Парижские улицы утопали в такой непролазной грязи, что продолжительные прогулки по ним было невероятно трудны. В ноябре, с его холодными дождями и отсутствием солнечного света, было и вовсе невозможно пешком ходить по Парижу. Всякий, кто был озабочен чистотой своего костюма, вынужден был либо ехать в карете, которая гремела по мостовой, разбрызгивая грязь и снег на всех встречных-поперечных, либо передвигаться в портшезе. Леопольд нанял три экипажа (фантастическое тщеславие!): первый – для транспортировки детей, другой – для доставления писем по адресам важных особ и третий – лично для него самого по неоложным делам. При всей благосклонности графа фон Эйка, посла Баварии, который любезно предоставил им комнаты в своем доме, и при всех письмах от влиятельных немецких вельмож, Моцарты рисковали уехать из Парижа ни с чем. Но у Леопольда имелось письмо от одной купеческой жены из Франкфурта некому Фридриху Мельхиору Гримму, которое оказалось ключиком от заветной двери.

Этот господин, прославившийся в дальнейшем как барон империи, посол, энциклопедист, близкий друг Дидро, еще более близкий друг мадам д'Эпине и многолетний корреспондент Екатерины Великой, а также автор увесистой «Литературной переписки» с доброй половиной всех коронованных особ Европы. Он в то время был немецким искателем богатства, находившимся в Париже в добровольном изгнании. Чем дольше Гримм там находился, тем больше его врожденные тевтонские добродетели уступали приобретенным французским порокам. Когда Моцарты обратились к нему в первый раз, он был секретарем герцога Орлеанского, что открывало ему доступ в каждый знатный особняк. Гримм считался блестящим собеседником и признанным в Париже знатоком номер один в области музыки. Всё это было весьма полезно, чтобы продвигать дело Моцарта и слыть спонсором его семьи. Все вожделенные двери Парижа вскоре распахнулись перед детьми. Кроме того, барон устроил их публичные концерты и представление в Версале, которое состоялось перед самым Рождеством.

Внутреннее устройство и порядки королевского двора привели Моцартов в замешательство. Людовик XV – в одних покоях, его супруга, бедняжка Мария Лещинская, – в других, дофин – в третьих, а на первом этаже, в невиданной роскоши – мадам Помпадур. Дамы всех титулов и званий сновали то тут то там, уснащая не слишком приятную атмосферу бесполезными духами. Щеголи со вшами на париках провожали дам на затхлые антресоли, где те принимали поклонников, спали и между делом выполняли свои разнообразные обязанности. Порывы студеного ветра пронизывали просторные залы, украшенные мрамором и зеркалами. Случалось, вино замерзало на столах. Любовь к мехам, вполне объяснимая в этих вымороженных помещениях, стала писком моды, «дамы носят одежду, отороченную мехом и летом, и зимой; мех носят на шее, его носят в прическе вместо цветов и в руках вместо лент… Смешнее всего видеть перевязь для шпаги, украшенную отделкой из меха. Должно быть, это радикальный способ уберечь шпагу от переохлаждения».

Бесценные шпалеры висели на сырых мраморных стенах, комнатные собачки пачкали углы. К величественным лестницам вели грязные пролеты и зловонные коридоры, которыми пользовались девицы, пробегавшие в спальню короля, bouchée[8], посланные Помпадур между оргиями в Оленьем парке. Там было много всего такого, что относится к внешним формам, но никакой приватности, а если что-либо и не было совсем очевидно, за тем можно было подглядеть в глазок замочной скважины. Моцарты всё это наблюдали, пораженные контрастом с Шёнбрунном, ибо, несмотря на весь показной этикет чопорного венского двора и неофициальные мелкие грешки императора, Франц и Мария Терезия вели простую, душевную семейную жизнь, к которой Вольферль и Наннерль успели приобщиться.

Мадам Помпадур. Художник Франсуа-Юбер Друэ. 1763–1764 гг.

Они играли для Помпадур в «ее покоях, выходящих в сад, похожий на рай», на позолоченных клавикордах, покрытых красивыми росписями. На стенах висели ее портрет и портрет короля, оба в полный рост. Когда она усадила Вольферля за позолоченный столик, собираясь развлечься с занятным человечком, он наклонился к ней, чтобы поцеловать. Она холодно его оттолкнула, после чего он пропищал:

– Кто это, не пожелавшая поцеловать меня? Императрица меня целовала.

Кто же это, в самом деле? Дама с неприятными болезнями, едва ли идеальное лицо, чтобы принимать невинные поцелуи чистенького, умытого мальчугана. Леопольд посчитал ее фигуру чересчур внушительной и описывал ее как крупную и пухлую, с хорошим цветом лица и глазами, слегка напоминавшими глаза императрицы. Его, должно быть, ослепило ее великолепие, потому что она умерла в следующем году, а тогда уже была больна; бледная, со скверной кожей, с привычкой то и дело кашлять и отплевываться.

В других покоях они играли для королевы и принцесс, которые отступили от всех имевшихся правил (все, что напоминало нормальное поведение, было в Версале под запретом), целуя Вольферля и Наннерль и играя с ними в продуваемых сквозняками коридорах. В праздник Рождества Моцарты посетили заутрени и три мессы в придворной часовне, о чем Леопольд высказал свое мнение, которое впоследствии повлияло на некоторые идеи Вольфганга. «Я слышал музыку, которая была и хороша, и плоха. Всё, что исполнялось соло, предположительно – арии, прозвучало скучно, холодно и жалко, иными словами – по-французски; хоры, однако, были все неплохи, воистину прекрасны». Всё это происходило в разгар «парижской войны» между приверженцами французской и итальянской школ (церковной) музыки. Нет нужды говорить, что Леопольд находил всё самое лучшее в итальянском пении, а всё самое плохое – во французском. Но, видимо, неслучайно было презрение Вольфганга на протяжении всей его жизни к французской музыке и живописи, причем семена этого презрения были посеяны достаточно рано. Французские хоры, однако, были приняты благосклонно даже отцом, и, как обычно, тот позаботился, чтобы Вольферль их послушал, как он всегда и все слушал с ним, если из этого можно было извлечь что-либо полезное для обучения.

Наиболее выдающимися композиторами в Париже были Шоберт (Schobert), клавесинист принца де Конти, и Экард, ученик Филиппа Эммануила Баха. Наннерль исполняла их сочинения «с невероятной чистотой, в столь безупречной манере, что завистливый Экард не смог скрыть свою ревность». Вновь Леопольд как он есть! Он думал, что раскусил ревнивого француза, но Шоберт, глава французской школы, был выходцем из Силезии, а Экард – из Баварии, и он нисколько не ревновал. Просто Леопольд взял сторону Гримма, ненавидевшего Шоберта, и он был не прочь поддержать интригу, используя дарование Вольфганга, хотя это сравнение дискредитировало его.

В день празднования наступления Нового 1764 года семья была удостоена права присутствовать при торжественном обеде Людовика с его супругой и детьми. Моцарты, разумеется, не были приглашены к столу, тем не менее во время обеда швейцарский гвардеец пропустил их в королевский обеденный зал, в котором было ужасно сыро и холодно. Им выпала честь подобно лакеям стоять за стульями, пока Бурбоны поглощали свой обед. «Вольферль стоял за стулом королевы, которая совала ему кусочки со стола и говорила с ним на немецком языке, на котором она разговаривает так же хорошо, как и мы». Ей приходилось переводить для короля, которого, надо признать, не особенно заботило, понимает он этот содержательный разговор или нет. Леопольд стоял рядом с Вольферлем и, похоже, подсказывал ребенку некоторые из реплик, а мать и Наннерль стояли по другую сторону от короля, возле дофина и мадам Аделаиды.

Чистая выгода от всех версальских выступлений отражена в записи за 1764 год в «Des Comptes des Menus Plaisirs du Roi» («Счета за королевские меню и развлечения»).

«Г-н Моцарт, сумма в 1200 ливров за исполнение музыкальных пьес его детьми в присутствии королевской семьи».

Другая сумма наличными составляла 80 луидоров, за 320 билетов, проданных Гриммом на первый общедоступный концерт; «он также снабдил нас восковыми свечами». Эти концерты состоялись в небольшом театре в частном доме месье Феликса, по улице Сент-Оноре. Вне Версаля центром фешенебельного мира все еще оставалась улица Фобур Сент-Оноре, неподалеку от Лувра, который перестал быть королевской резиденцией за восемьдесят лет до описываемых событий. В этом квартале Помпадур владела великолепным городским домом. Моцарты проживали в особняке Бове, принадлежавшем баварскому послу, на улице Сент-Антуан, на границе «интеллектуального круга», и успели навестить большинство лучших домов в этой части столицы.

В одном из них Вольферль поразил блестящее собрание, подыгрывая на слух даме, исполнявшей итальянскую каватину. Раньше никогда не слышавший эту вещь, он импровизировал, исполняя всё новые пассажи, всякий раз трансформируя предыдущие. Когда певица закончила арию, он упросил ее спеть еще раз и вновь превосходно исполнил аккомпанемент, играя мелодию и басовую партию. Затем он сыграл всё сначала десять раз, с каждым повторением делая всё новые вариации, и продолжал бы развивать тему, если бы его не остановили. А в особняке Бове, забравшись на стул и болтая ножками, в фартуке, чтобы не испачкать костюм чернилами, Вольфганг записал свои первые произведения, предназначенные для печати и распространения: два цикла сонат для скрипки и фортепиано. Произведения эти – свидетельство несомненного и устойчивого влияния на него пребывания в Париже, их отличают тщательность и утонченность, которые, словно аромат, пропитывали каждую ноту, когда-либо им записанную. Гримм и Леопольд посовещались, слив всю свою многоопытность воедино, и порешили посвятить первую пару сонат (К. 6 и 7) дочери короля Виктории, а вторую пару (К. 8 и 9) – графине де Тессе, одной из придворных дам дофина. В итоге Гримм написал, обращаясь к Виктории Французской, длинное, неприятно угодливое посвящение, описывавшее беззащитное дитя как «Вашего смиреннейшего, покорнейшего и очень маленького слугу». Виктория неожиданно проявила хороший вкус, отклонив данное излияние и настояв на чем-то попроще. На титульном листе опубликованных сонат начертано по-французски: «Автор: И.Г. Вольфганг Моцарт из Зальцбурга, семи лет от роду». Когда за дело берется Леопольд, ничего чудесного нельзя упускать из виду!

Восьмилетний Моцарт играет в парижском салоне принца Конти.

Художник Мишель-Бартелеми Оливье. 1766 г.

К апрелю они собрали богатый урожай трофеев, насладились вкусом славы и приобрели толпы восхищенных покровителей. «Все поголовно без ума от моих детей». И с упоительными впечатлениями от Парижа (растаявшими в будущем), они десятого числа отправились в Кале, курсом на Лондон. Леопольд заставил детей вести дневники, предпочтительно на языках тех стран, которые они посещали, зная наверняка, что Вольфганг когда-нибудь порадуется всей той культуре, которую он приобрел. Вооруженный, как обычно, всевозможными рекомендательными письмами, Леопольд поместил семью в Сохо, на Фрит-стрит, в доме мистера Уильямсона, а рекомендательными письмами воспользовался так удачно, что тотчас же получил приглашение играть 27-го числа при дворе.

Сент-Джеймсский дворец – еще одно новшество среди виденных ими королевских дворцов. Потерпев поражение в своем желании сделать своей королевой «цветущую красавицу» леди Сару Леннокс, Георг III прислушался к мудрому совету и взял в жены Шарлотту Мекленбург-Стрелицкую. Таким образом, Моцарты в очередной раз оказались посреди привычного немецкого домашнего уюта и порядка, что потребовало от них даже меньших познаний в сфере дворцового этикета, нежели посещения Шёнбрунна. Король Георг и королева Шарлотта отлично ладили, имея общий вкус к простой жизни (позже превратившийся в манию), олицетворяемый таким символом, как забота об умерщвлении плоти придворных, повседневной пищей для которых была вареная говядина с вечным ячменным супом. В их резиденции царил порядок, и здесь, как, впрочем, во всех хороших домах Англии, было намного чище, чем в самых модных и роскошных дворцах Франции. Когда Казанова несколькими годами позже поселился в меблированном доме на Пэлл-Мэлл, он был удивлен, обнаружив, что «на каждом этаже имеются две жилые комнаты спереди и уборная позади (в Лондоне на каждом этаже обязателен этот аксессуар!)». Из чего вовсе не следует, что самой английской из добродетелей – чистоте – предшествует благочестие, ибо за пределами королевского дворца общество ведет себя не намного лучше, чем где бы то ни было ещё, и Лондон отличается веселым нравом и необременительной моралью.

Никого не волновало, развлекаются или нет король с королевой, поскольку все остальные развлекались, и все остальные были гораздо забавнее, как точно заметил однажды Хорас Уолпол[9]. Никогда еще карточная игра не процветала в такой степени, как в эти благословенные дни 1764 года, а хлыщи, ночи напролет сидевшие в клубах «Брукс», «Уайтс» и «Олмакс», с кожаными манжетами поверх рюшей на рукавах и в фермерских шляпах, надвинутых на глаза, были мужьями дам, которые столкнулись с неприятностями в доме знаменитой авантюристки – мадам Корнелис. Эта дама, мать маленькой дочери Казановы – Софи, владела в Сохо громадным залом – Карлайл-хаус, где она устраивала банкеты, балы, что временами повергало ее в ужас перед долговой тюрьмой, куда она однажды уже попадала. Кому-то пришла в голову фантастическая идея устроить концерт детей Моцарта в этом дворце беззакония, но ничего не получилось.

Брат и сестра снова и снова играли для короля и королевы. Георг III, как бы американские школьники ни обзывали его, в то время был человеком добрым, мягким и демократичным. Вольферль глубоко интересовал короля. Тот раскладывал ноты произведений Иоганна Себастьяна Баха, Генделя и Вагензейля на клавире перед мальчиком и слушал, пока тот их исполнял. Вольферль «также аккомпанировал королеве, певшей арию, и флейтисту, игравшему соло на траверс-флейте. Наконец, он взял на себя басовую партию одной из арий Генделя, случайно лежавшей рядом, и одними только басами изобразил мелодию столь прекрасную, что она поразила всех. Одним словом, то, каким он был, покидая Зальцбург, – это всего лишь бледная тень того, каким он стал сейчас; он превосходит всё, что только доступно воображению». Уходя, они получили двадцать четыре гинеи от королевы. Неделю спустя «мы гуляли в Сент-Джеймсском парке, когда мимо проехали король с королевой, и, хотя были иначе одеты, они узнали нас, прежде всего – король. Он распахнул окно кареты, высунул голову и, смеясь, приветствовал, кивая головой и махая руками, нас и прежде всего нашего мастера Вольфганга».

Моцарт играет на клавесине для короля Георга III и королевы Шарлотты во время своего европейского турне 1764 г. Художник Джокомо Мантегаза.

1891 г.

Леопольд устроил благотворительный концерт для себя и семьи, ради которого, к своему ужасу, он вынужден был нанять английский оркестр. Он стонал из-за расходов, но рассчитал всё в соответствии с британским вкусом, позволив, чтобы «Вольфгангерль выступил как британский патриот и по этому случаю исполнил концерт для органа». «Заметьте, – добавляет предусмотрительный отец, – это способ обрести любовь англичан». Еще более предусмотрительным был выбор Леопольдом даты благотворительного концерта: 5 июня, день рождения короля. Публичность хорошо сочеталась с методами отца.

К этому времени Вольферль обрел вкус к оркестровке и готов был показать свое искусство в ней. Когда отец подхватил сильную простуду, малыш воспользовался предписанным молчанием и сел вместе с Наннерлью рядом, чтобы напомнить, что он обычно дает духовым много работы, и еще он начал писать свою Первую симфонию (К. 16). Тогда ему было восемь лет. За ней последовали еще три, вперемешку с многочисленными фортепианными и скрипичными сонатами. Цикл сонат был посвящен королеве Шарлотте и преподнесен ей к четвертой годовщине восхождения короля на престол. Безыскусную галантность подношения королева оценила в пятьдесят гиней. Двадцать четвертого ноября Вольферль, сам с широкого открытыми от волнения глазами, ибо его слушало множество народу, был приглашен на премьеру труппы итальянской оперы, и там он впервые слушал воистину прекрасное пение. Джованни Манцуоли, прославленный кастрат и любимец лондонской публики, был очарован Моцартом и дал ему несколько уроков вокала, которые необычайно хорошо были им усвоены, как если бы он впитывал знания всей своей кожей.

Еще Вольферль очаровал Иоганна Кристиана Баха, сына великого Себастьяна Баха. Кристиан обосновался в Англии и занимал должность преподавателя музыки у королевы Шарлотты. Сидя за клавиром, он посадил мальчика к себе на колени, и они по очереди, меняясь через каждые несколько тактов, сыграли с листа, как если бы одной парой рук, сонату. Вольфганг был глубоко потрясен, и впредь он никогда не забывал своего «английского» друга.

Джованни Манцуоли. Гравюра XVIII в.

Когда прошла простуда Леопольда, они переехали в пригород Челси, где оставались до тех пор, пока отец не окреп окончательно, а Вольфганг тем временем сочинял. Они возвратились в город, чтобы дать несколько концертов по подписке в захудалой кофейне, куда Леопольд рассчитывал зазвать публику при помощи громкой рекламы, провозглашавшей Вольфганга «чудом природы». Леопольду явно не хватало ни здравого смысла, ни гордости, чтобы видеть, что даже истинный гений вовлечен в дешевую сенсационность. Возникли некоторые сомнения в «чуде природы», и некий ученый джентльмен по имени Дэйнс Баррингтон взял на себя труд списаться с Леопольдом Лампрехтом, нашим зальцбургским другом, который крестил Вольферля, чтобы уточнить дату рождения согласно записи в церковной книге. Удовлетворившись тем, что в отношении возраста мальчика нет никакой лжи, Баррингтон зашел проведать его по месту проживания в Лондоне и подверг его целому ряду суровых музыкальных тестов, которые Вольфганг, конечно же, щелкал как своего рода новую игру. Сомнения же Баррингтона относительно истинного возраста испытуемого окончательно развеялись только тогда, «когда он играл для меня и тут появился любимый кот, из-за чего Вольфганг покинул клавикорды, и мы на протяжении длительного времени никак не могли уговорить его возобновить игру». Результаты данного расследования были подытожены Баррингтоном в его пространном трактате, которым он напечатал в «Философских трудах Королевского общества».

Казалось, Леопольд планировал остаться в Англии еще на неопределенный срок, ибо они уже пробыли здесь больше года, тогда как в Зальцбурге по возвращении их ждали неприятности, ставшие ещё тягостнее, когда он открыл, что Англию отличает глупость и неблагодарность, а вдобавок она безбожна. «Что следует из того, если говорить об этом деле более подробно? …Я намерен не пускать моих детей в столь опасное место, как Лондон, где жители в большинстве своем не имеют религии и являют собой не что иное, как наглядный пример дурного. Вы были бы поражены, узнав, как здесь воспитывают детей, не говоря уже о религии». Мог ли Леопольд «быть поражен» – после Парижа, где улицы полны увечных нищих, аристократических ублюдков, брошенных в младенчестве? Перед тем как покинуть Лондон, отец предъявил в Британском музее гимн, сочиненный Вольферлем, «Бог – наше спасение», и получил в знак признательности официальное письмо.

«Сэр! Мне поручено Постоянным комитетом Совета попечителей Британского музея засвидетельствовать Вам, что члены Совета получили подарок – музыкальные сочинения Вашего весьма выдающегося сына, которые Вы недавно любезно им передали. Мне велено поблагодарить Вас за это.

Британский музей М. Мэли,

19 июля 1765 г. секретарь

Получив вслед за этим некоторую денежную сумму, укрепив репутацию и ослабив здоровье, они в сентябре 1765 года отчалили в Гаагу.

Серьезных причин затягивать долгое путешествие не было. Леопольд прекрасно понимал, что его положение при архиепископе с каждым днем становилось всё более зыбким, но он никак не мог решиться ехать прямо домой, в неволю и забвение. Поэтому Леопольд подыскивал какой-нибудь более или менее законный предлог для откладывания возвращения. Голландский посол в Лондоне убедил его посетить принца Оранского. Леопольд не принял это предложение всерьез, но в день отъезда из Лондона посол «стал вновь нас убеждать отправиться в Гаагу, поскольку принцесса Вайльбург, сестра принца Оранского, испытывала сильное желание увидеть этого ребенка. Я тем более согласился с большой готовностью, ибо ни в чем нельзя отказать даме в ее деликатном положении». Причина достаточно уважительная, и Леопольд позаботился о том, чтобы Сигизмунду она стала известна, – ради восьмимесячного пребывания в обществе принцессы, чье положение должно быть в самом деле облегчено, прежде чем они уедут.

Тем не менее их пребывание в Голландии серьезно затянулось, так как дети заболели. Сначала Наннерль свалилась с инфекционной лихорадкой, настолько сильной, что девочка была совсем плоха и лежала несколько дней в бреду. В моменты просветления отец наставлял ее относительно блага смерти и зла жизни. А когда девочке стало лучше и она обрела надежду на долгую, хотя и полную зла жизнь, настал черед Вольферля, и он слег с сильным жаром в постель. То была вторая его серьезная болезнь, и оба кризиса могут быть объяснены чрезмерной перенапряжением в сочетании с крайним невежеством обоих родителей в важнейших принципах гигиены.

Жизнь, полная такого перенапряжения и избыточного волнения, способна привести к печальному концу любого ребенка. Век, когда о разумном отношении к питанию и физическим упражнениям не слыхали и когда единственной надеждой вырастить детей без постоянных тяжелых заболеваний было дать им свободу расти на свежем воздухе, подобно зверькам. Когда в свете современных знаний мы оглядываемся на разнообразие витаминов, которые тогда не были известны, может показаться даже странным, что Вольфганг не болел рахитом. Настолько невежественным был Леопольд касательно необходимости умственного и телесного отдыха для своих детей, хотя бы для того, чтобы сберечь их силы, что он начал раздражаться из-за необходимости проделать долгий путь в Зальцбург. Он переживал, что дома для них не найдется достаточно занятий! «Каждое мгновение, которое я упускаю, потеряно навеки, и, если прежде я сознавал, сколь ценно время в юности, сейчас я уверен в этом еще больше. Вы знаете, что мои дети привычны к работе, стоит им научиться находить оправдания, …все мое здание рухнет. Привычка – это дорога из железа».

Ранней весной они вновь отправились в путь. Но не домой в Зальцбург, нет; они вновь поехали в Париж. Леопольд не смог устоять перед искушением вернуться в столицу Франции и собрать всё золото и внимание публики, которые скопились за время их отсутствия.

Но на этот раз их пребывание оказалось коротким. Они были приняты с обычным одобрением, с удовольствием посетили своих прежних знакомых, особенно Гримма, чья сердечность била через край. Гриммом на тот момент завладела любовница, мадам д'Эпине, чьи мемуары так хорошо вписывались в картину современности. Мадам была добрым другом Вольтера, на тот момент находившегося в длительном изгнании в Женеве, и когда Леопольд высказал ей свое желание о возвращении домой через Швейцарию, она написала Вольтеру и предупредила, чтобы тот был готов к приезду чудо-детей. Но когда в сентябре они добрались до Женевы, Вольтер никого не принимал. Он позднее объяснился с мадам д'Эпине: «Ваш маленький Мазар (sic) выбрал, полагаю, неудачное время, чтобы привнести гармонию в храм Разлада. Вы знаете, что я живу в двух лье от Женевы и никуда не выхожу. Я был сильно болен, когда этот феномен сверкнул на темном горизонте Женевы. И вот теперь он уехал, не повидавшись, к сожалению, со мной». Вольфганг не сознавал, что он потерял, а когда ему разъяснили 12 лет спустя, то нисколько не огорчился, как мы еще увидим.

Леопольд страшно нервничал по поводу возвращения домой, возможно, опасаясь, что он уже потерял свою должность у архиепископа. Всю долгую дорогу через Германию Леопольд переживал об этом и еще о своем финансовом положении, которое было нисколько не лучше, чем прежде. Он потратил, на себя, целое состояние, поддерживая соответствующий респектабельный вид. Для этого он приобретал роскошную одежду, останавливался в лучших гостиницах, нанимал приличных слуг, печатал афиши, фактически оплачивал концерты, арендуя залы, а иногда, как в Англии, нанимал оркестры. Но ужасный день был уже близок, и в декабре они, наконец, перевалили через горы и въехали в Зальцбург, спустя три с половиной года после того, как его покинули. Единственной из Моцартов, кто радовался возвращению домой, была мамаша.

Дети настолько привыкли кочевать, что дом для них означал только кота, пса и канарейку, которых они вновь увидели с великой радостью. Но Леопольд, разрываемый между необходимостью занимать постоянную должность и желанием швырнуть славу своих детей в лицо работодателю, надел глухой серый сюртук и отправился в резиденцию с отчетом. Там он обнаружил, что не уволен, но выплата его жалованья за все эти годы была приостановлена, деньги эти были уже потеряны. Единственно, он мог рассчитывать на часы, которые фактически проведет на службе у Сигизмунда Зальцбургского, исполняя свои прямые обязанности. Отец вернулся к себе на Гетрайдегассе и принялся обдумывать следующий виток сыновней карьеры.