Когда Вольфганг смирился с фактом, что любимый «Фигаро» написан им для того, чтобы к этой вещи отнеслись как к мимолетному увлечению и что он не получит достойного признания, его взгляд на вещи определенно начал меняться. С тех пор как он впервые обосновался в Вене, он был готов допустить, что композитор должен поддерживать хорошие отношения с обществом, играть и писать согласно вкусу этих людей, если хочет успеха. До тех пор пока Вольфганг считал, что от такой тактики можно извлечь максимальную выгоду, он погружался в работу с головой и пытался стать модным сочинителем музыки. Но, как только он увидел, что ничего не выиграл, пустое исполнительство стало надоедать.

– Ты счастливый человек, – сказал он Йировцу, когда тот уезжал в Италию. – Как я тебе завидую! А я принимаюсь за очередной урок, дабы заработать себе на хлеб насущный.

У Вольфганга не было достаточной уверенности в возможности обеспечивать себя и семью, в случае если он останется без уроков, но его никогда не покидала надежда. Лето застало его в компании добрых приятелей – он часто проводил время у Жакенов в Ботанических садах, где Констанция, уже располневшая и неуклюжая, могла подышать свежим воздухом и пообщаться, пока ее муж и Готфрид развлекались играми и критикой произведений друг друга. Порой Вольфганг сбегал, чтобы рухнуть на стул в ближайшем открытом кафе и заказать пинту белого вина и забыться над ним в тяжких раздумьях. Было очень жарко. «Невыносимо жарко!» – думал он, ослабив высокий белый воротник и откидывая ворох волос от потной шеи.

Время от времени он проходил мимо закрытого Хофбурга и покачивал головой. Двор выехал в летний дворец в Шёнбрунне, где одна итальянская опера, не задерживаясь, сменяла другую, а Лоренцо, Келли и Нэнси были постоянно заняты, и им за это хорошо платили. Вольфганг тоже был занят, но платили ему не густо. Он сочинил ряд камерных произведений и небольших фортепианных пьес, из которых большинство исполнялось на музыкальных вечерах, а после продавалось издательству «Artaria». Среди них было Трио ми-бемоль мажор (К. 498), которое он посвятил сестре Готфрида Жакена Франциске, для исполнения на клавире с двумя друзьями – кларнетистом и скрипачом. Рондо Аллегретто из этого трио представляет собой одно из лучших лирических созданий во всем его творчестве. Вольфганг знал, что будет использовать эти сочинения в концертах следующей зимой, но он уже начинал писать для себя, не стараясь угождать вкусам публики. Если не удавалось угодить публике, он не переживал. Это настроение наиболее отчетливо выражено в его Концерте для фортепиано с оркестром № 25 до мажор (К. 503), и так же резко отличается от блестящей прошлогодней серии, как ночь и день. Его музыка задумчива и печальна, это полный отказ от блестящих концертных салонов и их недалеких завсегдатаев. В августе Вольфганг получил письмо от друга детства, Себастьяна Винтера, который был камердинером представителя высшей знати – князя Иосифа Фюрстенбергского. В письме была некая денежная сумма, от которой изумленный Вольфганг чуть не потерял сознание. Деньги, добровольный платеж авансом за любые новые произведения композитора, которые тот сам выберет и перешлет князю. Вольфганг с трудом верил, что ему выдалась хорошая возможность, что его, уже смирившегося с забвением, кто-то ищет. Он позволил своему воображению разыграться. Может быть, это означало постоянное место при дворе князя Фюрстенбергского! Пришло на ум счастливое положение Гайдна при Эстерхази. Возможно, и он тоже будет иметь прекрасный оркестр, полностью принадлежащий ему, чтобы управлять им и писать музыку для него!

«…В конце письма я помещаю список моих последних новорожденных» – четыре симфонии, пять фортепианных концертов, фортепианная и скрипичная сонаты, трио и два фортепианных квартета, – «из которых Его Светлости достаточно соизволить выбрать, дабы я мог услужить Его Светлости. В дальнейшем, если будет угодно Его Светлости, я мог бы всегда снабжать Его Светлость всеми моими вновь написанными вещами. Кроме того, осмелюсь сделать Его Светлости музыкальное предложение, и прошу вас, мой друг, довести его до сведения вашего князя».

Вольфганг остановился и стал кусать кончик пера. Потом потер лоб и слегка задумался. Нет, не годится показывать, насколько ты заинтересован. Нельзя просить о назначении. Однако можно только намекнуть… «Поскольку у Его Светлости есть оркестр, то Его Светлость может стать обладателем сочиненных мною вещей, созданных единственно только для его двора, что, по моему малому разумению, было бы весьма приятно. Если Его Светлость пожелает явить мне свою милость и закажет мне на весь год определенное число симфоний, квартетов, концертов для различных инструментов… и определит за это известное годовое вознаграждение, то возможно будет споро и должным образом служить Его Светлости, а я смог бы покойнее работать, ибо знал бы наверное, что работой я обеспечен! Я надеюсь, что Его Светлость милостиво отнесется к моему предложению и не сочтет, что оно недостойно Его Светости, ибо оно явилось плодом истинного порыва и ревностного стремления делом служить Его Светлости, а это в подобных случаях возможно только в том случае, если я, получив поддержку с определенной стороны, смогу отказаться от менее значительных работ».

Вольфганг так и не получил от князя Фюрстенбергского желанного предложения, но тратить время на пустые ожидания не стал, а попросту принял этот случай за очередной урок – не полагаться на князей. Тогда на что же следует полагаться? В доме накопилось неоплаченных счетов на два таких спектакля, как «Фигаро». Предстоящие роды Констанции грозили стать еще одним жестоким испытанием для него, как и для нее, тогда как ее мать и сестры неистово метались рядом. Отчего так тягостна для него жизнь? Он не считал свои собственные требования к ней чрезмерными. Всё, чего он хотел, – это оплатить те самые долги, иметь свободу, чтобы не нужно было сочинять всякую дрянь. Порою Вольфганг сомневался, была ли Вена, при всей его любви к ней, подходящим для него местом. Время от времени ему приходилось слышать о композиторах, преуспевавших в Англии, в Париже, даже в России, которая считалась варварской страной.

Осенью Иосиф и его придворные возвратились в город, вслед за ними прибыла итальянская оперная труппа. Вольфганг был рад вновь увидеться с Келли и незамедлительно достал свой лучший красный костюм и шелковые чулки, поскольку Келли со своей компанией рады были веселиться в любой час дня и ночи. Однажды вечером, после оперного спектакля, Келли зашел за Вольфгангом, и они отправились в кофейню «Милан». Келли выглядел озабоченным.

– Что-то случилось? – заботливо спросил Вольфганг.

– Да, – ответил Келли. – Из Ирландии плохие вести: мать тяжело больна. Говорят, она не выживет, и мне нужно поскорее отправляться домой.

– О, мне очень жаль! – быстро проговорил Вольфганг. – Нам здесь будет очень грустно, и Нэнси, и Стивену – нам всем будет не хватать тебя.

– Нет, – сказал Келли, – Нэнси и Стивен поедут вместе со мной.

Вольфганг заморгал.

– Они тоже поедут? С тобой в Англию? Почему?

– Нэнси предложили место примадонны в Друри-Лейн[44]. А Стивен хочет домой. Он многому научился и здесь, и в Италии, в Лондоне он может сделать прекрасную карьеру. Том Эттвуд тоже едет с нами.

Вольфганг глядел тоскливыми глазами и задумчиво крутил прядь волос.

– Легко ли сделать хорошую карьеру в Лондоне?

Келли отпил глоток вина.

– Это везде нелегко, Вольфганг, если у тебя нет большого таланта. А если есть, – подчеркнул он особо, – то должно быть легко.

Вольфганг кивнул.

– Должно быть. Но посмотри на меня! Майкл! – сказал он внезапно, чуть ли не всхлипывая. – Почему они так ужасно со мной обращаются? У меня есть талант! Я знаю, что он есть!

Он умоляющее протянул руки.

Келли отвернулся, громко откашлялся и высморкался. Затем он перегнулся через стол, хлопая глазами.

– Вольфганг, – вымолвил он со всей серьезностью, – я не знаю, в чем тут дело, если только это не интрига. Ваш император добр и даже щедр со мной. Только сегодня он предоставил мне двенадцатимесячный отпуск с сохранением полного жалованья и обещал снова взять меня на службу, когда бы я ни решил вернуться.

Вольфганг задержал дыхание, глядя перед собой:

– Я … никогда не слышал ни о чем подобном, – медленно выговорил он.

– Но должен был слышать! – воскликнул Келли. Ты, со своим замечательным талантом, гением своим, освоившим все формы музыки, с твоей добротой и…

Он замолчал и внезапно хлопнул ладонью по столу.

– Вольфганг! – сказал он. – Почему ты вообще здесь живешь? Что для тебя эта Вена, со всеми этими итальянцами, готовыми вырвать твое сердце?

Вольфганг вздохнул.

– Я не знаю. Я люблю ее, здесь мой дом.

– Но нельзя же голодать, просто чтобы оставаться у себя дома! Подумай, друг, почему бы тебе не поехать в Англию? Поедем с нами! Ты же знаешь, с каким почетом там приняли твоих соотечественников. Вспомни Генделя или Кристиана Баха!

Вольфганг пристально посмотрел на него. Потянулся через стол и коснулся ладони приятеля.

– Ты вправду так думаешь? Считаешь, я мог бы получить в Англии должность?

– Я уверен, что это возможно. Стивен поможет. И Стораче. У них есть всемогущие друзья.

– Но с какой стати Стивену помогать мне? – медленно проговорил Вольфганг. – Он сам композитор.

– Потому что он англичанин, – внятно ответил Келли, – именно так англичане относятся к своим друзьям. Послушай, как считаешь, ты сможешь собраться к середине зимы?

Вольфганг почесал в затылке и сдвинул брови.

– Ты просто сбил меня с ног, Майкл, – сказал он. – Мне надо подумать. Я был бы рад поехать! Королева была добра ко мне, – добавил он с чувством. – когда я был маленьким мальчиком. Но ведь, – опомнился он, – теперь есть Констанция. Она …

– Знаю, – сказал Майкл. – Ей уже скоро, не так ли? К тому времени она оправится.

– Но… двое детей! – потрясенно выговорил Вольфганг.

– Но ведь их можно не брать с собой. Ты мог бы оставить их здесь, пока не устроишься. Можно оставить их с матерью жены. Почему бы нет?

– Ни за что! – решительно заявил Вольфганг. – Но я бы мог на крайний случай… Я мог бы попросить отца.

– Попробуй, – согласился Келли. – Посмотри, что можно сделать.

Констанция вскоре разрешилась вторым сыном, и, пока она приходила в себя, Вольфганг поведал ей свой план. Она согласилась, что это могло стать решением для всех их неурядиц. Она не станет возражать, если придется разлучиться с детьми! Нет, нет! В итоге Вольфганг написал отцу. Не взял бы он Карла и новорожденного Иоганна, вместе с их няней, пока Вольфганг не найдет себе места в Англии и не устроится там? Это могло бы означать самое замечательное счастье и всяческую удачу для них для всех! Вольфганг побежал на почту с письмом, и сердце его билось с волнением и надеждой. Потом они ждали ответа от отца и строили золотые замки в облаках. Вольфгангу даже в голову не могло прийти, что вопрос еще не решен.

– Начни-ка ты упаковывать вещи, Штанци, – говорил он, нервничая. – Нам ведь не хватит двух дней, ты же знаешь!

Итак, за неимением лучшего занятия, они изнуряли себя перетаскиванием картонных коробок, сортировкой мебели, складыванием, перетряхиванием, завязыванием веревками и лентами. И тут пришел ответ Леопольда. Поскольку Костанция его сожгла, его последующее письмо к Наннерли может служить лучшим отражением этого последнего его поступка по отношению к сыну.

«Я должен был сегодня ответить на письмо твоего брата, которое стоило мне больших трудов, так что мое письмо к тебе будет кратким. Ты сразу поймешь, что я вынужден был писать весьма решительно, когда я скажу тебе, что он предложил ни больше ни меньше как то, что я должен взять на себя заботу о двоих его детях, поскольку он желает совершить поездку через Германию и Англию и т. п. к середине поста. Я ответил ему, тем не менее, очень открыто и пообещал, что пришлю продолжение своего письма следующей почтой. Чудное предложение, ничего не скажешь! Они с легким сердцем отправятся в свои странствия, где, возможно, умрут или останутся навсегда – в этом случае я вынужден буду мчаться за ними вместе с детьми и тому подобное! – да еще с той оплатой, которую он мне передаст для детей и для их няни. Баста! Мой отказ носит окончательный характер – и поучительный, если только он сумеет извлечь толк из этого урока!»

Вольфганг дрожал так, словно его ударили. Он, с белым лицом, трясущимися губами молча смотрел на Констанцию. Он споткнулся в неприбранной комнате, ободрал голень о тяжелый ящик с вещами, упал в кресло. Внезапно он закрыл лицо ладонями и разразился громкими рыданиями. Подбежала Констанция и обняла его.

– Вольфи, дорогой, любимый! – бормотала она. – Не плачь! Ну, будет, будет, милый, не думай об этом письме. Забудь его, Вольфи!

Она отвернулась, кусая губы, и перед ее глазами пылали обжигающие слова. Ее ногти вонзались в ладони. Плечи Вольфганга тряслись. Она опустилась перед ним на колени и прижала его голову к груди.

– Не нужно, милый! – повторяла она дрожащим голосом. – Не думай о нем больше. Наверняка что-нибудь подвернется здесь. Наверняка император наградит тебя.

Они обнялись и осушили слезы друг друга.

Через месяц ребенок умер.

Реакцией на горчайшие переживания Вольфганга стало то, что он выразил себя, впервые за три года, в симфонии. В ней он излил ту необычайно серьезную, полную жизни силу, которая пронизывала три его последующие симфонии и достигала кульминации в последней, «олимпийской» симфонии № 41 «Юпитер». После жестокого удара со стороны Леопольда он ушел в себя, хотя и на время, но так, что ему вполне определенно хватило этого состояния, чтобы узнать, насколько одинокой бывает душа, когда она создает нечто бессмертное. Эта декабрьская симфония (К. 504), написанная им в одной из излюбленных его тональностей – ре мажор, не содержит ни трагического пафоса, как более поздняя соль минор, ни чистоты и прозрачности, как симфония ми-бемоль минор, ни интеллектуального величия, как «Юпитер». Но она отличается от беззаботного, восторженного течения мелодии, присущего его более ранним работам, и приводит его в новое пространство духовной силы и мысли. Таков Моцарт, он не мог писать музыку, которая не является совершенной мелодией в совершенной трактовке. Но он идет еще дальше. Она предвосхищающая. По причине, которая будет совершенно ясной, симфония № 38 будет названа Пражской, в отличие от более ранней горячо любимой «Хаффнеровской» в той же тональности.

Совсем скоро он приготовился сказать «прощайте» друзьям, которых он любил и благодаря которым интерес к их стране был столь велик: «Я, знаете ли, истинный англичанин!» Когда они собрались все вместе, он подарил Нэнси ноты, scena и rondo для сопрано и сольной партии для фортепиано (solo-piano obligato, К. 505). В качестве автографа он написал: «Для мадемуазель Стораче и меня». Нэнси прижала их к сердцу, потом повернулась и обняла за шею Вольфганга и нежно его поцеловала. Они подошли к клавиру, вместе с Келли, Стивеном, Томом Эттвудом, Готфридом и Констанцией, встали в кружок, и Нэнси спела «сцену». Затем Келли, украдкой глянув в несколько пар влажных от слез глаз, схватил бокал и высоко его поднял.

– За Нэнси, – воскликнул он, – и за Вольфганга! Viva, viva!

Боль от окончательного расставания с друзьями смягчили для Вольфганга несколько писем, полученных им из Праги. Похоже, «Фигаро» имел там бурный успех. Спектакль давали в Национальном театре почти ежедневно на протяжении последних шести месяцев, причем ни малейших признаков ослабления невиданного успеха у публики не наблюдалось. Вольфганг чувствовал себя ошеломленным. Да могло ли что-нибудь подобное случиться с ним или с одним из его творений?! Он продолжал читать. Письмо было от графа Иоганна Иосифа Туна, зятя его приятельницы, венской графини, и в нем сообщалось, что Прага без ума от Моцарта, так что каждый день кто-нибудь спрашивает, нельзя ли заполучить композитора к ним в гости. Если Вольфганг надумает приехать, ему обещают великолепный триумфальный прием. Еще один старый знакомый по былым зальцбургским годам, пианист Франц Душек, написал через несколько дней в том же духе и приложил петицию от музыкантов целого оркестра. Вольфганг протирал глаза и спрашивал себя, не сошел ли он с ума. Но после длительных размышлений он не нашел внятных причин, чтобы не поехать в Прагу, дабы насладиться всем тем, что восторженные пражане от души хотели ему предложить.

Национальный (Сословный) театр в Праге. Это единственный сохранившийся в первозданном виде театр, где выступал Моцарт.

Гравюра 1835 г.

В день, когда Нэнси и Стивен, их мать, а также Келли, Эттвуд и комнатная собачка уехали в Англию, Вольфганг вместе с Констанцией отправился в Прагу. Стоял январь, было холодно, дороги замело. Но Вольфганг, у которого путешествия были в крови и который никуда не выезжал из Вены больше трех лет, неожиданно стал другим. Его внезапно охватило неугомонное состояние души. Он подпрыгивал на сиденье у окна кареты и показывал Констанции холодные чернеющие холмы с белыми вершинами или вдруг погружался в легкую задумчивость, и тогда с его поджатых губ срывались едва слышные мелодии. Временами он сидел очень прямо, уставившись в пространство, и его бледное лицо тогда становилось красным. Констанция знала, что он сочиняет. Он вдруг начинал шарить в боковом кармашке на дверце кареты и вынимал оттуда клочок нотной бумаги, на которой царапал мелкие иероглифы.

«Он предпочитал держать под рукой клочки нотной бумаги для таких отрывочных заметок… все эти клочки, тщательно сохраненные в саквояже, были для него чем-то вроде дневника путешествий, вся эта процедура казалась ему чем-то священным, что вызывало у него сильное отвращение к любому вмешательству».

Когда Вольфганг уставал от сосредоточенности, он поворачивался к Констанции и начинал болтать на непонятном наречии, которым пользовались они одни.

– Ну, Шабла-Пумфа, – кричал он, – до чего чудесно ехать по дороге куда-то, не правда ли?

– Как ты назвал меня, Вольфи?

– Шабла-Пумфа. Хорошее имя, никак не хуже других!

– А как тогда будет зваться Готфрид? – поинтересовалась Констанция.

– Готфрид? Сейчас… Хиккити Хорки! Вот имя, которое подойдёт Готфриду.

– Тогда… мы должны придумать имя для каждого, если уж ты начал.

– Совершенно верно. Вон славный наш слуга сидит на козлах. Больше не будем звать его Иосифом. Отныне он… Сагаарадата!

– А ты сам теперь кто?

– О, это самое трудное. Я должен подумать. Ага! Пункититити – годится?

Либретто оперы «Свадьба Фигаро», изданное в Праге. 1786 г.

Теперь Констанция смеялась не переставая.

– Хоферу понравится, – проговорила она. Хофер – это зять, женатый на ее старшей сестре Йозефе.

– Хофер – хороший клоун, – согласился Вольфганг. – Тогда давай назовем его Роцка Пумпа. В этом есть что-то венгерское. Как?

– А этот глупый пустобрех Штадлер? – продолжал Вольфганг. – Я буду звать его Нотшибикишиби. Восторг! Принимаюсь за музыкантов, дадим мадам Кваленбер имя Рунцифунци, а Рамло – Руримири. Ну как, закончим на сегодня?

– Нет, – возразила Констанция. – Еще нет. Ты забыл Соукерля (Соукерль – это их пес).

– Сто чертей! – воскликнул Вольфганг. – И вправду – забыл! Что ж, пусть его имя будет Шоманнтски! Засим я закончил дело и жду теперь награды за свои старания, – подытожил он и придвинулся к ней на сиденье, чтобы обнять покрепче.

Граф Тун радушно принял их. Остановиться они должны были у него в доме, где он отвел им отдельные покои, Вольфгангу – с прекрасным фортепиано. Вольфганг с тревогой поинтересовался, правда ли, что «Фигаро» так понравился публике.

– Подождите, пока не выйдете на улицу, – отвечал, улыбаясь, граф. – Вы все увидите.

«Сразу же по приезде (в четверг 11-го, в полдень) нам пришлось изрядно повозиться с воланами и куафюрами, чтобы успеть в 1 час к столу. После обеда старый граф Тун попотчевал нас музыкой, которую около полутора часов исполняли его собственные люди».

Такова была традиция в благородных домах Богемии, где ни одного слугу, даже конюха, не принимали на работу, если он не владел прилично каким-нибудь музыкальным инструментом. В каждом знатном доме имелся свой оркестр, обычно состоявший из всех слуг, которые во время выступлений были одеты в фамильные ливреи хозяев. «Этим истинным удовольствием я могу наслаждаться целыми днями!» – продолжал Вольфганг описывать свой визит в письме к Готфриду Жакену. Был пик сезона, когда вся знать империи, происходившая из Богемии, находилась в своих городских дворцах в Праге. «В 6 часов мы с графом Каналем поехали на так называемый Брайтфельдский бал, где обыкновенно собирается весь цвет пражских красавиц. Вот это пришлось бы вам по вкусу, друг мой! Я имею в виду, что вы волочились бы там за всеми красивыми девицами и женщинами. Вы думаете, я за ними бегал? Да нет, еле ковылял! Я не танцевал и не заигрывал. Первого не делал потому, что слишком устал, а второго – из врожденной неотесанности. Зато я, преисполненный удовольствия, наблюдал, как все эти люди самозабвенно скачут под музыку моего “Фигаро”, превращенную сплошь в контрдансы и немецкие танцы. Ибо здесь ни о чем другом не говорят, кроме как о “Фигаро”; все наигрывают, напевают и насвистывают только “Фигаро”, в театр ходят слушать только “Фигаро” – Фигаро здесь, Фигаро там – разумеется, это большая честь для меня».

Истинная причина воздержания Вольфганга от танцев и флирта – радостное осознание ошеломляющего успеха его оперы. В своем красном кафтане с любимыми пуговицами, украшенными драгоценными камнями, с игольчатым кружевом, серебряными пряжками, подпудренными волосами он стоял в сторонке, тонкий и элегантный, хотя и бледный, с тяжелыми веками и таким худым лицом, что уже заслужил недавний эпитет «enormbenast», намек на крупный нос на маленьком личике. Но когда веселые пражские щеголи потащили его знакомиться с очаровательными красавицами, которые отвернулись от своих красавцев, чтобы рассыпаться в любезностях и в восторге щебетать с ним о его «Фигаро», черты его лица разгладились, он раскраснелся, стал трогательно улыбаться, раскланиваться, повторяя слова благодарности за все полученные комплименты. Он целовал дамам ручки с очаровательной легкостью, чем завоевал их сердца. Сначала Вольфганг с трудом осознавал, до какой степени его «Фигаро» стал всеобщей страстью. Вскоре он обнаружил, что его музыкальные темы обработали во всех мыслимых формах: для фортепиано соло и для дуэтов, превратив их в серенады для духовых, струнные квартеты и квинтеты, танцы. Уличные мальчишки насвистывали эти мелодии, нищие играли их на ступеньках трактиров. А поскольку в то веселое время авторских прав не существовало, Вольфганг за весь свой триумф не получил ни гроша.

Человеком, который больше всех задолжал Моцарту, был Бондини, директор Пражского оперного театра, бывший перед постановкой «Фигаро» итальянской труппой на грани банкротства. Но, как только театр оказался полон зрителей, он сделался своеобразным благодетелем города, а Вольфганга он в свою очередь считал своим ангелом-хранителем. Если графы Тун и Каналь вместе с друзьями-макаронниками возили Вольфганга по фешенебельным домам, то Бондини едва ли не силой тащил его в объятья музыкальной общественности. Йозеф Штробах, дирижер оркестра, в своих похвалах «Фигаро» настолько брал через край, что Вольфганг стал возражать.

– Но я говорю правду, – настаивал Штробах, – оркестранты так очарованы партитурой, что каждый из них охотно сыграет всю оперу снова, как только закончится спектакль!

Вольфганг усмехнулся и уткнулся носом в кружку «пильзнера». Вскоре стало очевидно, что он не сможет находиться в Праге, не появляясь на публике, настолько велик был шум, связанный с его приездом. Он предвидел концерты и захватил с собой ноты.

Первый концерт, состоявшийся в оперном театре, стал премьерой Пражской симфонии (К. 504). Её приняли с восторгом. Далее были фортепианные концерты, и наконец, Вольфганг остался на сцене наедине с клавиром. Он исполнил фантазию с импровизациями, после чего публика разразилась настоящим торнадо криков, которые не умолкали, пока Вольфганг не вышел на сцену в третий раз. После того как он сел перед инструментом и весь зал затаил дыхание, ожидая первой ноты, какой-то голос внезапно выкрикнул:

– Из “Фигаро! ”

Зал поддержал единодушным воплем. Вольфганг поклонился и начал играть Non piu andrai, мелодию, которую он использовал как тему для двенадцати блестящих и весьма сложных импровизированных вариаций. Вечер завершился фурором неописуемого энтузиазма. В ближайшую среду впервые со дня приезда Вольфганга был дан спектакль «Фигаро». Он говорил Готфриду:

– Я это услышу… если не оглохну и не ослепну к тому времени!

Автограф-партитура страницы из симфонии № 38 ре мажор

(Пражской симфонии) Моцарта. 1787 г.

Конечно, ему пришлось дирижировать, а энтузиазм был неимоверный, и когда он, задыхаясь и вытирая пот со лба, трепеща от избытка чувств и волнения, оказался в объятьях Бондини, он под финальный занавес произнес:

– Ваши богемцы так хорошо меня понимают, что мне придется для них написать их собственную оперу.

Бондини в ответ воскликнул:

– Напишете? Три тысячи раз «за»! Да благословит вас Бог, Моцарт! Да здравствует маэстро!

Тогда же, не сходя с места, они подписали контракт. Вольфганг должен был выбрать сюжет, заказать либретто, сочинить партитуру, и все это должно быть готово к следующему сезону. Цена – 100 дукатов. Бондини был без ума от радости.

– Это меня спасет! – ликовал он. – Вы спасли мне жизнь, а теперь вы дарите мне состояние!

Вольфганг и не сомневался в этом. Он даже не подумал о собственном состоянии – стал воспринимать подобные мысли как некую химеру. Но он в самом деле влюбился в Прагу! Месяц он провел в крайне безответственном веселье. Балы следовали за балами, и Вольфганг сочинял танцевальную музыку всякий раз, когда его об этом просили. И теперь, не слишком утомленный и не чересчур застенчивый, он танцевал от всего сердца – и в самом деле влюбился.

Констанция? Именно тогда она доказала, что она ему жена. Она казалась даже моложе в своем детском восторге и любви к удовольствиям, чем он. В душе она была кокеткой. Ей нравился флирт. Прага была полна охотников до мелких проказ. В сверкающих черных глазах Констанции был призыв, как и в ее довольном смехе. Её существование дома было далеко не вечным праздником: круговорот беременностей, родов, домашних хлопот и долгов, и все это шло вразрез с ее непостоянным вкусами. Здесь же она была в странном, веселом городе, и она прекрасно себя чувствовала и выглядела наилучшим образом, привлекая к себе внимание в качестве жены «городского льва». Она ела и пила, совсем не задумываясь о том, кто будет за это платить. Все ее заботы остались позади, и оставалась одна лишь свобода наслаждаться жизнью. К чему мучить Вольфганга? Она не была собственницей и никогда не преследовала его с цепью в одной руке и молитвенником в другой. Она принимала его чрезвычайно демонстративные ласки, отдавая ему в ответ почти такое же тепло. Были моменты, когда она протестовала против его чрезмерно развязных манер, что было отчасти его зальцбургским наследием, включая привычку говорить самые шокирующие вещи любой женщине, которая ему нравилась. Но в эти необыкновенные каникулы поведение Констанции являло собой образец такта и доброго чувства юмора. Если бы и Вольфганг обращался с ней небрежно, игнорировал ее, оставлял одну – штопать его сорочки, а сам он выделывал бы пируэты и шептал что-то розовым ушкам в оранжереях, она могла превратиться в мегеру. Но Вольфганг был слишком добр, слишком привязчив, слишком умен, чтобы вытворять подобные глупости. Он убеждался, что Констанция хорошо проводит время (хотя он так же мягко проповедовал о женском достоинстве и добродетели), и он все-таки пожинал плоды того, что сделался городской сенсацией. Была ли то гранд-дама, которая ласково снизошла к маленькому композитору, чтобы наградить его по заслугам, или оперная дива, которая смотрела снизу вверх на великого человека и выразила ему свое восхищение вместе со всеми возможными милостями, мы никогда не узнаем. Нам известно только то, что Вольфганг возымел обыкновение возвращаться во дворец графа Туна на рассвете, когда острые шпили Праги выступали из зимнего ночного мрака.

Он проскальзывал вверх по лестнице в спальню Констанции. Там он стаскивал парадные одежды и аккуратно их складывал. Потом, когда он, удобно устраивая свое небольшое тельце на кровати рядом с женой, стараясь не разбудить ее, она открывала один черный глаз и всматривалась в мужа:

– Вольфи!

– Штанци!

– Вольфи, ты ужасный субъект, где ты был?

– Ах, Штанци!

Он краснел и маленькой белой рукой закрывал глаза. Потом медленно переворачивался и зарывал лицо в подушку около жениного уха.

– Вольфи! – произносила Констанция не спеша, грозя пальцем. – У тебя очень, очень больная совесть!

Он обхватывал ее одной рукой и приживался ближе. Он приникал губами к ее уху.

– Я виноват, Штанерль. Я вёл себя очень, очень плохо. Я злой, бессовестный человек. Брани меня, Штанци-Марини. Пожалуйста, брани своего Вольфи так, чтобы ему было ужасно стыдно!

Констанция удерживала его на расстоянии вытянутой руки и долгим взглядом всматривалась в его худое маленькое личико, в большие затуманенные глаза, дрожащие губы.

– Пожалуйста! – его губы сжимались. – Прошу, Штанци!

Она крепко обхватывала его обеими руками и притянула его голову к своей груди.

– Он был такой славный, – говорила она сестре Софии. – На него невозможно было сердиться.