Осенью того же года Вольфганг был безумно занят домашними делами. Он ждал разрешения от бремени Констанции в первые дни октября, но уже 21 сентября она родила второго ребенка, Карла. И вновь им пришлось позвать Цецилию Вебер, самую назойливую тещу, которая пришла, чтобы брать на себя ответственность, носить ключи, отдавать приказы и заставлять кухарку бунтовать. С ней пришла и одна из дочерей, Зофи. Сжав обеими руками кружащуюся голову, Вольфганг сбежал вниз по лестнице и попросил домовладельца Иоганна фон Траттнера стать крестным отцом младенцу. Потом он помчался дальше, чтобы искать ребенку кормилицу, а жене – горничную, которая заменила бы нерадивую Лизерль из Зальцбурга. Каждый раз, когда малыш засыпал в присутствии хмурых женщин, которые с поджатыми губами ходили на цыпочках, Келли или Стивен Стораче, или Жакен, громко топая, взбегали вверх по лестнице, чтобы поиграть в бильярд. И тогда из приоткрытой двери возникало широкое лицо Цецилии, и она шипела «т-с-с», но не успевала предотвратить детский плач из колыбельки. Повитуха требовала свои деньги, аптекарь торопил со своими. Вольфгангу казалось, что счета, выставленные мясником и булочником, достаточно велики, чтобы накормить полк. Проведя лето с ленцой, теперь он должен был наверстывать, чтобы расплатиться со всеми. Но как? Ага! Танцы всегда сулили быстрый доход. Он немедленно присел в уголке и стал быстро переворачивать страницы нотной тетради: «Пять менуэтов», «Шесть контрдансов», «Два менуэта с контрдансом» (К. 461–463). Он быстро продал их за наличные и уже спешил домой с намерением оплатить все счета. Но, войдя в тесные комнаты, остановился: женщины сновали туда-сюда (откуда взялись они, эти женщины, кстати?) В кухне гремят сковороды, суповая тарелка на клавире, детские пеленки – на лучшем кресле. Он вздохнул и сунул руку в карман, наткнувшись на набитый кошелек. Прекрасная мысль! Почему бы не переехать, сию же минуту, в новое хорошее жилище, в какую-нибудь комнату, свободную от всех этих женщин и грязных тарелок! Он вбежал в спальню.

– Штанци, – произнес он, присев на краешек кровати и обняв свою бледную женушку. – Скажи, дорогая, ты хорошо себя чувствуешь, чтобы ехать?

– Что-что? Ах, Вольфганг! – она закрыла глаза и вздохнула.

– Но, Штанци, чтобы ехать в славный, чистый дом с просторными комнатами и…

– Ты опять, Вольфи? – она стянула на груди концы шали. – Нет! Не надо!

Он наклонился к ней и принялся целовать лицо и шею, щекотал подбородок, ласково покусывал мочку уха.

– Не сбивай меня, Штанци. И не ворчи на своего Вольфи!

Он перецеловал каждый пальчик у нее на руках. Она открыла свои черные глаза и нервно засмеялась.

– Ты уже хорошо себя чувствуешь, милая? Хочешь, я пойду и поищу чудный домик для маленькой женушки и большого сыночка? Скажи «да», любимая! Вот и умница! Я знал, что ты согласишься.

Он схватил треуголку и снова выбежал из дома. Новую квартиру искал со знанием дела, и вскоре нашел то, что искал: напротив Штефансплац на Шулерштрассе, 846 (сейчас это дом № 8). Свободного места столько, сколько ему надо, в первом этаже, так что Констанции будет удобно, арендная плата – 460 гульденов в год. Великолепно!

– Мы будем здесь на следующей неделе, – сказал он новому квартирному хозяину, когда уплатил первый взнос. – Проследите, чтобы комнаты были готовы к нашему переезду.

Они торжественно въехали, и Вольфганг был так доволен собой, что написал фортепианный концерт си-бемоль (К. 456), такой же бодрый, как и его тогдашнее настроение. Затем он немного угомонился и пять дней спустя, в серьезном ключе, как настоявший отец семейства, написал ставшую знаменитой Сонату до минор (К. 457). Он посвятил ее своей ученице, фрау Терезе фон Тарттнер, возможно, в качестве утешения за то, что выехал с квартиры ее мужа на улице Грабен. В следующем году он написал до-минорную (К. 457) великолепнейшую и величайшую фантазию, и послал ее с тем, чтобы ее исполняли вместе с сонатой, что с тех пор и делается. Траттнеры остались близкими друзьями, тем более что они стали крестными всех детей Вольфганга; Йоганн крестил мальчиков, а Тереза – девочек.

Вольфганг явно выбрал новый дом более мудро, чем все предыдущие, и проживал он в нем дольше всего. Как только Констанция окрепла, она принялась за домашнее хозяйство с таким рвением, какого не показывала ни раньше, ни после. Возобновились воскресение утренние квартеты, которые замерли было с рождением Карла и переездом, и Вольфганг стал строить серьезные планы на зиму, требовавшие сил: масштабные клавирные концерты и соответствующее количество новой музыки для исполнения на этих концертах. Кроме того, он очень хотел закончить цикл из шести квартетов для «папы» – Гайдна. Девятого ноября он закончил и внес в свой каталог четвертый из цикла, любимый си-бемоль мажор «Охота» (К. 458).

К концу года Леопольд ответил на постоянные приглашения сына и обещал приехать в Вену с визитом в начале февраля. Вольфганг отреагировал, как маленький мальчик. Он бросился заканчивать всю запланированную работу, чтобы у него было много новых сочинений, которыми он сможет доказать отцу, что он трудолюбив и серьезен. Список его абонентов к предстоящим концертам в пост был длиннее, чем когда-либо, а календарь с приглашениями выступить в аристократических домах был заполнен до отказа. Но наличных денег, как водится, не хватало. Повитуха, лавочники и ломовой извозчик требовали своего и угрожали. Двадцатого ноября Вольфганг взял денег в долг, не размышляя, будучи уверенным, что за зиму расплатится с долгами и поостережется в будущем делать новые.

Но он не был совершенно доволен. Было тяжело сидеть и наблюдать, как публика принимает посредственные оперы, которые писали для придворного театра Сальери и Мартини. «Похищение» Моцарта иногда ставят на оперных подмостках, но он отдавал себе отчет, насколько слабее оно тех опер, которые он мог бы создать, будь у него шанс. Паизиелло появился в Вене, возвращаясь из России после длительного пребывания там в должности придворного композитора при Екатерине II, наградившей его по-царски, и теперь в соавторстве с поэтом Касти делал серьезную заявку на корону в оперном мире. Целая ватага итальянских артистов устраивала постоянные войны и интриги, но стоило им услышать хотя бы шепотом похвалу немецкому композитору, как они выстраивались в несокрушимую фалангу закулисной оппозиции, достаточно грозную, чтобы обескуражить любого – и уж наверняка такого, как Вольфганг. Дома у барона Ветцлара, куда он часто заходил, он получал все текущие новости о грязных проделках в оперном мире. Никто не пытался принизить Вольфганга как пианиста, но Сальери и прочие сумели убедить Иосифа, будто Моцарт не умел писать опер. А Вольфганг, проводя половину своего времени с Келли, Сторачи и Да Понте, едва ли мог сосредоточиться на блистательных концертах и сонатах, настолько страстно он желал написать оперу.

Из всех итальянцев Вольфганг предпочитал думать о Паизиелло, «… лучшего и не порекомендуешь для тех, кто ищет легкой музыки». Одна из опер Паизиелло, «Севильский цирюльник», поставлена по либретто на основе комедии Бомарше, написанной для придворного театра в Париже. Однажды вечером у Ветцлара Вольфганг услышал, что Бомарше написал продолжение «Цирюльника». Пьесу поставили в Париже в апреле прошедшего года.

– Замечательная постановка, – уверял его тот, от кого он это услышал. – Грязная, конечно, однако – настоящая жизненная вещь. Щипок здесь, шлепок там, немного нежности…

Вольфганг облизнул губы.

– И потом, в ней есть идеи – нечто такое, чтобы попробовать на зубок.

Император, кажется, по причине непристойности, не разрешил играть при венском дворе «Безумный день, или Женитьба Фигаро» Бомарше. Вольфганг немедленно приобрел книгу. Он принес ее домой и погрузился в чтение, время от времени вскакивая со стула и помахивая книгой над головой, с криком:

– Штанци, иди послушай! Вот здесь:

«Графиня (в смятении встает): – Это мой муж! Боже милосердный! (Керубино, который тоже встает.) Вы без плаща, с голыми руками и голой шеей, наедине со мной, в таком виде, а тут еще анонимное письмо, его ревность!..»

– Дорогая, ты видишь эту сцену? Боже мой, мне нужно это для оперы!

– Что ты будешь с этим делать? Император не пожелал видеть этого на сцене!

В данный момент делать было нечего. Вольфганг пока спешил закончить квартеты. Гайдн собирался быть в городе до середины зимы, и Вольфганг хотел их к этому времени закончить. К 10 января он дописал Пятый струнный квартет ля мажор (К. 464), а четыре дня спустя – Шестой и последний, до мажор (К. 465). Краткое Адажио ля минор, открывающее последний квартет, – самое странное и наиболее смелое по гармонии, чем всё, что написано Вольфгангом, и вызвало бурю протестов повсюду. Итальянские продавцы нот, которым издательство «Артария» послало партитуры Моцарта, вернули их обратно как «полные ошибок», а один венгерский князь, отругав свою капеллу за плохо выученную музыку, разорвал листы, когда просмотрел их. На самом деле, в этих двадцати двух тактах сказано о музыкальных направлениях истекших десяти лет больше, чем во всей куда более радикальной музыке XIX столетия. Когда Вольфганг заканчивал квартет, один из друзей спросил у него, почему он так твердо решил посвятить их Гайдну.

– Потому, – отвечал Вольфганг, – что я считаю это своим долгом. Именно у Гайдна я научился писать квартеты.

Леопольд приехал из Зальцбурга 10 февраля. Констанция удобно устроила его в приятной комнате с хорошим письменным столом, за которым он написал для Наннерли подробные отчеты обо всем, что услышал и увидел. Констанция приложила громадные усилия как хозяйка, снискав единственное замечание Леопольда, сделанное им когда-либо на ее счет (и то не напрямую). К концу пребывания в Вене его осенила мысль, что «если у моего сына нет срочных долгов (счастливый отец в своем неведении! – Примеч. авт.), то он теперь сможет положить 2 тысячи флоринов в банк. Деньги наверняка есть, а ведение хозяйства, судя по еде и напиткам, экономно в высочайшей степени». Леопольд не смог бы и дня пробыть в доме сына, не изучив каждую мелочь в его хозяйстве. Нетрудно представить себе, как он заглядывает в шкафы, расспрашивая Констанцию о привычках ее служанок, объясняя, как она должна заботиться о Карле, вспоминая, как Наннерль следила за домом на улице Санкт-Гильген, как она упражнялась по несколько часов в день и при этом присматривала за пятью детьми своего мужа. Констанция переносила всю эту дидактику с удивительным смирением. За девять лет своего замужества она сделала только одну вещь – бессильно сдалась перед волной недоброжелательства. Она сожгла все до единого письма, которые Леопольд написал Вольфгангу, начиная со дня их свадьбы и кончая смертью отца.

В пятницу, в день прибытия Леопольда, Вольфганг дал первый из шести концертов сезонного абонемента в Мельгрубе. Входная плата за весь цикл составляла три дуката. Он писал сестре о новом восхитительном концерте, «над которым вчера, когда я пришел, трудился переписчик, а у вашего брата не было времени, чтобы проиграть всю партию до конца, потому что он должен был присматривать за тем, как идет копирование Концерта ре минор (К. 466)». Вольфганг играл наполовину с листа, наполовину – по памяти, с импровизированной каденцией, которая смела зрительный зал. На следующий день он выступал в оперном театре на благотворительном вечере в честь синьоры Ласки[39] (Laschi), певицы; на этот раз концерт был новый, в си-бемоль, ко дню переезда.

«Я удобно устроился в хорошей ложе и с таким удовольствием послушал все изменения в инструментовке, так что слезы выступили у меня на глазах. Когда твой брат прощался, император снял головной убор и воскликнул: “Браво, Моцарт! ” Когда он вышел после исполнения, хлопкам и овациям не было конца».

После концерта они вернулись на Шулерштрассе. Вольфганг пригласил всех своих близких друзей на вечеринку, которую планировал многие месяцы. Отчасти она была устроена ради Леопольда, но главным образом поводом было представление Гайдну законченных квартетов. Бедный Леопольд был в своем лучшем костюме из бархата и атласа, подагрические колени его были обтянуты шелковыми чулками, ступни с косточками красовались в башмаках с пряжками, а морщинистое потемневшее лицо со впалыми щеками обрамлял старомодный белый парик. Его холодные серые глаза потеплели от удовольствия, когда сын прошел через комнату под руку с «папой» Гайдном. Два папы ласково говорили о Вольфганге, Леопольд – с оттенком высокомерия, Гайдн – с подлинной нежностью.

– Очень мило с вашей стороны быть таким добрым, – сказал Леопольд.

Красивое загорелое лицо Гайдна засветилось, его тонкие губы изогнулись в приветливой улыбке, большие темные глаза засверкали.

– Я вам скажу, – ответил он, – и призову в свидетели самого Господа Бога, скажу как человек чести: ваш сын – величайший из композиторов, которых я знал лично или по репутации. У него есть вкус, а вдобавок еще и полное понимание композиции.

Глаза Леопольда затуманились, и он устремился через весь зал к креслам, чтобы прослушать три квартета, которые собирались исполнить Вольфганг, Гайдн и два брата Тинди. Вольфганг никогда особенно не увлекался скрипкой, но, когда исполнялись квартеты, будь то вечеринка у него в доме или еще где-то, он всегда играл, если не было кого-то еще рядом либо когда его персонально об этом просили. Стивен Стораче устраивал вечер, на котором исполнялись квартеты, и ансамбль исполнителей составляли Гайдн (первая скрипка), Диттерсдорф (вторая скрипка), Ванхаль (виолончель) и Вольфганг (тенор). «Воистину, – уверял Келли, – на всей земле того времени это были гиганты!»

Гиганты – возможно, однако глаз императора Иосифа их не замечал. Леопольд открыто выражал беспокойство из-за отсутствия у Вольфганга постоянной должности, хотя он маскировал его блестящими отчетами о концертных триумфах. Каждые 2–3 дня он находил новый благоприятный повод, чтобы сообщить о нем Наннерли. «С тех пор как я здесь, фортепиано вашего брата по крайней мере 12 раз переносили в театр или к князю Кауницу, или к графу Зичи. Ему сделали огромную педаль для фортепиано, которая находится под инструментом, она длиннее в три раза и поразительно тяжелая».

Вольфганг заслужил репутацию величайшего пианиста в Вене, некоторые считают – во всей Европе. Его руки были маленькими и белыми – и удивительно пухлыми, при тех нагрузках, которые он им задавал. У него часто бывали судороги в пальцах, потому что он часами напролет вынужден был сжимать ими перо, а потом от письменного стола бежать на концерт, не имея даже времени, чтобы немного размять кисти или дать им отдых. Он до такой степени был непривычен к разным пальцевым движениям, что испытывал большое неудобство, когда за столом брал в руки острый нож, и обычно просил Констанцию нарезать ему мясо в тарелке.

Йозеф Гайдн дирижирует струнным квартетом

Он совсем не унаследовал от Леопольда педантизм и диктаторские педагогические приемы, но высказывал достаточно глубокие суждения о фортепианной технике, что делало его достойным сыном своего отца. Он бескомпромиссно отвергал небрежную, торопливую или чересчур манерную игру. Когда он играл на фортепиано, его голова, туловище, руки и кисти сохраняли максимальное спокойствие. Кисти пианиста, считал он, обязаны быть такими легкими и гибкими, так что трудные пассажи под этими руками должны превращаться в «текучее масло». Худшим недостатком исполнения для него были спешка и несоблюдение темпа. Он неоднократно критиковал исполнителей, которые имели склонность к блестящим, броским и фальшивым эффектам в игре. Самые колкие его замечания были адресованы великому пианисту Клементи, автору неиссякаемых «Ступеней к Парнасу», с которым Вольфганг познакомился за год до свадьбы, когда только начал устраивать свою жизнь в Вене. Император Иосиф столкнул их двоих на фортепианном состязании, заключил пари на Моцарта и выиграл. Отчет Клементи об этом случае начинался с таких слов: «Индивидуум, чей элегантный костюм ошибочно навел меня на мысль, что это императорский лакей. Но, как только наш разговор коснулся музыкальных тем, мы с искренней радостью признали друг в друге собрата-музыканта». Рассказ Клементи о самом конкурсе не мог быть более вежливым, более любезным и более справедливым; рассказ Вольфганга был оскорбительно груб. После того как оба участника объявили и исполнили сонату собственного сочинения (Клементи выбрал сонату ре мажор, из которой Вольфганг взял тему для увертюры своей «Волшебной флейты»). «…Великая княгиня подала мне сонаты Паизиелло (дурно переписанные его рукой), оттуда я должен был сыграть Аллегро, а Клементи – Анданте и Рондо. Потом мы взяли оттуда тему и развили ее на двух пианофорте… Теперь о Клементи – он бойко играет… Вот, впрочем, всё. В игре правой рукой он очень искусен. Главные его пассажи – его терции, в остальном же у него ни вкуса, ни чувства – одна техника». Далее: «Клементи – шарлатан, как и все итальянцы! Всякий, кто их (сонаты Клементи. – Примеч. авт.) играет, должен знать, что как сочинения они не представляют ценности. Я прошу мою сестру не слишком церемониться, чтобы ее рука сохранила спокойствие и уверенность и не потеряла естественную легкость и плавность в быстром темпе».

С возрастом Вольфганг становился еще более откровенным и язвительным, критикуя как пианистов, так и композиторов, и певцов.

Одной из его жертв был Леопольд Кожелух, один из тех блестящих и небрежных пианистов и композиторов, на кого Вольфганг всегда нападал со своей словесной рапирой. Кожелух был из тех маленьких личностей, кто открыто критиковал всех музыкантов, которые были явно больше него. Однажды, слушая вместе с Вольфгангом квартет Гайдна, он придирался к каждой очередной фразе и под конец произнес:

– Я никогда не сделал бы это так.

Глаза Вольфганга блеснули.

– Я тоже, – сказал он тихо. – а знаете почему? Потому что ни вам, ни мне не пришла бы в голову такая славная идея.

Но, с другой стороны, с возрастом смягчились некоторые злые выпады Леопольда Моцарта. Хотя он по-прежнему предпочитал диктаторскую методу, как в духовных, так и в обычных практических делах, но теперь он охотнее предоставил бы Вольфгангу право думать самостоятельно. И, что более удивительно, он теперь хотел сам испытывать влияние сына, причем настолько сильно, что во время своего визита в Вену он сходил с ним на несколько собраний масонов и, в конце концов, стал членом ордена при содействии Вольфганга. Принятие их принципов братской любви, доброты и взаимного доверия внесло заметные перемены в его пожизненную приверженность бескомпромиссному диктату церкви. Много ли утешения он получил от этого, остается под вопросом. Его разочарование было слишком глубоким, чтобы искоренить его при помощи некого мыслительного процесса. Но, несмотря на свою чрезмерную озабоченность неустойчивым положением Вольфганга и неутихающую неприязнь к Констанции, он ближе подошел к сердцу сына как брат-масон, чем когда-то, в дни его детства, под песенку «Oragna figata fa!». Чем меньше времени оставалось до отъезда, тем больше росла его нежность к Вольфгангу и его семье. Двадцать пятого апреля, в последний раз обняв и благословив чрезмерно любимого сына, он с трудом забрался в карету и отбыл в свое зальбургское одиночество.

Вольфганг как раз закончил наиболее успешный концертный сезон, еще и добавив в свой каталог замечательный список из фортепианных пьес и шести квартетов. Однако взыскатели долгов наведывались регулярно. Какими бы назойливыми они ни были, Вольфганга куда больше тревожила невозможность написания оперы. Чем больше сочинял он музыки для инструментов, тем отчаяннее его влекло желание писать для голоса. Словно для самоутешения и точно оттого, что он нуждался в самовыражении, Вольфганг написал пять своих лучших немецких песен, в том числе «Фиалку» на слова очаровательного стихотворения Гёте.

Тайный советник Антон Кляйн из Мангейма послал Вольфгангу на пробу либретто на немецком языке, предлагая использовать его для написания оперы, однако Вольфганг ничего не ответил. Ему хотелось сочинять прежде всего для императора, а еще больше – иметь возможность через итальянскую оперу показать местным либреттистам, что он, немец, смог бы сделать в этом их жанре. Ему становилось все более и более горько оттого, в каком положении немецкая опера в Вене, где его собственное «Похищение из сераля» едва ли могло удерживать сцену в одиночку. Вольфганг был ярым патриотом и не мог примириться с тем, что его император, которого он любил, мог так легко поддаться интригам, сулившим гибель немецкому искусству. И он был не просто предан всему немецкому, но он имел и немецкий тип художественного сознания. Когда он извинялся перед Кляйном за то, что долго размышлял по поводу предложенного либретто, он рассказал простую историю о своих надеждах, идеалах и привязанностях.

«Человек с такой проницательностью и опытом, как у вас, должен знать даже лучше, чем я, что эти вещи [возможные либретто], как бы внимательно они ни были прочитаны, должны перечитываться не один раз, а много раз. А у меня до сих пор не было времени прочитать его до конца, не прерываюсь, ни разу. Всё, что я могу сказать на данный момент, это то, что мне бы пока не хотелось с ним расставаться. Поэтому попрошу: не могли бы вы позволить мне подержать это сочинение у себя немного дольше? На тот случай, если надумаю сочинять музыку на этот сюжет, я хотел бы заранее знать, была ли уже обговорена где-нибудь его постановка, ибо работа такого рода, учитывая и поэзию, и музыку, заслуживает лучшей судьбы, нежели быть завершенной и оставленной без внимания!»

Здесь Вольфганг делает паузу, чтобы оглянуться на годы тяжелого труда, сведенного на нет из-за интриг и лжи. В свои двадцать девять лет он начинал пожинать горькие плоды своих начинаний. Он понемногу становился осторожным, не слишком претендуя, как всегда, на житейскую мудрость. С крайним цинизмом он сидел и смотрел на бесцельные кружения тех, кто порывался основать в Вене независимую немецкую оперу.

«Она должна открыться в начале октября. Я, со своей стороны, не питаю особых надежд на ее успех. Судя по нынешним планам, это больше похоже на попытку окончательно погубить немецкую оперу, которая сейчас переживает только временный упадок, а не попытку возвысить ее и сохранить. Моя свояченица, мадам Ланге, – единственная, кто присоединится к немецкой оперной труппе. Мадам Кавальери, Адамбергер, мадам Таубер, все немцы, которыми Германия могла бы гордиться, остаются с итальянской оперой – чтобы соперничать со своими же соотечественниками! …История немецких певцов, мужчин и женщин, скоро будет рассказана. …Я не могу не чувствовать, что управляющие нашего театра окажутся слишком скупыми и малопатриотичными, чтобы платить большие суммы, с тем чтобы сюда приходили чужие люди, в то время как можно было найти лучших певцов здесь же, по крайней мере, таких же хороших, и бесплатно… Самое печальное, что и оркестровый, и театральный директоры были оставлены, – те, кто, сочетая в себе невежество и бездеятельность, больше всех способствовали гибели собственного предприятия. Был бы в правлении хотя бы один патриот – дело приняло бы совсем другой вид! Тогда бы, наверное, бурно развивающийся немецкий национальный театр и в самом деле стал процветать – каким вечным позором было бы для Германии, если бы мы, немцы, всерьез начали думать по-немецки, играть по-немецки, говорить по-немецки и даже – петь по-немецки!

Прошу, дорогой мой господин тайный советник, не поймите меня превратно, если в своем рвении я порой захожу слишком далеко. Уверенный, что я говорю с истинным немцем, я дал волю своим чувствам, а это, к сожалению, в наши дни так редко бывает возможно, что после каждого такого сердечного излияния можно было бы смело принять стакан, не подвергаясь опасности причинить хоть какой-нибудь вред своему здоровью!»

Впрочем, Вольфганг, не дожидаясь «сердечных излияний», немало принял стаканов в тавернах вместе с Келли, Стораче и Да Понте. То были его самые задушевные, самые искренние друзья. Ради них он вступил в масонскую ложу, где он прошел обряд посвящения с неподдельным пылом – больше немцем, более серьезным, более идеалистичным там, чем где-либо раньше, и почувствовал, что он понят своими простыми братьями-масонами. К этому времени двое из важных братьев умерли: Мекленбург и Эстерхази, и Вольфганга от имени ложи попросили написать мемориальную музыку. Его Масонская похоронная музыка (Maurerische Trauermusik) (R. 477) насыщена глубоким тевтонским духом, предельно искренна, как все его масонские композиции, и красива в умиротворенном, интеллектуальном духе. Незадолго до создания этого произведения Общество помощи вдовам и сиротам готовилось провести торжество и попросило Вольфганга написать кантату. Она требовалась в кратчайшие сроки. Вольфганг сжал губы и свистнул.

– Не получится, – сказал он, покачав головой. – Мне нужно больше времени.

– Что вы, господин капельмейстер! Вы можете все, стоит вам только захотеть!

Вольфганг задумался на мгновение, потом сказал:

– Хорошо, может быть, у меня получится. Дайте текст.

Посвящение в масоны. Гравюра XVIII в.

Он порылся в рукописях и нашел неоконченную Мессу до минор, которую писал для Констанции. Он взял Кирие и Глория с текстом «Davide penitente» (Кающийся Давид, К. 469). Затем он добавил несколько частей из других неоконченных произведений и несколько тем, найденных в тетради среди набросков. В законченном виде кантата состояла из десяти частей и отличалась удивительным единством, с потрясающей хоральной фугой в конце. Вольфганг остался доволен, как и вдовы с сиротами.

Тогда он вернулся к немецким песням. Он любил свою маленькую библиотеку, там ему часто попадались отдельные стихотворения, которые он не мог не переложить на музыку. Он был не таков, как Шуберт, о котором Роберт Шуман сказал, что, не попадись ему подходящий текст, он переложил бы на музыку и рекламный листок. Вольфганг был склонен видеть в тексте песни нечто большее, нежели повод для красивой мелодии. Пройдя через музыкальные формальности в период раннего обучения в Италии и условности оперных форм в том виде, как он использовал их в «Идоменее», теперь он на ощупь искал замочную скважину, в которую можно было бы вставить ключ, чтобы открыть дверь в новую концепцию оперы. Если попытаться выразить то, что в итоге было найдено, то это характерность. Всё более и более уверенно Вольфганг чувствовал свою дорогу; а еще он знал, что ему необходимы либретто, достойное этой идеи, и постановка, достойная его музыки, чтобы предложить миру нечто большее, чем последовательность красивых арий в стереотипной форме. Он не смел тешить себя надеждой. Урывками – иначе не получалось – он писал концертную музыку: фортепианный квартет (K. 478), концерт (К. 482), сонату (К. 481), одну или две песни для хора (К. 483 и 484). Он не оставлял без внимания наброски из тетради. Часто брал с полки «Фигаро» Бомарше и садился за стол, переворачивая страницы, то фыркая от смеха, то кусая нижнюю губу, хмурясь или хватаясь за голову.

Как-то его неожиданно навестил Да Понте.

– Посмотрим, кого принес сюда дьявол! Как дела идут, Лоренцо?

– А! bene, bene[40]. А ты как – по уши в работе?

Вольфганг потряс головой.

– Надо бы, но что-то душа не лежит. Чем ты занимался?

– Заканчивал «Цирюльника» для Мартини. Теперь у меня до черта свободного времени!

– Для Мартини?

– Нет, он, по правде, очень приличен, Вольфганг. Мне он нравится. Но как быть с проклятым Розенбергом?

Розенберг был придворным камергером, который организовывал написание либретто и музыки, а также постановку всех опер в Хофбурге. Он был человеком Сальери и всегда в гуще его интриг.

– Что же сделал Розенберг?

Лоренцо втянул дряблые щеки и с отвращением задрал длинный клюв.

– Грязный пес хотел загубить «Цирюльника», потому что Касти захотел другое либретто от кого-нибудь другого. Они втянули в эту историю нашего маленького Стораса – ты в жизни не нюхал такой неразберихи.

Вольфганг поднялся и позвал горничную.

– Вот, – он опустил в карман ее фартука монету, – сбегай в таверну и принеси нам кувшинчик пунша. Да погорячее!

Он открыл дверцу печки, пошевелил огонь и подвинул поближе кресло.

– Садись, Лоренцо. На улице холодно. Так император знает о Касти и разлюбезном Розенберге?

– Конечно знает, – Лоренцо потянулся вперед и двинул Вольфганга под ребро. – и не только об этом, малыш. Я расскажу тебе все, что он сказал.

Прихлебнув горячего пунша, итальянец вытирал рот тонким белым платком с вышивкой и продолжал рассказ. Иосиф не просто поддерживал его в противостоянии интриге, но и вообще обращался с ним с подчеркнутым благоволением, так что Лоренцо чувствовал, что в опере готов на все теперь, будучи уверен в монаршей поддержке. Вольфганг выслушал, свернувшись в своем кресле, потом вскочил и стал быстро-быстро ходить по комнате, то прогибаясь назад, то скрещивая колени, то строя гримасы. Он потянулся вперед внезапно, когда Лоренцо спросил:

– Слушай, Вольфганг, что с тобой?

– А что со мной не так?

Лоренцо улыбнулся.

– Не будь ребенком. Почему бы, – добавил он, приблизив свое длинное лицо к Вольфгангу, – почему бы нам вместе не сделать эту оперу?

Вольфганг подскочил – по его спине пробежала холодная струя волнения. Потом он склонил голову и вздохнул.

– Я бы с большой охотой, – вымолвил он, – но… ох! Я никогда не получу на это разрешения.

Лоренцо встал и выпятил грудь.

– А это, – объявил он, – будет моя забота.

Вольфганг смотрел на него снизу вверх с сомнением.

– Неужели ты так считаешь? Ты хочешь получить разрешение для меня?

– Не совсем. Мы сначала напишем оперу, а после мы уже будем беспокоиться о разрешении.

Вольфганг затряс головой. Это опасно, может обернуться пустой, преступной тратой времени. Но опера! Шанс написать настоящую оперу… «Фигаро»!

– Хорошо, – сказал он вдруг. – Я это сделаю. Есть у тебя какие-нибудь идеи?

– О, я не знаю, – ответил Лоренцо. – Но можно поискать.

Вольфганг какое-то время пристально на него смотрел.

– У меня есть одна, – сказал он, стараясь не дышать. – Смотри!

Он побежал за книжкой и швырнул ее Лоренцо.

– Мог бы ты сделать оперу из этого? Ты когда-нибудь смотрел подобную комедию? Баста! О чем эта пьеса – знаешь?

Лоренцо погладил подбородок.

– Да, знаю. Но только немецкий театр как раз запретил ее ставить.

– Я все это знаю. Но ты мог бы переделать ее в оперу… А текст можно пригладить, постараться убрать всю грязь… И в музыке…

Лоренцо внезапно хлопнул себя книгой по ляжке.

– В музыке? Ага, немного иронии?

Двое мужчин уставились друг на друга в напряженной тишине.

– Что ж, – наконец произнес Лоренцо, – когда будем начинать?

– Сразу, – вскричал Вольфганг. – Да-да, прямо сейчас. Сегодня вечером… нет, после обеда!

Лоренцо зарычал от удовольствия и похлопал Вольфганга по узенькому плечу так, что тот поморщился.

– Тогда договорились! – воскликнул он, вставая с места и собираясь уходить. – Ура! Предоставь все это мне. До свидания, малыш, и помни: мы им покажем!

Он спрятал книгу в карман и потопал вниз. Внизу он повернулся и прокричал, задрав голову:

– Зайди сегодня вечером к Ветцлару, найдешь там меня! Мы поговорим с ним об этом.

– Конечно, – кричал в ответ Вольфганг через перила, – я – всей душой!

В тот вечер добрые глаза Ветцлара сияли, когда его затянули в уголок и посвятили в свои планы.

– На этом я могу разориться, – сказал Вольфганг, – но я готов написать хорошую оперу.

– Ты совершенно точно не разоришься, – заверил Ветцлар, – можешь не беспокоиться. Слушайте! – сказал он, обнимая обоих. – Если возникнут накладки, я заплачу Лоренцо за текст, и я наверняка поставлю пьесу в театре для тебя, Вольфганг, в Париже или в Лондоне. Что вы скажете на это?

– Ты слишком щедр и благороден, – ответил Лоренцо. – Но не надо настолько связывать себя обязательствами. Вначале мы всё втихомолку напишем здесь, и, когда настанет нужный момент, я покажу оперу императору. Если мы потерпим поражение… Что ж, мы будем готовы отдаться на твою милость.

– Тогда, – подытожил Ветцлар, наполнив три стакана бренди, – в любом случае я желаю вам удачи! За тебя, Вольфганг! За тебя, Лоренцо, – и за «Фигаро»!»

Viva! Все трое выпили до дна.