Вольфганг не задумывался, что последние недели ознаменовались не только незабываемым праздником, но и грандиозным напряжением. Когда «Дон Жуан» был полностью собран воедино, чтобы греметь на подмостках у Бондини, Вольфганг с чувством облегчения передал дирижерскую палочку Штробаху. Затем, вместо того чтобы прямиком возвращаться в Вену, они с Констанцией не спеша поехали в Бертрамку. Лихорадочное ожидание закончилось.

Они провели несколько праздных дней на террасе, видя, как уносят последние плоские корзинки янтарных гроздей с холмов, поставив их на чудную, привычную к равновесию голову, как последнее золотое вино струится под загорелыми ногами хохочущих девчонок и вопящих батраков. Вольфганг теперь время от времени покуривал трубку, он любил запах крепкого турецкого табака, плывущего в осеннем прохладном воздухе. Дым от горящих листьев сгущал едкий туман Праги, в него вливались резкие запахи кухни, где лук, пряные травы, сушеные грибы и копченое мясо, висевшие под потолком на черных балках, отправлялись в еще более черный горшок. Здесь каждый чувствовал себя по-семейному расслабленным. Никто не изрекал ничего осмысленного, да никто и не ждал. Вольфганг лежал на стуле и, морща нос, смотрел на небо и моргал.

«Но, Вольфганг, – услышал он слова Йозефы сквозь пронзительные голоса птиц, – ты, оказывается, ленивый малый, представляешь!»

– Ты меня обижаешь, – ответил он равнодушно. – Я не прочь быть ленивым. Но… в чем дело?

– Я сильно рассержена на тебя! – произнесла она.

– Сейчас? В таком случае мне нужно что-то сделать?

– Конечно. Вы уже поговариваете об отъезде, а ты еще не написал для меня арию. Лентяй! Как тебе не стыдно? – она потрепала его за ухо.

Он помнил, что обещал ей новую арию. О, Господи! Он обязан это сделать. Требования Йозефы – это сильный аргумент. Всё дело в её гостеприимстве и, может быть, в его привязанности к ней или, если слухи оправданы, даже в чем-то большем. Он встал и прошел через двор к летнему домику. Внутри был столик со скамьей. Что ж… Он пожал плечами и вошел. Внезапно дверь за его спиной захлопнулась.

– Что такое? – вскричал он. – Открой дверь, я не хочу сидеть взаперти.

– Ха-ха, – смеялась Йозефа за дверью. – Попался! Посидишь под замком.

– Но почему? – взмолился Вольфганг. – Я не хочу!

– Вот и хорошо. Я не намерена ждать свою арию.

Он принялся колотить в дверь.

– Проклятие!

– Убедительно. А ты напишешь прямо сейчас? Сразу?

– Нет! Конечно, нет! Открой дверь!

– О нет, дорогой! Я открою дверь только тогда, когда ты напишешь арию.

Вольфганг сел на скамейку и засмеялся.

– Ты победила, – отозвался он. – Пойди принеси мне перья и бумагу, а еще – стихи.

Она подала всё это сквозь решетку, и он приступил к работе. Через некоторое время она вернулась к двери и окликнула его:

– Ты закончил?

– Да, дражайшая Йозефа! Закончил. Отопри дверь!

Она открыла дверь, и он вышел наружу. Йозефа захлопала в ладоши.

– Ай, а моя ария? – вдруг вскрикнула она. Вольфганг свернул ноты в трубку и помахал ими над головой.

– Нет, ты ошиблась, – воскликнул он. – Это не твоя, а моя ария!

Она надула губы.

– Отдай ее мне, Вольфганг.

Он покачал головой, держа ноты на расстоянии.

– Я отдам ее тебе, – пояснил он, – при одном условии. Если ты сможешь спеть ее с листа. Без подготовки и без помарок. Тогда она твоя.

Остальные обитатели усадьбы уже стояли вокруг, подбадривая спорящих и выбирая, чью сторону принять.

– Соглашайся, Йозефа! Покажешь, на что ты способна!

Вольфганг развернул бумагу и протянул рукопись хозяйке. Та посмотрела в ноты, и немного погодя зазвучал ее чудный голос. Она исполнила невероятно сложную арию «Bella mia Fiamma, addio» («Прощай, моя любимая!») (К. 528) – безукоризненно. Вольфганг протянул к ней руки, и спор закончился крепким объятием и поцелуем. Друзья шумно ликовали.

Моцарт с женой оставались в Праге, сколько позволял здравый смысл, но дитя ожидалось через несколько недель, задерживаться и ехать слишком поздно было опасно. Домой они вернулись в середине ноября. Вольфганг снял квартиру в доме недалеко от Хофбурга – на Унтер-ден-Тухлюбен, 281. Этого дома сейчас нет, а тогда он стоял на одной из узких, убогих улиц, какие часто встревают где-нибудь между променадом, вроде Грабен, и главной площадью, как например, Михаэльплац. В этом доме Констанция родила, через два дня после Рождества, их первую дочь. Девочку при крещении назвали Терезией, в честь крестной матери, Терезы фон Траттнер. С рождения девочка была болезненной, Констанция тоже не восстановила своего здоровья, как это бывало у нее прежде после родов. Вольфганг забеспокоился, он потратил больше денег, чем мог себе позволить, и даже больше, чем мог заработать, – на кормилиц, укрепляющие лекарства, лечение и обильную еду. Он был до того озабочен, что не нашел времени навестить друзей и принять их поздравления с триумфом «Дон Жуана» в Праге. Император Иосиф был осведомлен об успехе Моцарта.

Император размышлял: что если этот Моцарт окажется величайшим композитором в мире, как в свое время пророчил Гайдн? А если «Дон Жуан», поставленный в Вене, будет иметь бешеный успех, как в Праге? Предположим еще, что рассказы об этом гении и его житейских трудностях достигнут ушей английской, французской или прусской аристократии, Моцарт естественно откликнется на любое предложение. Не окажется ли тогда Иосиф в дураках? А то и действительно лишится чего-то такого, что стоило бы придержать у себя? Пока он задавал себе эти вопросы, умер Глюк, исполнявший должность придворного композитора при императоре, и его жалованье составляло две тысячи флоринов. Прохаживаясь по дворцовым коридорам, Иосиф кривил рот и размышлял. Это, конечно, немалые деньги. Ладно, если это жалованье Глюка, но… Он послал за одним из своих приближенных, плутом по имени Штрак, который, насколько ему было известно, знавал Моцарта. Как бы там ни было, Страк никогда не пропускал воскресных утренних квартетов Вольфганга и всегда претендовал на дружбу с ним и горячее признание, принимая гостеприимство Вольфганга как нечто само собой разумеющееся. Иосиф поинтересовался, действительно ли Штрак хорошо знаком с Моцартом.

– Бывал ли ты в его доме, не так ли?

– Да, много раз!

– И знал, каков уровень жизни этого человека…

– Знал.

– Ну и на какое жалованье тот мог бы рассчитывать?

– Как сказать… Если…

Штрак понял ситуацию и стал быстро соображать. Какой смысл тревожить скупого короля? Если Моцарт получит хорошее жалованье, а потом разонравится монарху, чье мнение окажется ложным? Кто будет виноват? Штрак. Коварный лжец заверил Иосифа, что его друг Моцарт, будучи поставлен на придворную должность – к примеру, Глюка, наверняка прекрасно обойдется, ну, скажем, суммой в 800 флоринов в год.

Иосиф в знак одобрения просиял.

– Отлично! Пойдите и тотчас же пришлите ко мне Моцарта!

Так Вольфганг получил назначение при императорском дворе с потерей в жалованье более чем наполовину от установленной суммы. Он должен был очень гордиться тем, что эта должность ему досталась. Но он не был склонен к театральности, и к тому же он очень хотел занять должность при дворе. Унижение было ему гораздо более знакомо, нежели сладость сбывшейся мечты. Он годами мечтал войти в число служащих Иосифа, и вот теперь это случилось. Только произошло такое, чего он ожидал менее всего. Его практически полностью игнорировали! Иосиф заполучил его так дешево, что тут же о нем забыл. Вольфгангу не поручали ничего, кроме балов в Редутензале, для которых он писал не больше музыки, чем прежде. Он был огорчен и озадачен, а главное – не мог дознаться до истинной причины происходящего. Его смехотворное жалованье, которого едва хватало, чтобы покрыть арендную плату за жилье, выдавалось ежеквартально. После того как он получил эти крохи, не написав ничего взамен, кроме немецких танцев и менуэтов, он взял перо и начертал: «Слишком много за то, что я сделал, слишком мало за то, что я мог сделать». И, запечатав вместе с полученным, отослал обратно ко двору. Каждый фрагмент его прекрасной музыки, которую он написал за время своего пребывания при дворе, был заказан частными лицами для их собственных вечеров. Он мог бы быть дармоедом при каком-нибудь замшелом, ничтожном дворе, а не Моцартом, принятым в штат могущественного монарха Европы. Тем не менее он не бунтовал. Он был неизменно предан своему императору, как и своему южногерманскому происхождению, притом что он так ясно видел все их недостатки.

Только получив свое жалованье, Вольфганг осознал, насколько безнадежен лабиринт его долгов. Судебные иски, аресты и повестки в суд не были, конечно, чем-то новым. Он пока что умудрялся спастись от долговой тюрьмы, просто «отбирая у Петра, чтобы отдать долг Павлу», здесь ужав траты, там заложив безделушку, вцепившись за самый краешек спасения! Когда жалованье материализовалось, и он увидел, как его мало для решения будущих проблем, понял, что оно намного меньше суммы, необходимой для выплаты всех уже имеющихся долгов, он сел и занялся расчетами. Было очевидно, что ему придется брать взаймы. Он подумал обо всех своих друзьях и знакомых. Ни один музыкант не имел лишних денег, а у аристократов он, разумеется, ничего просить не станет. Нет, это должен был быть деловой человек, торговец, привычный к подобным сделкам. Для Вольфганга это было не так сложно, как могло бы быть, потому что люди из самых разных слоев общества были в масонской ложе. Многие из них занимались торговлей, к ним теперь и обратился Вольфганг. Михаэль Пухберг был первым, и если кто-то в жизни Моцарта заслуживает признательности и благодарности, то именно этот добрый бюргер и музыкант-любитель, который снова и снова доставал свой кошелек и помогал отсрочить беду, если уж ее нельзя было полностью избежать.

В июне Вольфганг написал ему впервые.

«Досточтимый Брат Масон!

Дорогой и любимый мой друг!

Уверенность в том, что Вы – мой истинный друг и что Вы знаете меня как честного человека, побуждает меня открыть перед Вами свою душу и обратиться к Вам со следующей просьбой. Засим хочу без околичностей, следуя моей прирождённой искренности, перейти прямо к делу.

Если Вы окажете мне такую любезность, проявив свою любовь и дружеское участие, и дадите мне ссуду на 1 или 2 года в размере 1 или 2 тысячи гульденов за полагающиеся проценты, то вы поможете мне по-настоящему встать на ноги! Вы наверняка сами не будете со мной спорить, что действительно никуда не годится, да и вовсе невозможно жить, перебиваясь от одной выплаты до другой! …Ежели вы окажете мне эту дружескую любезность, то я смогу, во-первых (поскольку у меня будет надёжный тыл), делать необходимые расходы в надлежащее время, а, следовательно, это мне будет делать проще, чем сейчас, когда вынужден откладывать оплату по счетам, а потом в самое неудобное для себя время сразу внезапно расставаться со всем моим доходом. Во-вторых, я смогу работать с более лёгким сердцем и без бремени на душе, а значит, смогу больше зарабатывать. Относительно моей порядочности, я надеюсь, у вас не должно быть никаких сомнений. Вы примерно знаете и состояние моих дел и мой образ мыслей!

…Вот я и открыл перед вами своё сердце полностью относительно дела, которое для меня очень важно. Значит, я поступил, как истинный брат. …Бог весть, я ведь знаю Вас, как такого же человека, как и я, который, если это только в его силах, обязательно поддержит своего друга, но – истинного друга, своего брата – если это настоящий брат. Если же Вы не можете так скоро выделить для меня столь большую сумму, то прошу хотя бы одолжить мне до завтра пару сотен гульденов, ибо мой хозяин на Ландштрассе оказался столь бесцеремонен, что мне пришлось отдать ему плату прямо на месте (во избежание неприятностей), и это привело мои дела в большое расстройство! Мы ночуем сегодня впервые на нашей новой квартире, где мы пробудем и лето, и всю зиму. Я нахожу, что она не хуже, а может быть, даже и лучше прежней. У меня ведь и без того не так уж много дел в городе, и, поскольку меня не очень балуют визитами, я могу работать здесь с большим усердием. А если мне по делам потребуется ехать в город, что будет случаться нечасто, то любой фиакр довезёт меня туда за 10 ксаверов. К тому же эта квартира дешевле, а весной, летом и осенью здесь приятнее, потому что у меня тут есть сад. Квартира находится на Варингергассе, «У Трех Звёзд», № 135.

Примите моё письмо как истинный знак моего полного доверия к Вам и всегда оставайтесь моим другом и братом, каковым и я останусь до гроба по отношению к Вам,

Ваш истинный, искренний друг и брат

В.А. Моцарт

P.S. Когда же мы вновь устроим у Вас маленький концерт? Я написал новое трио!

Бедный Вольфганг, робко проявляющий единственную доступную ему любезность в качестве признания! Этот трогательный жест повторялся снова и снова, потому что поначалу он действительно должен был делать огромную работу в новых помещениях. Пухберг не смог одолжить две тысячи гульденов, но он послал 200 и ни разу не отказал Вольфгангу в деньгах до конца его дней. Район Варингергассе, где поселился в небольшой квартирке Вольфганг, расположен на юго-востоке центральной части города, недалеко от дома Жакенов, где Вольфганг очень любил бывать. В то время это был пригород, такой же, как Ландштрассе. С того времени как они туда переехали, привычки и знакомства Вольфганга начали меняться. Он больше не появляется близ Хофбурга и центра столичной жизни, недоступен более для праздных, богатых высокородных покровителей. С некоторыми, как барон ван Свитен и Лихновский, которые были самыми активными из аристократов участниками любительских концертов, он поддерживал связи. Но, вопреки ожиданиям, став придворным композитором, он редко когда появлялся при дворе и стал искать отдохновения с простыми и малообразованными людьми, преимущественно из посредственных музыкантов. Теперь он чаще виделся с родственниками жены, от которых держался в стороне, с тех пор как вступил в брак. Цецилия выдала замуж всех своих дочерей, и ей не было нужды охотиться за женихами. Теперь она виделась с семейством Моцарта при иных обстоятельствах, а не только, когда нужно было помочь Констанции при родах. Зофи, ставшая теперь Софией Хайбель, была младшей из дочерей Цецилии. Она часто бывала у Констанции в отсутствие Вольфганга.

Барон Готтфрид ван Свитен. Художник К. Клавиро. XVIII в.

По мере того как его средства таяли, хотя он всегда думал, что они у него должны вырасти, внезапно и скоро, Вольфганг сделался добычей заемщиков, мошенников и вымогателей. Взятые в долг деньги разлетались быстрее, чем те, которые он зарабатывал. Ему ни разу не пришло в голову отказать в ссуде какому-нибудь «лабуху», как не приходило в голову, что Пухберг откажет ему. Он стал пользоваться славой доверчивого простака, который держал двери открытыми для гостей и мог поделиться последними флоринами. Самым заметным из вымогателей был Антон Штадлер, жалкий лживый вор, который не упускал случая злоупотребить дружбой с Вольфгангом, но так, что его бедному маленькому другу трудно было поверить, что превосходный кларнетист может быть негодяем. Вольфганг не только делил с ним дом и скромный доход, но и обессмертил Штадлера, посвятив ему два самых совершенных произведения из целой библиотеки для кларнета – Квинтет для кларнета и струнных ля мажор (К. 581) и Концерт для кларнета ля мажор (К. 622). И Вольфганг настолько примирился со своей тещей, что, если уходил куда-нибудь после обеда, Зофи видела, как он «бежит к дому с пакетиками сахара и кофе и с криком: “Мама! Дорогая! У меня для вас гостинец к полднику! ”»

Как раз перед тем как им уезжать из города навсегда, как думал Вольфганг, малышка Терезия умерла. В шесть месяцев она была слишком мала, чтобы найти себе место, но Вольфганг не мог постоянно проходить через эти мучительные испытания без страданий. Какой смысл в этих долгих тоскливых периодах, когда Констанция была зеленой, капризной и неуклюжей, когда всегда нужно было платить докторам, когда сутки ужасных мук завершались присутствием в деревянной колыбельке слабенького, пищащего существа, которое скоро умрет – умрет, разорвав ему сердце? Четырежды это случалось, а все, что осталось – веселый четырехлетний Карл, очаровательный, но без всяких признаков тех способностей, какие проявлял отец в его возрасте.

Именно в таком подавленном состоянии Вольфганг начал работу над самым поразительным сочинением в истории музыки – композицией из трех величайших симфоний, завершенную за восемь недель. Симфония первая – это Симфония № 39 ми-бемоль мажор (К. 543), закончена она 26 июня. Следующая, в июле, Симфония № 40 соль минор (К. 550), имеет примерно те же притязания на славу, что и квинтет в той же тональности. Наконец, третью, датируемую 10 августа, он внес в свой каталог под наименованием «Юпитер» – Симфония № 41 до мажор (К. 551), с четвертой частью – финалом, по своей изобретательности не уступает самым сложным фугам Баха. Вольфганг был серьезным композитором-симфонистом. Он писал симфонии не наспех, как какие-нибудь камерные пьесы для вечеров, как фортепианные концерты для себя или сонаты для учеников или концерты для разных инструментов, на которых играли его ближайшие друзья. Похоже, он чувствовал, хотя никогда не говорил об этом, что симфония имеет вес и настрой и значимость, и что это мощная дорога, по которой музыка движется к очередной своей сияющей цели. Он писал симфонии с редкими интервалами, на этот раз – для концертов, которым не суждено было состояться.

И всё же его концепция симфонии, пожалуй, менее примечательна, чем то развитие, которое он демонстрировал от одного произведения к другому. Если бы каждая симфония создавалась через пару лет после другой, она была бы гораздо более понятной. Поэтически прекрасной Симфонии ми-бемоль мажор выпала честь стать прощанием Вольфганга с его юностью. Драматичная соль минор считается кульминацией всей трагедии и всех несбывшихся устремлений в его жизни. А могущественный «Юпитер» – это приветствие будущему, предвосхищение следующего столетия. Восприятие зависит от вкуса слушателя и его умения читать в музыке содержание. Разумеется, сам Вольфганг не имел в виду ничего подобного. Он писал эти симфонии так же, как и все остальное – в чистом творческом порыве и душевном восторге. «Откуда и как они взялись?» – он никогда не знал и не задумывался. Как только одна из них была завершена, он уже уединялся, чтобы начать новую. Примечательной чертой его развития является не романтическое деление биографии на периоды, которые должны быть выражены не определенным типом музыки, а просто методом инструментовки. В этих трех симфониях он сделал последовательные шаги к полнозвучной экспрессии XIX века, к миру оркестровых гигантов.

Вольфганг в свое время усвоил симфоническую форму, как и квартет, от Гайдна, которого он любил называть своим наставником. Но Гайдн, который достиг и достигает поныне благородных высот в своих квартетах, не смог понять, что симфония разовьется из небольшого ансамбля струнных с добавлением нескольких других инструментов в грандиозное смешение всех голосов, известных музыке. Гайдн тянулся к звездам, и он коснулся их в своей музыке для струнных, но он никогда не ощущал потенциала духовых инструментов. Именно Вольфганг довел оркестровку симфонии до совершенства, характерного для того времени, сидя в садике на Варингергассе, болтая при этом с Жакеном и одновременно приглядывая за Карлом. В музыке он оставил целиком подготовленную площадку для Бетховена, и, проживи дольше, он изменил бы весь облик музыки, придав ей ясную, зрелую основу, какой она прежде в полной мере еще не обладала, пока её не захлестнули рефлексирующие эмоции романтиков. Гайдн, который дожил до 1809 года и имел возможность изучать партитуры последних симфоний Вольфганга, не смог извлечь из них никакой выгоды. «Я только узнал о подлинной пользе духовых инструментов на старости лет, – говорил он, – и теперь должен умереть, не придавая этому знанию никакого значения».

Первая страница из рукописи 41 й симфонии Моцарта до мажор «Юпитер»

Три великих произведения, созданные тем летом, – это, возможно, логическое указание на место Моцарта в неизменной музыкальной иерархии. Вместе с Бахом и Гайдном, с Бетховеном, Брамсом, Вагнером и Штраусом он поддерживает главную арку, а другие – тоже великие – теснятся у боковых опор. Каждый в этой иерархии вносит свой великий вклад. Моцарт уникален в бесконечном числе своих граней. Его талант абсолютен, его мастерство безупречно, его продуктивность невероятна, его вдохновение божественно. На самом деле он был не более плодовит и не более гениален, чем Шуберт, однако он обладал такой твердостью и полнотой взглядов в сочетании с большими преимуществами обучения, что всё это сделало его разносторонность одним из самых впечатляющих явлений в истории искусства. Практически не существовало ни одной музыкальной формы, которую он не осуществил бы самым превосходным способом, ни одного инструмента, репертуар которого он не обогатил бы, и в этом плане его не с кем сравнить. Получив необходимый стимул, определенное задание, он вдохновлялся на создание добротного, виртуозного, но, в то же время, невероятно одухотворенного музыкального произведения. Для него было несущественно, было ли оно оперой, трио, симфонией, серенадой для духовых, танцевальной сюитой, концертом, сонатой для фортепиано, лирической песней, мессой или любой иной музыкальной формой.

Даже когда вы очарованы обворожительной красотой его мелодий и едва уловимым блеском его оркестровки, научная сторона музыки Моцарта, в конечном счете, превосходит ее очарование. В ней есть непреодолимая притягательность для умов, прошедших великую школу искусства и логики. Когда о ней заходит речь, беспрестанно повторяется одно слово: архитектура. Подходящее слово, ибо такая музыка выстроена с тем же инстинктивным пониманием пропорций и с тем же соблюдением элементарных законов целого, что и Парфенон, и Шартрский собор. Музыка Баха, более мощная и менее лиричная, на самом деле того же сорта. Внешние украшения у Моцарта, подобно завитушкам и херувимам на барочных фасадах, занимали очень многих, отвлекая внимание от положенной в основу структуры, но те, кто видит ее целиком, понимают ее общечеловеческую ценность. По счастливому стечению обстоятельств Моцарт полон спонтанных мелодий, драматического огня, мягкого юмора, тонкого изящества и глубоких чувств – и это воистину подарок Провидения. Такое не повторяется!

Те, кто ищет в музыке того, что воспламеняет ум и при этом затрагивает сердце, и услаждает чувства, – это поклонники Моцарта. Очевидная простота этой музыки, ее прозрачная ясность – на самом деле, бескомпромиссные формы, требующие от интерпретатора максимума сил, техники и таланта. С ярким блеском подвижной колоратуры певица может создать эмоциональный подъем, достаточный, чтобы увлечь сценическим действием, однако, чтобы спеть «Dove sono» и подобные арии, исполнительнице необходимо иметь музыкальное чутье, высокий интеллект и вдесятеро превосходное вокальное мастерство. То же самое относится и к инструментальной музыке. Она разумная, зрелая и отвечает чаяниям публики. Моцарт обращается со своими формами с уверенной отстраненностью мастера, властвуя над ними, но в то же время уважая их. Единое качество целостности пронизывает всё его творчество. Удивительное по простоте, как трио из 3-й части «Хаффнеровской» симфонии, и такое веселое, как «Маленькая ночная серенад», или человечное, как «Фигаро», мощное, как финал симфонии «Юпитер», волнующее, как кульминация «Дон Жуана», и такое величественное, как Кирие из «Реквиема». Вернуться от этих размышлений к маленькому невзрачному нервному человечку, беспокоящемуся о своих долгах в неприглядном загородном саду, – значит отчетливо увидеть, как вершится на наших глазах бесконечность.

Но что-то еще способствовало беспокойному и лихорадочному состоянию Вольфганга, когда он приступал к работе над симфониями. Всю прошедшую зиму были бесплодные движения в сторону венской премьеры «Дон Жуана», и только в мае Иосиф велел поставить новую оперу. Вольфганг и Лоренцо находились в состоянии панической неопределенности, они переработали несколько сцен, что-то убирая, что-то добавляя и постоянно улучшая. Но, несмотря на все их усилия, «Дон Жуан» провалился на венской сцене. Он не заслужил аплодисментов. Что-то надломилось в душе у Вольфганга тогда. Последние надежды на блестящий венский успех, окончательное и счастливое признание рухнули вместе с одним сокрушительным ударом. Он тогда понял, что создан не для этой Вены и, возможно, не для этого мира. Бедный Да Понте тоже потерпел крах, однако сердце его не было настолько привязано к «Дон Жуану», как сердце Вольфганга. Вольфганг со службы был отправлен в отставку. Боль была слишком глубока, чтобы хоть что-то могло ее облегчить. Но у Лоренцо еще были в запасе силы, чтобы продолжить борьбу. Он поклялся, что «Дон Жуан» должен быть сохранен живым, вопреки равнодушию венцев ко всему, что требовало хотя бы минимальных размышлений и внимания. Иосиф заявил:

– Эта опера божественна. Я даже рискнул бы сказать, что она более прекрасна, чем «Фигаро». Но такая музыка не по зубам моим венцам!

Единственным комментарием Вольфганга была тихая ремарка в разговоре с Лоренцо:

– Дай им время прожевать.

В результате только Лоренцо был в ответе за то, что постановки «Дон Жуана» регулярно шли на сцене, невзирая на безразличие публики, и «мало-помалу даже Вена с негодными зубами вошла во вкус и оценила красоты оперы».

А в Праге Бондини все еще делал деньги на регулярных постановках «Фигаро» и «Дон Жуана». Вольфганг не получал ничего, но продолжал поддерживать контакт с пражской публикой. Несмотря на это, Бондини пристально всматривался в горизонт в поисках новых композиторов и предположил, что, пополнив свой репертуар несколькими комическими операми, написанными разными известными людьми, можно получить соответствующую прибыль. Тогда он написал в декабре Гайдну, через несколько дней после того как Вольфганг покинул Прагу, и попросил у того оперу-буффа. Ответ Гайдна был очередным благородным жестом преданности Вольфгангу:

«Если Вы намерены поставить оперу на сцене в Праге, то, к сожалению, я не могу Вам помочь. Мои оперы неотделимы от труппы, (принадлежавшей Эстергази, конечно. – Примеч. авт.), для которой я их написал, и никогда не произвели бы своего рассчитанного эффекта вне своего родного окружения. Другое дело, если бы мне поступил заказ написать новую оперу для какого-то театра. Однако даже в этом случае было бы рискованно вступать в соревнование с великим Моцартом. Если бы я мог внушить каждому любителю музыки, особенно среди великих, такие же глубокие чувства и такое же ясное понимание, как у меня, к восприятию неподражаемых произведений Моцарта, тогда, несомненно, государства стали бы бороться за обладание такой драгоценностью внутри своих границ. Прага должна стремиться удержать сокровище, которое попало к ней в руки, но не без соответствующего вознаграждения. Отсутствие такового слишком часто омрачает жизнь выдающегося гения, а это в малой степени воодушевляет на дальнейшие усилия в будущем. Я испытываю негодование оттого, что Моцарт все еще не взят на службу ни при одном императорском или королевском дворе. Прошу извинить мое отступление от темы, но Моцарт очень мне дорог».

Гайдн написал всё это, разумеется, до того, как узнал о жалком содержании, назначенном Иосифом Вольфгангу.

В мучительной спешке Вольфганг пишет теперь танцы, изо всех сил стараясь упреждать ростовщиков, в чьи руки он попал. Также он исполнил заказы на несколько фортепианных трио[54], которые закончил в октябре, создав замечательно умиротворенное Анданте с вариациями, столь любимое всеми. Он написал их для сестры Готфрида Жакена Барбары. Год 1789-й начался печально – самый ненастный и грустный в его жизни и наименее продуктивный, ничем не вдохновивший. Время от времени Вольфганг встречал барона фон Свитена, чья репутация еще оставалась на высоте, когда Бетховен находился в Вене. Он был главой покровителей музыки, самым суровым и грозным из критиков. Он возглавлял придворную библиотеку и использовал свое влияние среди знатных лиц, чтобы формировать интерес к музыке Северной Германии, естественно, слишком чопорной, холодной и рассудочной для легкомысленных вкусов публики. Он устроил цикл концертов с ораториями Генделя в большом зале библиотеки и у себя в доме, однако их пришлось заново инструментовать ввиду отсутствия органа. Пригласил Вольфганга для работы с некоторыми из них («Ацис и Галатея», «Мессия», «Ода на день Святой Цецилии» и «Пир Александра»). Непосредственный результат этой технической работы – влияние на «Реквием».

Пригород, который так любил Вольфганг, в марте совсем не радовал глаз. Оттепель превратила садик в огромную грязную лужу. Каждый раз, когда всходило солнце, Вольфганг встречал его, сидя за столом. Иногда он вставал, чтобы перевесить клетку с канарейкой поближе к открытому окну, к теплому весеннему ветерку. Внезапно собирались мрачные тучи и застилали солнечный свет, и холодный злой ветер свистел вдоль садовой стены. Он пробирал Вольфганга насквозь, и тот вздыхал, издавая протяжный, жалобный стон, закрывал окно и возвращался к своей работе. В эти дни отвечать на стук в дверь было чревато неприятностями: чаще это были приставы, а вовсе не друзья, проходившие мимо. Он так и не сумел рассчитаться с Пухбергом, не осилив непогашенных долгов, и теперь его убивала необходимость вновь обратиться к нему с просьбой одолжить немного денег. Еще Вольфганг просит Франца Хофдемеля, делопроизводителя Верховного суда, чтобы тот ссудил ему «100 флоринов до 20-го числа следующего месяца». Пока он истязал себя мыслями о том, как будет возвращать эту сумму, вошла Констанция и сообщила, что она снова беременна. Вольфганг не сумел изобразить на лице радость или гордость. Он был в ужасе. Его единственной мысль была о чудовищном бремени долгов, которые теперь непомерно вырастут, – как же, во имя всего святого, он может надеяться, что когда-нибудь освободится!

Он и сам был не вполне здоров, терзаемый различными предчувствиями, но тут князь Карл Лихновский, бравший у Моцарта уроки, сообщил, что собирается в путешествие по Центральной Германии и намерен заехать в Берлин, чтобы нанести визит Фридриху Вильгельму Прусскому. Не желает ли Вольфганг поехать вместе с ним? А поможет ли это? Кажется, это был единственный выход. Вольфганг знал, что, при всей его скромной популярности на родине, он пользовался прекрасной репутацией за рубежом и что его оперы ставились на самых известных сценах Европы. Он пылко поблагодарил князя и начал готовиться к тому, чтобы еще раз попытать судьбу. Это ведь первая его подобная поездка за много лет. Еще в раннем возрасте он приобрел вкус к скитаниям и, как многие скитальцы, успел понять, что все, что нужно ему для полного счастья, – это постоянное жилье! Он уезжал с недобрыми предчувствиями. Констанция больна, и ей трудно справляться одной; брать с собой её явно не стоило. Что ему делать? Тут появляются Михель Пухберг с супругой и предлагают присматривать за Констанцией и, если понадобится, оказать ей помощь.

В первый день апреля Вольфганг и Лихновский тронулись в путь. Впервые за семь лет Вольфганг разлучается с Констанцией. Его письма к ней. – до сих пор у него не было повода их писать – последний проблеск чистой радости и озорства, которые всегда скрашивали его счастливые минуты.