супруга моя не жилица, – сказал Гранитов, – чахотка пятый год. И призрака её, когда помрёт, бояться нам с тобой не придётся.

– Путь живёт, а мне и частички от вашей семейной любви достаточно.

– Какая любовь, – он махнул кулаком, точно погрозил кому-то, может быть, призраку, в которого, конечно, будучи убежденным материалистом, не верил, а может быть, року, в который верила его несчастная жена, – там…

– Мальчонки твои там, вот о чём помни. Кому сироты в этом страшном мире будут нужны, если матери не станет? Ты вон всё о революции грезишь, их-то кто пригреет?

– А ты разве не пригреешь? Где трое, там и пятеро ртов – не велика прибавка к обузе. А после мы свергнем царизм, ликвидируем паразитов-буржуев, офицеров царских и попов, помещиков и торгашей, установим нашу пролетарскую власть – и еды будет на всех наших детей вдоволь.

– Не хорони живую, не желай ей смерти, это грех. Такие греховные мысли возвращаются рикошетом, как пуля, и убивают того, кто их отправил.

– Я не представляю жизни без тебя! Ты для меня, – он прижал её с силой к себе, отпустил, тяжело дыша, отстранился, – желанна, как революция! Слились вы в одно лицо.