Вольфганг тут же начал делать наброски. Лоренцо должен был заканчивать «Добродушного ворчуна», после чего приступал к другому сюжету оперы – для Мартини. Испанец, обессмертивший себя одним чудесным романсом, «Plaisir d'amour» («Радость любви»), сообразил, что у Лоренцо есть другой композитор на примете. Да Понте вспоминал: «С очевидным благородством и из-за своего уважения к Моцарту он согласился, чтобы я отложил работу над его оперой, пока не будет закончено либретто для “Фигаро”». Если Лоренцо и не преувеличивал великодушия Мартини, это, тем не менее, редкий случай в жизни Вольфганга.

Между тем начиналась зима. Вольфганг хотел закончить «Фигаро» (К. 492) до начала поста, потому что знал, насколько будет занят, как обычно, концертами, уроками и сочинениями. В начале января, к своему удивлению, он узнал, что имеет поручение от императора. В Вену с визитом прибывал генерал-губернатор Нидерландов, и Иосиф принимал его в Шёнбрунне. Решено было дать несколько небольших опер в Оранжерее и, совсем неожиданно, включить презираемую немецкую оперную труппу в праздничную программу. Этому, возможно, придавалось политическое значение: император немцев усматривал политические, если не художественные причины в том, чтобы признать факт существования труппы. Поручение Вольфганга состояло в том, чтобы сочинить короткий музыкальный фарс, для которого его друг Штефани написал либретто («Импресарио») (К. 486). В нем показаны мытарства управляющего провинциальным театром в Зальцбурге, собирающего труппу для нового оперного театра. Пьеса была пустяковая и не могла поднять Вольфганга как оперного композитора в глазах Иосифа. Но увертюра получилась блистательной и радует слух по сей день.

Продолжали возникать и другие мелкие препятствия в работе над «Фигаро»: две драматические сцены и два фортепианных концерта (К. 488 и 491), которые Вольфганг написал для себя, причем второй, в до миноре, – с жесткой, странной, почти брутальной ноткой тревоги. Более того, после полутора лет относительного покоя лицо Констанции по утрам приобрело зеленоватый оттенок, и вскоре она шепнула мужу на ушко, что к октябрю он может ждать очередного младенца. Вольфганг побледнел. Но быстро взял себя в руки, ибо так себя вести не пристало добропорядочному супругу, и он отправился в собор Святого Стефана на мессу вместе с Констанцией. Они молились за себя, за Карла, за нового ребенка и за то, чтобы Господь благословил «Фигаро». Поскольку теперь стало окончательно ясно, что за него Вольфганг обязан получить деньги.

Лоренцо передал «Ворчуна» в театр для постановки и набросился на «Фигаро». Вольфгангу хранить эту затею в тайне больше было невмоготу. Так или иначе, это просочилось наружу – собственный энтузиазм Вольфганга был неудержим, и все его близкие друзья ликовали, когда вокальные номера, один лучше другого, появлялись на письменном столе композитора. Лоренцо был весьма доволен собственной работой. «Несомненно, то был всего лишь перевод из Бомарше, но в нем имелось несколько отменных строф, да, мой друг! И несколько восхитительных песен. Были, к примеру, две очаровательные строчки:

Тут Лоренцо, кажется, проявил большую скромность, ибо на самом деле он достиг подлинного мастерства в построении либретто. Принципы комической оперы, с ее чередой сольных арий, дуэтов, терцетов и других номеров, образующих единство; необходимость максимального сокращения кусков речитатива, который движет действие; радикальные изменения, которые необходимо было внести в музыкальный размер и актерскую игру, были осознаны им с удивительной ясностью. «Фигаро» как опера. Опера «Фигаро», конечно, не прокладывает столь очевидно путь сквозь целый лабиринт персонажей, отцов, детей, невест, супругов и возлюбленных и сквозь судебные тонкости, в отличие от «Фигаро» – пьесы, но само неизбежное в опере затягивание действия усиливает её темп и выразительность. Выброшенная сцена суда не могла быть дополнением к «Фигаро», так как Лоренцо ее переделал. Да Понте и в самом деле был первоклассным театральным драматургом, так сказать, милостью Божьей, поскольку у него фактически никакого опыта в этом деле не было. Его строчки отличались ярким вспыхивающим блеском, который выхватывал темы из воображения Вольфганга, словно удары кресала. Так персонажи «Фигаро» (как впоследствии «Дон-Жуана») в музыке выходили совершенно живыми и были, вероятно, первыми персонажами, которые возникли в этих условиях. Композитор и либреттист объединились в единое целое, равного которому прежде еще не бывало.

«Как только я писал слова, Моцарт перекладывал их на музыку». Это значит, что каждый день (или через день) Лоренцо, топая по ступеням, приходил к Моцарту и еще на лестнице кричал:

– Вольфганг! Иди-ка посмотри, что я тебе принес! Добрый день, сеньора Констанца! Как дела?

«Безумный день, или Женитьба Фигаро» – комедия французского драматурга Бомарше (1778]). Вторая часть трилогии о Фигаро послужила основой для либретто Да Понте оперы Моцарта 1786 г.

Вольфганг не мог держать своих друзей на расстоянии, даже если бы и хотел. Вскоре его дом превратился в подобие клуба, куда почти ежедневно наведывался Келли, который приводил Стивена или Нэнси, или Эттвуда, или каких-то еще поклонников, жаждавших послушать только что написанные арии. Жакен был до того очарован, что его с трудом отрывали от стула возле клавира. Кто-то вечно выбегал за бутылкой вина или рома для пунша. Кто-то всегда пел или играл, а если было некому, из угла силой вытаскивали бедного маленького Ганса Гуммеля. Констанция была спокойна и покладиста. Однажды вечером забежал Келли и обнаружил Вольфганга в его привычной позе: облокотившись о конторку, тонкие ноги скрещены, локти упираются в стол с двух сторон от рукописи, косичка расплелась.

– А! Келли! – вскричал он, подняв глаза и светясь от радости. – Я только что завершил небольшой дуэт для моей оперы, послушай!

Он сел за клавир, Келли встал рядом. Он вспоминал: «Мы запели. Я был в восторге, и музыкальный мир воздаст мне должное за мои чувства, если я назову дуэт – “Crudel! Perché finora farmi languir così?[41]”. Такого лакомства еще никогда не было создано человеком». Келли был настолько очарован оперой, что, когда началась борьба за его признание, бросил весь свой авторитет – а он у него был весомым – на сторону «Фигаро». Сальери и Ригини имели каждый по готовой опере, и Вольфганг знал, что борьба за решение в пользу одной из них обещает быть беспощадной. «Было много соперничества, и каждый рвался к постановке. Козни подстраивались Оперной компанией, придворные влияния и интриги всякого рода шли в ход. Моцарт был как порох и поклялся, что бросит партитуру своей оперы в огонь, если ее не поставят первой».

– Я не шучу, – сказал он Лоренцо. – Мое сердце до такой степени захвачено этой вещью, что я скорее уничтожу ее, чем позволю этим гадам задушить ее в момент рождения.

Но Лоренцо делал свое дело. Он, «не говоря ни слова», пошел предложить «Фигаро» императору.

– Что? – сказал Иосиф. – Разве вы не знаете, что Моцарт, хотя он и чудо в инструментальной музыке, написал только одну оперу, причём ничем особо не примечательную?

– Да, ваше величество, – тихо ответил я, – однако без снисходительности вашего величества я бы написал всего одну драму в Вене.

– Весьма возможно, – отвечал он, – но эту «Женитьбу Фигаро» я запретил использовать немецкой труппе!

Лоренцо пояснил, как он «убрал или пропустил все нежелательные сцены и всё, что может оскорбить вкус во время спектакля, на котором мог присутствовать Его Величество.

– А музыка, могу добавить, насколько могу судить, кажется мне изумительно красивой.

– Хорошо! Если так, я положусь на ваш хороший вкус в музыке и вашу мудрость в нравственности.

Лоренцо усмехнулся и вскинул голову. Иосиф помахал рукой.

– Шлите партитуру переписчику!

Лоренцо, пятясь вышел из аудиенц-зала, развернулся, нахлобучил шляпу, сбежал с парадной лестницы и выскочил на улицу. Он бегом добежал до Шуленштрассе и ворвался в комнату Вольфганга, который тихо работал за конторкой.

– Вольфганг! – выдохнул он, вытирая раскрасневшееся лицо. – Дело сделано! Я это сделал!

– Что… сделал? – спросил Вольфганг с трясущейся челюстью.

– Опера! «Фигаро»! Он приказал … чтобы её…

И в тот же миг раздался громкий стук в дверь.

– Кто там?» – спросил Вольфганг.

– Откройте именем Его Императорского Величества!

Вольфганг переглянулся с Лоренцо и пошел к двери. Придворный паж, страшно запыхавшийся, протянул ему бумагу с монаршей печатью. Он ждал, пока Вольфганг сломает печать и прочтет.

– Передайте, – сказал Вольфганг посыльному, – что я сейчас же явлюсь.

Он закрыл дверь и повернулся к Лоренцо. Внезапно тот бросился вперед и обхватил Вольфганга руками. Они принялись танцевать по комнате, все быстрей и быстрей. Пели в унисон, потом – на два голоса: хор Non più andrai, farfallone[42].

Бац! Они налетели на дверь, как раз когда в нее вошла Констанция. Она схватилась рукой за горло.

– Вольфи! Что случилось? Ты сошел с ума?

Вольфганг отпустил Лоренцо и обнял Констанцию.

– Штанци, Штанци, пойди-ка приготовь мой придворный костюм и новые серебряные пряжки, игольчатое кружево!

– Зачем? Куда ты идешь?

– Во дворец! – Вольфганг кричал, натягивая костюм. – Относить «Фигаро» императору.

Несмотря на то что Иосиф распорядился переписать ноты и начать репетиции немедленно, интриги не прекращались. Большинство певцов, привезенных из Италии, были, безусловно, на стороне Сальери. Поэт Касти был бы рад вырвать Лоренцо сердце, Розенберг не остановился бы ни перед чем в своих попытках помешать постановке. Некий Бусани, обычный закулисный зевака, услышал, что в «Свадьба Фигаро» будет балет. Он побежал к графу Розенбергу и нашептал ему, что «синьор поэт вставил в свою оперу балет!» Розенберг послал за Лоренцо и устроил скандал.

«– Синьор поэт, вероятно, не знает, что император запрещает танцевать в театре?

– Нет, я не знал, ваше превосходительство.

– В таком случае, я говорю это сейчас.

– Да, ваше превосходительство.

– И скажу вам впредь, Signor Poeta, что вам придется эти сцены убрать!

– Да, ваше превосходительство.

В его обращении signor poeta была своя многозначительная интонация, которая придавала ему особый смысл – «синьор болван», но и мои ответы: «Да, ваше превосходительство, «Нет, ваше превосходительство» также не лишены были подтекста».

В итоге Розенберг тут же предал огню две страницы рукописи, содержавшие указания артистам балета. Лоренцо пришел в ярость – и побежал прямиком к Вольфгангу.

– Злодей! – негодовал тот. – Что же нам теперь делать? – Он возмущенно размахивал руками, меряя комнату шагами.

– Я поколочу этого гнусного Бусани! Нет, не то. Я сам схожу к императору. Нет, не пойду. Gott verdammt, я сожгу партитуру, – кричал он, размахивая листками.

Лоренцо отобрал листы у него.

– Не нужно, малыш. Отдай их мне!

Наступил день генеральной репетиции в костюмах. Лоренцо не отступил перед остальными итальянцами. Одним движением руки он вернул в спектакль балетные сцены, утер нос Касти и Розенбергу и еще больше укрепил собственные позиции в глазах императора Иосифа. У Вольфганга тоже были сторонники среди участников постановки: Келли, исполнявший две роли – заикающегося судьи и Дона Базилио, и Нэнси Стораче в роли Сюзанны. Разумеется, Вольфганг, когда создавал эту партию, думал о ней, со всей ее утонченностью, манящей прелестью и нежностью. Он проводит ее через все оттенки кокетства и интриг, делает ее ласковой кошечкой в сценах с Марселиной и, наконец, дает ей Deh vieni non tardar («Приди, мой милый друг»), арию, повсеместно признанную лучшей свадебной песнью невесты. Для графини Розины, все еще молодой и влюбленной, но огорченной и уязвленной бесстыдным поведением Альмавивы, он написал две самые трогательные арии среди целой сокровищницы вокальной музыки – Porgi amor и Dove sono, с похожей темой Agnus Dei из его Коронационной мессы семилетней давности. И хотя на них посягнуло каждое так называемое сопрано последних полутора столетий, никому не удалось превратить две бессмертные арии Керубино (Non so più cosa son и Voi che sapete) в банальность, причем последняя, вероятно, – самая узнаваемая из сотен написанных Вольфгангом песен. Сама опера «Женитьба Фигаро» была особо любима Вольфгангом. Великий бас-буфф Бенуччи справился со своей ролью настолько великолепно, что Моцарт был покорен. Келли вспоминаел: «На первой репетиции труппы Моцарт, показывая оркестру ритм музыки, был на сцене в малиновой накидке и в треуголке с золотым галуном. Песенку Фигаро Non più andrai Бенуччи исполнил с большим оживлением и силой в голосе. Я стоял недалеко от Моцарта и слышал, как он вполголоса повторял: “Браво, браво, Бенуччи! ” А когда Бенуччи в конце арии запел: “Победитель – Керубино, собирайся, слава ждет”, во всю мощь своих легких, эффект был просто электрический, причем все исполнители, стоявшие на сцене и сидевшие в оркестре, охваченные единым чувством восторга, воскликнули: “Браво, браво, маэстро! Да здравствует великий Моцарт! ” Оркестранты, казалось, никогда не перестанут стучать смычками по пультам. Маленький человечек ответил повторным поклоном на благодарность за искренние знаки внимания и восторженные аплодисменты, которыми его наградили».

Старый Бургтеатр в Вене, где проходила премьера «Свадьбы Фигаро».

Гравюра начала XIX в.

Подобное выражение восторга на репетиции стало откровением для Вольфганга, и он пришел домой, трепеща от волнения. Премьера состоялась 1 мая. Еще до начала первого акта стало ясно, что интриги продолжаются. Половина труппы нарочно путали свой текст, забывали строки, пели фальшиво. Вольфганга бросило в холод. Руки его были влажными от пота. Констанция, наблюдавшая за ним из зала, побледнела от обиды за него. Как только занавес после первого действия упал, Вольфганг бросился к императорской ложе. Его состояние было настолько очевидно, лицо исказилось настолько болезненно, что Иосиф, подав ему руку для поцелуя, сжал пальцы Вольфганга и повернулся к графу Розенбергу, бывшему виновником всех этих безобразий в своих попытках отомстить Лоренцо. Одного взгляда на графское лицо оказалось достаточно.

– Подите-ка и скажите этим певцам, – приказал Иосиф тоном, наводящим ужас, – чтобы они немедленно прекратили свои предательские действия и спели оперу, как подобает, иначе все они сегодня же получат отставку!

Театральная афиша оперы «Свадьба Фигаро». 1786 г.

Розенберг, пятясь, вышел из ложи и выскользнул из зрительного зала. Занавес открылся – начинался великолепный второй акт. Вольфганг и Лоренцо одержали в итоге победу. Слаженные номера снискали бурные аплодисменты. Одним из фаворитов самого Вольфганга был секстет второго акта, в котором одна тема сменяет другую, создавая невыразимо прекрасное переплетение мелодий. Индивидуальные образы с их характерными особенностями настолько ясны, настолько идеально выдержаны, что любые шесть певцов могут исполнить это произведение и произвести истинное и совершенное впечатление. Знаменитый дуэт с письмом графини и Сюзанны также вызвал овацию. «Crudel! Perchè», как и предсказывал Келли, радовал слух. Вольфганг имел удовольствие лицезреть, как воплотилась его самая заветная творческая мечта – его убеждение, что отныне он может видеть в актерах не исполнителей партий, но характеры. Он это сделал, конечно же, на чистом вдохновении и на таланте, но, если свести все дело к техническим приемам, секрет в том, что он чувствует весомость любого «случайного» действия и ситуации, вкладывая это ощущение в аккомпанемент, как правило, препоручая его струнному квартету, иногда деревянным духовым. Характеристики ситуаций, реальных или эмоциональных, выражаются инструментами, личные переживания героев – пением. Так в замечательном речитативе, который предшествует Dove sono[43], неутоленная тоска женщины по неверному мужу, жалобные вздохи страсти отданы скрипкам. Сама же она чересчур полна достоинства, чтобы высказывать подобные чувства открыто, через текст.

Дуэт Марселины и Сюзанны «Via resti servita», когда те, словно сцепившиеся кошки, готовы выцарапать друг другу глаза, их истинная ярость выражается струнными. Сами женщины ограничиваются учтиво-недоброжелательным диалогом. В «Sull'aria», дуэте (дуэттино) с письмом, постоянное движение пишущего пера имитируется скрипками, тогда как графиня и ее горничная обсуждают, что будет в письме. А в том месте, где Бенуччи так отличился, призывая бедного маленького Керубино к воинской славе, оркестр дополняет военную тему взволнованным, бравурным и в то же время веселым маршем. Видимо, в своей интерпретации иронии Вольфганг затронул возможности песен глубже, нежели кто-либо еще до него. Взять милое кокетство Сюзанны или Церлины, или широкую и грубую сатиру Фигаро, Лепорелло, Дон Жуана – человеческой природе со всей ее изворотливостью не слишком удавалось укрыться от его взгляда. Настолько целостными оказываются его характеристики, причем не только в том смысле, который вкладывает в образ исполнитель, что один и тот же певец мог быть Фигаро сегодня, и Альмавивой завтра, и выглядеть при этом как два разных человека.

Силуэтные портреты певцов – участников премьеры оперы «Свадба Фигаро»: Франческо Бенуччи (Фигаро) и Анны Стораче (Сюзанна). Работа Иеронима Лошенколя. 1786–1787 гг.

Как только певцы начали петь как надо, они заслужили славу. Несмотря на скверные характеры, в целом это была исключительно хорошая труппа. Келли, достаточно поживший на свете, чтобы судить, никогда не встречал в опере более сильного состава. «По завершении оперы думал, что публика никогда не перестанет аплодировать и вызывать Моцарта; почти каждый номер повторяли на бис, что удлинило спектакль почти вдвое, это побудило императора издать приказ на втором представлении о том, что ни один музыкальный фрагмент не должен исполняться на бис. Прежде никогда не было такого полного триумфа, как триумф Моцарта и его “Свадьбы Фигаро”, чему свидетельство – многочисленные переполненные залы… Я никогда не забуду его маленькую оживленную физиономию, озаренную тогда светом его гения; описать это невозможно, как нельзя красками изобразить солнечный луч».

«Полный триумф» вовсе не был чрезмерным. Вольфганг получил 50 гульденов за партитуру и ни единого гроша сверх этой суммы. Опера весной исполнялась несколько раз для «переполненных залов». Но никто – исключая Гайдна, Лоренцо, Майкла Келли и одного-двух безымянных слушателей – и, разумеется, самого Вольфганга, не знал, что «Фигаро» – это бессмертная классика. Другие композиторы тоже написали свои сочинения. Иосиф, изрядный знаток музыки, аплодировал и кричал «Браво, Моцарт!» во время спектаклей, но, если он и подозревал о достоинствах оперы и ее автора, он никогда прилюдно об этом не говорил. Снова Вольфганг не дождался назначения. После «Фигаро» он оставался тем же, чем и был. В горячке написания оперы он упустил из виду много разных дел – учеников, партнеров по устройству концертов. Чистым результатом можно считать свободу общения с императорои, несколько кивков со стороны хорошего общества да еще – истощение всех сил после написания шедевра кровью сердца. И это вылилась в серьезную болезнь спустя год.