Вольфганг не успел устроиться дома в Вене, как стал испытывать бурную реакцию после безудержного веселья в Праге. Он пережил месяц преклонения и почестей, ощутил впервые, что значит быть идолом большого города. Теперь ему оставалось примириться с музыкальной несостоятельностью Вены, с глухой скаредностью императора, с успехом тех, кто ниже его самого, и погрузиться в пучину безразличия и унынии. Он заработал в Праге тысячу флоринов – они ушли раньше, чем он вспомнил, куплен ли новый сюртук и оплачены ли проценты ростовщику. Оставшись наедине с собой, он принялся размышлять над своим унизительным положением, а затем убеждать себя в шаткости земного благополучия. У него пропал аппетит, он стал терять в весе, сделался мрачен и начал предаваться мистическим созерцаниям. Много времени он проводил в масонской ложе. Когда он узнал от Наннерли, что их отец нехорошо себя чувствует (а Леопольду было уже 68, и он страдал от артрита, плохо ходил и был измотан тяжким пожизненным трудом), Вольфганг написал ему:

«Сколь трепетно жду я теперь утешительного известия в письме, написанном вами собственноручно, – этого я передать не в силах. Хотя моей привычкой сделалось теперь во всех делах всегда ожидать самого худшего. Поскольку смерть, строго говоря, есть конечная цель нашей жизни, то я за последние несколько лет так хорошо познакомился с этим истинным другом человека, что в ее образе для меня нет теперь ничего пугающего, но очень много успокоительного и утешительного! И я благодарю Господа, что он даровал мне счастие, предоставив возможность (вы понимаете меня) распознать в ней ключ к нашему истинному блаженству».

Вольфганг ссылался, конечно, на учение масонов, которое заменило столь многое из его прежней беспрекословной приверженности к церковным догмам.

«Всякий раз, ложась спать, я помню, что, возможно (как бы молод я ни был), мне не суждено будет увидеть завтрашний день. И все же ни один человек из всех, кто меня знает, не скажет, что я в общении мрачен или печален. И за это блаженство я всечасно благодарю своего Творца, и от всего сердца желаю такого же блаженства всем моим ближним. …Я уже излагал свой образ мыслей на этот счет по поводу трагической смерти моего наилучшего, наилюбимейшего друга графа фон Хатцфельда. Ему был всего 31 год… Я не о нем сожалею, но мне искренне жаль себя самого и всех, кто знал его так же хорошо, как я. Я надеюсь и желаю вам, чтобы вы в тот момент, когда я пишу это письмо, уже почувствовали себя лучше. Если же вопреки надеждам вам не станет лучше, то прошу вас не… скрывать этого от меня, а написать мне чистую правду или попросить, чтобы кто-нибудь за вас написал, чтобы я смог так быстро, насколько это в человеческих силах, заключить вас в свои объятья!»

Таким был образ мыслей Вольфганга, озабоченность бренным, отдаленным и духовным, когда к нему привели молодого путешественника. Гость оказался пианистом, уже снискавшим репутацию, приехал он из Бонна в Вену, и встреча с Моцартом была одной из целей его визита. Молодого человека звали Людвиг ван Бетховен. Ему было 17 лет, хотя широкое хмурое лицо, увенчанное гривой растрепанных каштановых волос, выглядело намного старше. Он был невесел, нервозен. Вольфганг попросил его сыграть. Людвиг выбрал один из концертов хозяина, который исполнил хорошо, но совсем не выразительно, так что Вольфганг не мог заставить себя слушать со вниманием. В тот день он был более чем обычно беспокоен, не мог усидеть на месте, постоянно двигал руками и ногами. Он мирно сидел с Жакеном и несколькими друзьями, когда их беседу прервал визит Бетховена, и он оставил их в соседней комнате, выйдя послушать, как играет молодой человек. Бетховен, видя, что хозяин рассеян и, не желая уходить, не добившись хорошей реакции, попросил задать ему тему для импровизации. Вольфганг встал и подошел к клавиру, вялый, скучающий, Бетховен же, даже в присутствии обожаемого маэстро, выглядел мрачным. Насколько иначе они себя чувствовали бы, если бы гость знал, что Вольфганг горюет о своем умирающем отце, и если бы Вольфганг знал, что его гость полон отчаяния из-за матери, лежавшей тогда на смертном одре! Бетховен прослушал заданную Моцартом тему и принялся импровизировать. И тут рассеянный маленький человек выпрямился и стал слушать. Поток ошеломляющих звуков заполнил комнату, а уродливое в оспинах лицо преобразилось. Вольфганг повернулся к дверям и подошел к друзьям, выглянувшим из соседней комнаты. Жакен и прочие в молчаливом изумлении слушали игру.

– Не спускайте с этого юноши глаз! – сказал Вольфганг. – Он когда-нибудь большой шум устроит в мире!

Моцарт и Бетховен. Художник Август Боркманн. До 1890 г.

Бетховен снова зашел перед самым отъездом, чтобы попросить Моцарта дать ему урок. Но Вольфганг извелся и устал, и юный Людвиг отбыл в Бонн, как раз вовремя, чтобы проститься с обожаемой своей матерью. Тревоги Вольфганга усилились, потому что Констанция вновь была беременна. От Леопольда не было хороших новостей, и Вольфганга беспокоило так сильно, что Готфрид Жакен заставил его выехать на Ландштрассе и снять крошечный домик с садом неподалеку от дома Жакена. Но не успели они переехать, как Вольфганг получил тяжелый удар: не стало скворца Штарля. Это тот самый скворец, купленный им три года назад, который напевал мелодию, а Вольфганг услышал ее, идя по улице. Он похоронил пичугу с трогательными церемониями в саду и написал на миниатюрном надгробии эпитафию:

Вольфганг не мог объяснить себе причину своего смутного беспокойства, потому что на самом деле ему было ничуть не хуже, чем когда-либо. Воспоминания о Праге всё ещё тешили его, и он, не тратя времени, рассказал Лоренцо об успехе «Фигаро» и заказанной новой опере. Он не видел Лоренцо несколько месяцев. Но, как только Вольфгангу понадобилось новое либретто, он не стал озадачиваться размышлениями о поиске кого-то еще. Лоренцо был для него идеален.

– Дай мне подумать, – говорил Лоренцо, – и, если хорошая мысль придет в голову, я тебя извещу.

Вскоре у Да Понте появилась хорошая мысль. «Для Моцарта я выбрал Дон Жуана, сюжет, который доставил ему огромное удовольствие». Лоренцо ознакомился с целым рядом довольно свежих либретто. Не страдая от угрызений совести и не соблюдая законов об авторском праве, тогда еще не существовавших и потому не принимавшихся в расчет, он невозмутимо решил, что легенда о распутнике, который убил человека и пригласил его статую на ужин, как раз подойдет для Вольфганга. То, что венецианский композитор Джузеппе Гаццанига только что сочинил на этот сюжет оперу, а некто Ригини (один из злейших врагов Вольфганга), десятью годами ранее использовал данную тему в Праге, ничуть не смущало Лоренцо. Начав с истории, как ее поведал мадридский монах Габриель Тельес (Тирсо де Молина[46]), современник Лопе де Веги[47], и, учитывая все последующие версии в том порядке, как они были представлены в самых знаменитых театрах Европы, Лоренцо выполнил одну из лучших своих работ, сжимая, ускоряя и расцвечивая действие. А в довершение всего он уложил всё это в свою великолепную оперную поэзию.

Именно в это время Сальери и Мартини явились к Лоренцо за новым либретто, а поскольку и театральная политика, и благоволение императора целиком зависели от его умения соблюдать интересы всех, он присовокупил их нужды к своему желанию написать либретто для Вольфганга, и тогда он «… пошел к императору и признался, что собирается написать три оперы одновременно.

– У вас ничего не получится, – изрек император.

– Может быть, – согласился я, – но нужно попробовать. Я буду писать вечерами для Моцарта, воображая, будто я читаю «Ад»; по утрам я буду работать для Мартини и представлять, что я штудирую Петрарку; а середину дня я отдам Сальери – и это будет мой Тассо!

Я вернулся домой и приступил к работе. Уселся за стол и не вставал двадцать четыре часа подряд – бутылка токайского справа, коробка севильского (нюхательного) слева, чернильница посредине. Красивая девушка шестнадцати лет (я бы предпочел любить ее, как дочь, но увы!), жившая у меня в доме вместе со своей матерью, обслуживала семью и приходила ко мне всякий раз, когда звонил колокольчик. Говоря по правде, колокольчик звонил довольно часто, особенно в те моменты, когда я чувствовал, что мое вдохновение гаснет. Она приносила мне то кусочек пирога, то чашечку кофе, то одно только свое прелестное личико – личико всегда жизнерадостное, всегда улыбчивое, именно то, что внушает поэтические чувства и остроумные мысли. Я работал по 12 часов ежедневно, с несколькими перерывами, в целом – два месяца, и все это время она сидела в смежной комнате, то с книгой, то с вышиванием, но всегда наготове, чтобы прийти на мой зов при первом же прикосновении к колокольчику… В первый день между токайским, понюшкой севильского табачку, кофе, колокольчиком и моей юной музой, я написал две первые сцены Don Giovanni («Дон Жуан». – Примеч. ред.), еще две Arbore di Diana («Древо Дианы». – Примеч. ред.) – для Мартини и больше половины первого акта Tarar[48] – для Сальери».

Вольфганг с энтузиазмом ухватился за идею Лоренцо и взялся за несколько скетчей: так он называл беглые наброски сцен, написанных в этих типично венецианских условиях. Но, поскольку должно было пройти несколько месяцев, прежде чем он полностью закончит партитуру, он впал в свою обычную прокрастинацию и отложил работу в сторону, прекрасно зная, что напишет все это в вспышке озарения, когда пробьет час. Тем временем он получил известие, что Леопольд умер 28 мая. Его это «не поразило и не потрясло». Его преданность отцу была безграничной, но ей был нанесен тяжелейший удар, когда Леопольд жестоко отказал ему в возможности поехать в Англию. После того случая Вольфганг мог писать отцу спокойно и кротко о жизни и даже еще более убедительно – о смерти, но хватка Леопольда, всегда державшего сына в покорности, в последний период была ослаблена. Он умер в полном одиночестве – жесткий, едкий, мучимый предрассудками старик. С необычайным сочетанием любви, совести и знаний, Леопольд сделался инструментом в развитии великого творческого гения. Однако ложные амбиции, узость мышления и жажда материальных благ в основном и привели его к глубокому разочарованию и кончине.

Для Вольфганга это было вопросом чести – то, что он сказал своему отцу: если решится занять свои мысли смертью и ее обещаниями, то он не должен будет навязывать своим близким никаких мрачных мыслей. Мог с головой уйти в их игры и развлечения, будучи совсем не в праздничном настроении, и настолько владел своим душевным состоянием, что мог делать это от всего сердца. Мир считает возможным называть Моцарта легкомысленным и инфантильным, потому что тот вёл себя так. Однако те, кто понимает истинную двойственность его разума, видят дальше и глубже. Там маленький человек танцует менуэты, когда кредиторы с угрозами барабанят в дверь. Его легкость и любовь к игре так же соотносились с его истинной серьезностью ума, как запись нот относится к настоящему сочинительству. Сочинение музыки происходило в уме. В тишине и одиночестве. А записывать музыку по памяти – дело механическое и утомительное. В окружении весело болтающих друзей скука рассеивалась. Как раз в это время, когда его постоянное бремя забот усилилось скорбью об умершем отце и тревогой за Констанцию, которой время от времени приходилось пускать кровь, он создал, наряду с заказанными произведениями, шесть восхитительных песен, среди которых очаровательная «К Хлое» (К. 524) и «Вечернее размышление» (К. 523). Далее последовали пьесы, которые он обещал разным друзьям для их летних выступлений, и «Музыкальная шутка» (К. 522), в которой – забавы ради – масса ошибок; её он написал, якобы пародируя деревенский оркестр, играющий на лужайке, а на самом деле высмеивая контрапункт своих более успешных соперников. При всей своей философии, Вольфганг не был силен, сражаясь с финансовыми, эмоциональными и профессиональными неурядицами. После «Фигаро», созданного почти годом раньше, он сделался тоньше и нервознее. В июле он подхватил лихорадку. Антисанитарные условия того времени приучили большую часть тогдашнего населения противостоять незначительным инфекциям, и Вольфганг также мог иметь иммунитет. Но в его тяжелом состоянии болезнь, что-то вроде брюшного тифа, свирепо овладела хрупким телом. Поражены были и почки. Зигмунд Барисани из больницы общего профиля на Ландштрассе делал ежедневные визиты почти месяц. То был редчайшей души человек, медик, опередивший время, хотя и не настолько, чтобы посвятить свой талант облегчению женской участи. И Констанция была предоставлена милости повитух и цирюльников, тогда как Вольфганг получал помощь, хотя и в рамках ограничений своего века, но вполне разумную. Проживи Барисани (который вскоре умер) чуть дольше, жизнь Вольфганга, возможно, тоже могла бы продлиться. На этот раз он выздоровел быстро, и к началу августа ему уже разрешили сидеть и немного работать за письменным столом в течение дня. Он незамедлительно извлек из памяти, где хранились сочиненные им во время болезни мелодии, «Маленькую ночную серенаду» (К. 525), струнную серенаду исключительной красоты для двух скрипок, виолы, виолончели и контрабаса.

К тому времени как Вольфганг смог вставать и ходить, Констанция начала оправляться от ранних мучительных приступов, связанных с её четвертой беременностью. В сопровождении Готфрида и его отца они бродили по Ботаническим садам. Вольфганг поднимал бледное, заострившееся лицо и глаза в темных кругах, рассматривая деревья и птиц, на которых ему указывал старый профессор. Его еще пошатывало, но он быстро восстанавливал силы, ибо ему было чем заняться. Бондини написал из Праги, что оперу «Дон Жуан» (К. 527) они хотят к октябрю. Вольфганг дал знать Лоренцо, который обещал, что закончит либретто за месяц, а был уже конец августа, и обещал к тому же, что приедет в Прагу, чтобы лично участвовать в репетициях с певцами. С такими прекрасными замыслами Вольфганг восстанавливал свои обычные, хотя и вечно недостающие силы, и по утрам, когда он умывался, Констанция теперь слышала, как он напевает и щелкает каблуками, расплескивая вокруг воду. Когда она обращалась к нему, он ее не слышал. Она улыбалась: Вольфганг всерьез занят сочинительством, а она знала, что, чем внушительнее задача, тем сильнее он увлекается всем этим. Он попросту был влюблен в «Дон Жуана» и, говоря с Готфридом об опере, признался: «Я пишу эту оперу для Бондини, конечно, и для жителей Праги, но более всего – для себя и моих друзей». Готфрид знал, что их ждет нечто редкостное. Он помогал Вольфгангу снова собрать Карла, за которым присмотрят, пока Моцарты будут в отъезде. Становилось прохладнее, здоровье их улучшалось, отличное настроение переливалось через край. Вольфганг вел себя так, будто он полностью превозмог постоянные депрессии прошедшего года. На время – да. На самом деле он не остановил и не изменил стремительный ход своей короткой жизни. Ни один год, давший то, что дал этот, не мог быть прожит и забыт. Он был воплощен и увековечен в сокровищнице произведений, главным образом – в шедевре соль-минорного Квинтета № 4 (К. 516) для двух скрипок, двух альтов и виолончели.

Этот квинтет – возможность заглянуть Вольфгангу в душу: эпическое утверждение, подведение итогов, пророчество. Человек, которого звали поверхностным, собирает всю свою скрытую боль и страсть девяти беспокойных лет и дает им выражение, которое живет и будет жить всегда в своей простой стихийной откровенности. Пьеса задает тон сильному, страстному волнению, что более чем объясняет отсутствие всего этого в видимой жизни композитора. Можно интерпретировать эту вещь с точки зрения его собственных несчастий, истолкованных, а после опровергнутых с живейшей остротой. Но лучше знать, что он, подлинный художник, поднялся над житейскими перживаниями и превратил свою личную страсть во всеобщую силу. Трагическое настроение первых четырех частей, достигающее своей кульминации в черной тоске последнего Адажио, уносится прочь в высочайшем блаженстве финального Аллегро. Это не традиционный «счастливый конец» – это момент, когда Вольфганг открывает двери своему духу, который и ясен, и лучист, и прекрасен – и не подвластен смерти. Это он знал всегда. Ни один биограф, комментатор, критик или интерпретатор никогда не сможет раскрыть Вольфганга Моцарта целиком. Всякая попытка познать его истинным, восстановить его жизнь не закончена, не полна без его собственных музыкальных откровений.

Таковы его Квинтет и его «Реквием». Проникнуть в них и познать означает познать душу самого композитора.