Леопольд был не только хорошим отцом и хорошим учителем, он был еще и первоклассным рекламным агентом. По приезде в Мюнхен он, не откладывая, принялся распространять слухи о своих чудо-детях. Вскоре их пригласили выступить в нескольких аристократических домах, а там они были позваны и во дворец к самому курфюрсту Максимилиану III Иосифу. Дети произвели прекрасное впечатление, после чего их с радушием приглашали повсюду. Вознаграждение за подобные концерты зависело от желания высокородного покровителя; в удачные дни оно могло быть и в дукатах. Бывали случаи, о чем свидетельствует громадное собрание колец, табакерок и прочих безделушек, когда вся ненадежность этого обычая становилась для Леопольда очевидной. Но первая поездка в финансовом отношении оказалась успешной, так что через три недели отец собрался домой, имея в запасе новый, более масштабный план. Следующие девять месяцев спокойно провели в Зальцбурге, упражняясь в игре, изучая новые произведения, чувствуя себя готовыми не спасовать ни перед какими исполнительскими трудностями. Вольфганг занимался и на скрипке, а также сочинял менуэты и небольшие пьески, которые Леопольд с неизменной тщательностью записывал в тетрадь Наннерли. Тетрадь эта позже попала в руки семейства, живущего в Граце, а те продали ее русской княгине Полине, которая возвратила тетрадь в тот самый дом, откуда начались странствия, ровно через сто лет после того, как дети ею пользовались.

В сентябре, зная, что важные люди будут возвращаться в город из загородных домов и с отдыха на водах, Леопольд велел кучеру отвезти всё своё семейство в Вену. На этот раз мама упаковала свои лучшие шелковые наряды и воротнички из настоящих кружев вместе с украшениями дочери. Средства были собраны заранее – взяты в долг у Хагенауэра, любезного квартирного хозяина, и Моцарты отправились в Линц, где сделали первую остановку в пути. Всё необходимое пришлось везти с собой: клавир, две скрипки, папки нот, громоздкие сундуки с одеждой; все это помещалось на крыше кареты. Передвигались в ноблементе, личном экипаже, нанятом отцом, а не в почтовой карете и не в дилижансе. Подобная экстравагантность объяснялась отчасти плохими дорогами, а отчасти – теми требованиями, которые престиж и репутация высокопоставленных лиц при дворе невольно накладывали на отца семейства. Тем более что в глубине души Леопольд считал себя и свою семью выше тех бродячих артистов, которые наводнили всю Европу, стараясь как можно лучше проявить себя, любой ценой добиваясь покровительства. Леопольд снискал расположение высокородных аристократов и был при этом достаточно опытен, чтобы понимать: ничто так не способствует успеху, как успех – или, на худой конец, его видимость.

Вольфганг очаровал толстого епископа Пассау, и тот, с многочисленными поцелуями и благословениями, уговорил их остаться на пять дней, вопреки первоначальным намерениям Леопольда. Разбивая доводы бедного отца, епископ его вознаградил, дав один дукат почти за неделю непрерывных выступлений, но дети в конечном итоге сыграли концерт в очередном городе – Линце, под покровительством графа фон Шлика, наместника провинции, что несколько уменьшило расходы, связанные с великой честью пользоваться признанием у духовенства. Двое местных вельмож, граф Герберштейн и молодой Пальфи, слышали, как играют дети, и привезли эту новость в столицу, до того как они туда прибыли. Это обрадовало Леопольда, который писал Хагенауэру пространные отчеты обо всем, что происходило, возможно, как способ частично покрыть свои многочисленные обязательства. Но покровительственный тон этих писем почти не оставляет сомнения в том, что Леопольд думал, будто оказывает бедному провинциальному Хагенауэру громадное одолжение, посвящая его в некоторые подробности придворной жизни. А где еще он потешил бы свою гордыню, как не в письмах, которые наверняка будут зачитываться вслух в присутствии всех изумленных обитателей дома?

Они проехали из Линца в Вену водным путем, по Дунаю. Даже на таможне Вольферль придумал, как укротить свирепые порядки, и до такой степени очаровал таможенных чиновников, сыграв менуэт на скрипке, что те пропустили его багаж без обычных в подобных случаях утомительных проволочек. (Через шесть лет он подпишет письмо к Наннерли «Wolfgang de Mozart, Edler von Hochenthal, Freünd des Zahlhausens»[5].)

Герберштейн и Пальфи достойно исполнили все обещания, данные Моцартам, и аристократическая Вена предвкушала встречу с чудо-детьми. В одно мгновение они сделались темой для разговоров в городе, графини и княгини наперебой спешили ввести в высший свет новоявленное «чудо». Всё складывалось удачно, однако взор Леопольда был устремлен в одном направлении – в сторону Шёнбрунна[6], и, к его вящей радости, оттуда, без его участия, пришло приглашение. Дети отнеслись к нему достаточно равнодушно, но их мать тут же начала хлопотать, так что на все вычищенное ею до блеска, выглаженное и подвитое любо-дорого было смотреть. Личный секретарь (управляющий) прибыл за ними в одной из императорских карет к гостинице «У Белого Вола» на Фляйшмаркте, где они остановились. Их появление в императорской резиденции было столь же торжественным для Леопольда, как и обыденным для Вольфганга, который увидел в Марии Терезии добрую, ласковую женщину. Он взобрался к ней на колени, обнял за шею и горячо расцеловал.

Вид на Шёнбрунн при Марии Терезии. Художник Бернардо Белотто.

1758–1761 гг.

Такая непосредственность пришлась по душе императрице. Сама она произвела на свет в общей сложности 16 детей и хотя, по необходимости или в силу традиции, являлась активным политическим игроком, любила она своих чад гораздо больше, нежели другие августейшие матери в те поневоле плодовитые времена. Императрица была слишком женщиной и слишком немецкой матерью, чтобы ее не очаровал этот привлекательный, талантливый ребенок. К тому же она была хорошей музыкантшей. Отец, император Карл VI, обучил ее игре на клавире и пению, а для своих детей она пригласила композитора Вагензейля, который в качестве учителя жил при дворе. Сын императрицы Иосиф, которому в дальнейшем предстояло стать благосклонным покровителем Моцарта (позволяя ему, тем не менее, голодать), был гордостью своего учителя Вагензейля, но его младший брат Леопольд остался к музыке глух. Отец братьев, император Франц I, больше прочих членов августейшей семьи восхищался Вольферлем, только он получал больше удовольствия от пустяковых забав с мальчиком, а не от его музицирования. Император видел чудо в том, чтобы заставить Вольферля исполнить пьесу одним пальцем или играть на клавишах, закрытых тканью. К счастью, мальчик недолго копил в себе презрение к подобным малохудожественным бессмыслицам. Он быстро научился доверять собственным инстинктам и не играть для людей, которые не способны были оценить его искусство. Будучи взрослым, он обычно терял самообладание и отказывался играть, если публика слушала без подобающего уважения.

Для первого появления при дворе Франц и Мария Терезия выбрали самый беззаботный и тихий день, чтобы дети могли играть, не отвлекаясь. В парадном зале вся королевская семья с заинтересованным видом уселась в непринужденных, естественных позах, младшие дети, не вынимая пальцев изо рта, широко раскрытыми от удивления глазами разглядывали двух юных жителей Альп. Строгий этикет и правила поведения были забыты – знакомство Вольферля с королевской семьей было таковым, что ни один король или император далее никогда не смущали его. Брат и сестра пробыли при дворе три часа и покрыли себя славой. В течение следующих четырех недель они регулярно появлялись в императорских залах, играли на клавесине ансамбли, сольные пьесы, исполняли скрипичные и клавесинные сонаты. Вольферль импровизировал и аккомпанировал детям императора. Брат с сестрой сделались любимым развлечением при дворе, но вызвали негодование в обществе.

В день своего тезоименитства императрица послала на квартиру, где остановились Моцарты, казначея с двумя придворными костюмами; костюм Вольферля был сшит для эрцгерцога Максимилиана, а костюм Наннерли – для маленькой эрцгерцогини. «Желаете знать, как выглядит платье Вольферля? Лилейного цвета, из тончайшей материи, с таким же жилетом, камзол обшит двумя рядами широкой золотой каймы. Платье Наннерли… из белой затканной золотыми нитями тафты с разнообразными узорами…» То была, конечно же, одежда, в которой Леопольд заказал два известных портрета своих детей во время этого визита.

Вольферля совсем не впечатлило непомерное великолепие маленьких Габсбургов, и он играл с ними так же, как если бы это были жители окрестных деревень у него дома. Особенно он был привязан к семилетней Марии Антуанетте. Однажды он поскользнулся на натертом полу и упал, идя между ней и одной из ее сестёр. Мария Антуанетта помогла ему подняться и успокоила, тогда как сестра даже не остановилась.

– Ты добрая, – сказал ей Вольферль, – и, когда я вырасту, я женюсь на тебе.

Императрица спросила:

– Почему?

– Потому что я благодарный, – ответил он. – Она была добра ко мне, а ее сестра даже не обратила внимания.

Вспомни Мария Антуанетта 14 лет спустя благодарного маленького мальчика в Шёнбрунне, она могла бы облегчить Моцарту горчайшую из бед, какую довелось пережить молодому человеку. Но она была занята тем, что доила коров в Трианоне[7].

Он относился к музыке с неизменной серьезностью, был совершенно правдив в критических высказываниях, восклицая своим пронзительным голосом: «Не в такт!» Или «Браво!», когда после полудня стоя слушал, как Иосиф играет скрипичные дуэты вместе с учителем. Он быстро устал изображать что-то вроде ручной обезьянки, развлекая двор, и в один прекрасный день потребовал, чтобы императора, сидевшего рядом за клавиром, сменил Вагензейль. Когда композитор пришел, Вольферль сказал:

– Я хочу сыграть один из ваших концертов, г-н Вагензейль. Вы не будете так любезны переворачивать для меня страницы?

Порой бывает трудно не поверить, что Леопольд не обучил сына сам этому безыскусному обращению, но отцу столь откровенная простота поведения в качестве способа расположить к себе императорскую семью никогда не пришла бы в голову.

Щедрые денежные пожертвования были выделены из императорской казны, и Леопольд с удовлетворением наблюдал, как высший свет следовал высочайшему примеру. Каждый вечер допоздна время его детей было до предела занято благодаря приглашениям в самые модные дома.

«Сегодня мы у французского посла, а завтра идем к графу Гарраху. Всюду нас доставляют в каретах императорской семьи и так же привозят обратно… Как-то раз мы пробыли в одном месте с половины третьего до почти четырех часов; и вдруг у него дома граф Гардегг послал за нами карету, которая помчалась на полном галопе, чтобы успеть в дом некой дамы, где мы находились до половины шестого, после чего мы почти до девяти вечера находились у графа Кауница».

Такой противоестественный режим нельзя было выдерживать столь длительное время без вреда для здоровья. Двадцать первого октября, после концерта в Шёнбрунне, Вольферль внезапно заболел – у него был жар и красная сыпь. Леопольд написал домой, чтобы отслужили мессу в честь местных святых, но скарлатина оказалась сильнее, чем молитвы в Зальцбурге, так что в течение четырех недель семья была изолирована – без увеличения доходов, если не считать вежливых расспросов со стороны членов августейшей фамилии, посылавших лакеев с записочками, но не с деньгами.

Когда Вольферль, бледный, дрожащий, возвратился в гостиные, большинство его покровителей стали попросту избегать его общества, ибо страх инфекционных болезней был натуральным образом подобен мании; оставшиеся концерты поощрялись пряжками для башмаков, стихами и любезными улыбками императрицы. Тут как раз Леопольд получил приглашение в венгерский Прессбург, совершенную глухомань. То, что этот безумный поступок – бешеную гонку в разгар зимы с детьми – судьба оставила безнаказанным, конечно, равносильно чуду.

В Зальцбург они вернулись в январе 1763 года, преодолев местность с неописуемо трудными дорогами, а то и вовсе без дорог. Леопольд отсутствовал в Зальцбурге четыре месяца, положенный ему отпуск был давно исчерпан, и потому реакция архиепископа Сигизмунда была далеко не снисходительной. С этого момента вражда между Леопольдом и его покровителем длилась, пока не закончилось детство Вольфганга. Но, отдавая должное архиепископу, надо признать, что Леопольд делал ничтожно мало, чтобы отработать свое жалованье, и что он не колебался, если приходилось выбирать между его прямыми обязанностями и готовностью гнаться за деньгами и славой в хвосте Вольфганговой кометы.

Европа, по дорогам которой кочевали Моцарты, представляла собой скопление мелких государств, с их подвижными границами, на землях этих государств разгорались и затухали спорадические войны. Политическая жизнь Европы была полна публичных и приватных интриг, соперничества разного рода – от принцев, воюющих из-за тронов, до женщин, воюющих из-за принцев. Лишь некоторые страны, а именно Англия, Франция и Россия, претендовали на самовластное правление, тогда как Германия и Италия состояли из сотен разрозненных маленьких княжеств, каждое с собственным владыкой и двором, все подвластные титульному правителю – императору Священной Римской империи германского народа, на тот момент Францу I Лотарингскому, герцогу Тосканскому, который был избран только лишь потому, что он был консортом Марии Терезии. Императоров выбирали, и принято было, в конечном счете (на острие меча), что эрцгерцоги Австрии, аналогично королям Венгрии и Богемии, носят данный титул, хотя формальность выборов была также предписана, а император обычно короновался во Франкфурте-на-Майне.

Бавария, частью которой был Зальцбург, находилась под управлением курфюрста, Пруссией и Саксонией правили короли, Пфальцем (Германией вдоль берега Рейна) правил курфюрст. В Парме, как и в других итальянских герцогствах, власть принадлежала герцогу; в Неаполе и Сицилии правил король, в Венеции – Совет дожей, прочие южные или центральные малые страны, Голландия, Фландрия, Люксембург, Лотарингия и многочисленные герцогства принадлежали Австрии; алчные Габсбурги соединились узами брака почти со всеми правящими семействами, от величайших до незначительных. Мария Терезия выдала дочерей замуж за французского короля, за короля неаполитанского, за герцога Пармского, за герцога Саксен-Тешинского, а ее сыновьям достались в жены принцесса испанская и герцогиня Моденская. Как и в любом другом семейном кругу, это не могло продолжаться без ссор. Поэтому случались войны, и не только между открыто враждовавшими державами, как Пруссия и Австрия, Швеция и Россия, но и теми, чьих правителей связывали узы брака, и где, как предполагалось, возобладала преданность империи.

До Наполеона, тем не менее, эти войны носили характер комической оперы-буффа. Разумеется, происходили сражения, но эти битвы длились не дольше одного дня, разыгрываемые профессиональными солдатами на открытой местности, где близлежащие населенные пункты не подвергались опасности обстрела, а провиант для воющих армий мог поставляться так расчетливо, чтобы не обрекать на голодное существование соседние города и селения.

Путешественники подвергались опасностям, но не тем, которые следовало бы считать результатом войн. Наиболее вероятными были происшествия с каретами и лошадьми, грязь, разбойники на дорогах, холод и голод и, в довершение всего, – отвратительные деревенские гостиницы, от которых не ждали ничего хорошего, «где, добровольно или против воли, приходилось спать разве что не под открытым небом. Там любого поджидали ужас или опасность. Там хозяин без зазрения совести извлекал максимум выгоды из нужд постояльца. Там во множестве водились блохи, клопы и крысы, тучи мух, а еще были грязь невероятная, объедки с неизбежным зловонием, нечистое белье, удушающие ароматы канализации, если таковая вообще имелась». Вот какие условия и атмосферу выбрал Леопольд своим детям; это да еще – ложное представление о монарших дворах и мимолетное признание поверхностных и равнодушных людей.

Моцарты, как и все прочие в те времена, могли ездить, куда им заблагорассудится. Если их что-либо тревожило, то это были не тяготы войны или угрозы со стороны военных. Путешественникам хватало еды и питья, хотя и не самых изысканных, всегда были свежие лошади, пусть даже обычные почтовые.

Войны, вовсе не считавшиеся некой национальной катастрофой, составляли часть обычных королевских обязанностей; остальное – это интриги, любовные дела и раздача привилегий, да ещё, к вящей славе монархов, главы государств покровительствовали искусствам. Живопись, ваяние, поэзия, драма и музыка процветали под эгидой монархов и князей, умевших ценить прекрасное.

При всем неприятии этих великолепных маленьких монархий современные демократии не могут предложить взамен ничего похожего на то изысканно демократичное, дружеское общение величайших аристократов с художниками, которых приглашали, чтобы украсить двор. Разумеется, у этой картины была и неприглядная сторона: Художнику-неудачнику, не обладавшему ни шармом, ни связями, ни авторитетом, чтобы снискать покровительство вельможи, грозила голодная смерть. Если Гайдн жил счастливо и безопасно при дворе князя Эстергази, Моцарт умер на тридцать лет раньше срока, как жертва этой жестокой стороны покровительства. Многое можно сказать о современной демократии, когда писатель или композитор передают свои произведения издателю, пользуются равными шансами получить хорошую и заслуженную плату за свой труд и, быть может, стать в одночасье популярными идолами; но кажется порой, что великие пьесы и великая музыка создавались в те дни, когда художниками руководили аристократы, а произведения были адресованы подготовленной публике, больше нацеленной получать эстетические удовольствия от жизни. Как бы то ни было, Европа XVIII века была наводнена мелкими королевствами, главы которых, отчасти в силу искренней преданности красоте и отчасти из духа соперничества, являлись высокими покровителями всех искусств. Музыка процветала, как никогда. Знакомство с князем было почти равносильно приказу играть для него. Окинув взглядом это блестящее поле деятельности, Леопольд не мог не уверовать, что Европа – это его раковина, скрывающая в своих недрах драгоценную жемчужину, а гений Вольфганга – клинок, которым они ее вскроют.

В итоге после триумфального тура в Вену Леопольд на полгода засел в Зальцбурге, нехотя выполняя свои прямые обязанности при дворе и неутомимо составляя планы следующей поездки. Ни один потенциальный меценат и богатый любитель искусств не был забыт, к каждому из них заботливый Леопольд обзавелся рекомендательным письмом, бережно хранимым вместе с прочими необходимыми бумагами и вещицами. Между Зальцбургом и Парижем – конечной целью путешествия – имелось изрядное количество королевских дворов… Свои планы он объявил семье в мае. Мать усердно занялась приготовлениями, хотя её сердце ныло при мысли о новой долгой разлуке с родным очагом. Насколько долгой, она даже не могла предположить, готовясь покинуть своих добрых, гостеприимных друзей, Терезу и домашних питомцев. Она любила площади, арки, набережные Зальцбурга, его церкви, «Петерскеллер» – темное, священное место уединения, с его простой, привычной едой и холодным белым вином; место, где семья иногда ужинала, склоняя головы и крестясь, когда патер обходил столы, благословляя посетителей. Она любила жилища своих шумливых друзей, где ее простой душе довольно было обычных развлечений – метания колец и каскада незамысловатых шуток. А превыше всего она любила свой чистенький, пронизанный солнечным светом дом, с которым не сравнилось бы ни одно жилище в мире, независимо от того, насколько близко он находится от дворца. Тем не менее укладка вещей шла полным ходом, и даже в большем масштабе, нежели раньше. Вольферлю уже исполнилось семь, а Наннерль одиннадцать, когда они покинули дом в третий раз, 9 июня 1763 года. Леопольд задумал поездку в Париж, которая включала посещение по пути всех важнейших королевств. Он планировал также наведаться в загородные усадьбы, поскольку знать из-за жаркой погоды могла выехать из городов.

Едва выдержав в дороге сутки, карета сломалась (чудом никто не пострадал) – в Вассерберге. Там Вольферль впервые играл на органе, пока все ждали окончания ремонта экипажа. Далее был Мюнхен, где вновь играли для курфюрста, который заставил их ждать денег. Затем – Аугсбург, где они провели две недели в гостях у родственников и где Вольферль играл со своей четырехлетней кузиной Марией Анной Теклой Моцарт, которую называли Das Bäsle – Кузиночка. Ему предстояло со временем узнать ее гораздо ближе. Леопольд сожалел о потерянном понапрасну времени. Они потерпели первую серьезную неудачу в Людвигсбурге, где рекомендации к герцогу Вюртембергскому не помогли собрать достойное число слушателей в его летнем дворце. Леопольд приписал случившееся влиянию Йомелли, итальянского капельмейстера герцога, за что был назван вздорным и капризным, так как Йомелли был отличным музыкантом, слишком влиятельным, чтобы унижать себя ревностью к ребенку. Вольфгангу в дальнейшем действительно пришлось много раз сталкиваться с людской ревностью, но в эпизоде с Йомелли истина заключалась в том, что свет был не настолько впечатлен Леопольдом и его детьми, как тому хотелось бы думать.

Следующая остановка – в Шветцингене, летней усадьбе курфюрста Карла Теодора, который содержал один из лучших оркестров в Европе, в своей постоянной резиденции – Мангейме. Оркестр выступал в летней резиденции, и его глубочайшее влияние на восприимчивого ребенка, который прежде никогда не слышал подобной музыки, едва ли можно переоценить. Одним из оркестрантов был флейтист Вендлинг, ставший до конца дней другом Вольфганга. Леопольд не скупился на щедрые похвалы в адрес оркестра: «Он неоспоримо лучший в Германии, состоящий из молодых людей самой достойной репутации, не пьяниц и не игроков, и даже не склонных к шутовским выходкам; их поведение заслуживает высшей оценки не менее, чем их талант». Тут явная пощечина Зальцбургу с его простонародными нравами. «Мои дети привели весь Шветцинген в волнение», – добавил он. Вполне вероятно, что это правда. Оттуда они направились в Гейдельберг, где Вольферль вновь показал поразительное, не по годам, искусство игры на органе. Когда в любом из городков им некуда было деть время, они шли к лучшему органу, подобно тому как современные туристы забегают в кинотеатр, убить время в ожидании поезда. В Майнце Моцартам пришлось дать публичные концерты, поскольку курфюрст был болен, а оттуда они двинулись во Франкфурт. Был запланирован один концерт, однако объявление в печати, демонстрирующее талант отца в качестве импресарио, добавляет ряд деталей.

«Всеобщее восхищение воцарилось в умах аудитории благодаря поразительной гениальности двоих детей г-на Л. Моцарта, капельмейстера двора в Зальцбурге, в связи с чем потребовалось троекратное повторение концерта, который должен был состояться всего один раз.

С учетом всеобщего восхищения и пожеланий многих достойнейших знатоков, следующий и вероятнее всего последний концерт состоится сегодня вечером, во вторник, 30 августа, в Шарфишер-зале на Либфрауенберге.

Маленькая девочка, которой идет 12-й год, будет исполнять сложные сочинения величайших мастеров; мальчик, которому нет еще и семи, будет играть на клавесине и клавикордах; также он сыграет концерт для скрипки и саккомпанирует на клавире во время исполнения симфоний, клавиши клавира будут накрыты материей, тем не менее, исполнение будет отличаться той же легкостью, что и игра на видимых клавишах; мальчик на расстоянии мгновенно назовет все исполняемые ноты, по отдельности или взятые аккордами, на клавире или ином инструменте, а также производимые стеклянным сосудом, колокольчиком или часами. В заключение он будет импровизировать на клавикордах и органе так долго, как того пожелают присутствующие, в любой тональности, тем самым показывая, что он прекрасно знаком с любыми инструментами, какой огромной ни была бы разница между ними.

Каждый платит полталера. Билеты можно приобрести у “Золотого льва”».

На одном из этих концертов среди публики сидел красивый темноволосый, сентиментальный юноша четырнадцати лет. Это был Иоганн Вольфганг Гёте. Он уже знал французский, итальянский, латынь и греческий, но с разинутым ртом слушал «маленького волшебника» в напудреном парике и при шпаге. Не память ли о бедной маленькой обезьянке во взрослой одежде, показывающей музыкальные фокусы, подвигла Гёте в зрелости объединить Моцарта и Рафаэля и поместить их двоих во главе всех достижений, за «легкость и веселость» их искусства.

Оставшаяся часть долгого парижского путешествия через Кобленц, Бонн, Кёльн (где собор им показался запущенным), Экс и Брюссель позволила Моцартам заработать кучу безделушек, которых хватило бы, чтобы открыть сувенирную лавку, но недостаточно денег, чтобы оплатить счета в гостиницах и места в почтовых каретах, – причина, по которой Леопольд кисло промолвил, что не смог ничего получить за поцелуи принцессы Амалии.

В письмах ни разу не упоминаются прекрасные рейнские земли, ибо красоты природы были не нужны Моцартам – для них имел значение только рост их благосостояния. Поездка тянулась слишком долго! Вспыльчивость отца, вкупе с долгими днями духоты и качки в карете, стали для семьи настоящим испытанием. Дети постоянно болтали и вертелись, мать страдала от головной боли, отец вел неравную борьбу с финансовыми затруднениями и несговорчивостью аристократических кошельков. Английская шляпка Наннерли, туалетная вода «за четыре дуката» и фламандское кружево; шпаги Вольферля, часы и табакерки одновременно были источником и гордости, и отчаяния. Леопольд предпочел бы деньги, но не мог заставить себя превратить эти вещицы в наличные, так что сундуки, «полные перуанских сокровищ», были за громадные деньги отправлены в Зальцбург, а отец продолжал обдумывать планы и комбинации, всякий раз всё более меркантильные.