В 1779 году стройный белокурый юноша шестнадцати лет отплыл от берегов родной Ирландии, имея при себе золотые часы, десять гиней и фортепиано, чтобы учиться в Италии на оперного певца. Речь о теноре Майкле Келли, ставшем одной из знаменитейших звёзд британской сцены и на склоне лет, написавшем «Воспоминания» о своей удивительной творческой судьбе. Майкл был сыном дублинского учителя танцев (и хороших манер), много полезного перенял у своего отца, так что по прибытии в Неаполь сумел произвести хорошее впечатление на сэра Уильяма Гамильтона[35],

Поучившись у знаменитого Априле, он отправился делать карьеру в итальянских оперных театрах и однажды вечером высадился в Леггорне (Тоскана), закутанный в сицилийскую накидку «капоте», с длинными светлыми волосами до плеч. Рядом стояли парень с девушкой, говорившие по-английски, и Майкл навострил уши.

– Посмотри на эту особу в мужском наряде! – сказала девушка. Ее спутник хихикнул, но Майкл подошел к ним и с изысканным поклоном ответил на английском:

– Ошибаетесь, мисс, я самый что ни на есть настоящий самец и полностью к вашим услугам.

Все трое рассмеялись, и эпизод положил начало доброй дружбе на всю оставшуюся жизнь. Англичане, а ими оказались Нэнси Стораче и ее брат Стивен, были блестяще талантливы: он изучал композицию, а она, несмотря на юный возраст – 14 лет, уже прославилась своим сопрано. Она успела поучиться у Рауццини, великого кастрата, для которого Вольфганг написал арию «Аллилуйя» шестью годами ранее. Майкл, Нэнси и Стивен провели в Леггорне вместе несколько дней, устроили благотворительный концерт с хорошей выручкой и расстались, договорившись встретиться при первой же возможности.

Но жизнь вновь свела их вместе, даже более удачно, нежели они рассчитывали, на один день в начале 1783 года, когда Майкл пел в оперном театре Венеции, и его попросили представиться австрийскому послу Дураццо. Дипломат сообщил, что императору Иосифу надоела – после годичного судебного разбирательства – немецкая оперная труппа (для которой Моцарт написал «Похищение»), и потому послу было дано указание набрать в Италии лучшую оперную труппу. Цель – заменить немецкую труппу в Хофбурге, в венском (придворном) театре, не считаясь с возможными расходами при наборе артистов высочайшего уровня. Иосиф никогда не скупился, приглашая талантливых иностранцев. Майклу Келли предложили ангажемент с солидным жалованьем, бесплатной квартирой, топливом и четырьмя восковыми свечами в день. Конечно, он тут же принял предложение и вскоре узнал, что Нэнси и Стивен тоже наняты. Среди певцов были великий Мандини и Бенуччи, лучший певец-буфф в Европе.

Вскоре после этого Келли прибыл в Вену и остановился в популярном «Белом быке», где некогда останавливалось семейство Моцартов во время своего первого турне. У Келли были с собой письма ко всем влиятельным дипломатам и политическим деятелям, к сэру Роберту Кейту, британскому послу и, конечно, к Сальери, царившему в музыкальном мире. Тот вскоре поселил его в прекрасном доме и предоставил карету, чтобы ездили на репетиции и спектакли. Майкл, как Нэнси и Стивен Стораче, принял все эти перемены с восторгом и проводил теперь все свое свободное время в круговерти балов, скачек, карточных партий, маскарадов и кутежей.

В то время в Вене, несомненно, находился самый блистательный двор в Европе. При этом Вена была родиной беспечных, очаровательных людей, которые веками очаровывали трезвомыслящих чужаков. В этом прекрасном городе всё – опера, пьесы, климат, парки, вкуснейшие бакхун (курица в кляре. – Примеч. ред.) и шницель, но прежде всего – радостное сияние, исходящее от самых скромных лиц, – делает его местом наслаждений! Вдобавок Вена того времени еще и политический центр Европы, центр притяжения для важных государственных деятелей и военных, а также для знатных лиц, приезжавших в столицу, чтобы выразить почтение императору. В Вене было много тех веселых молодцов – в то время больше англичан, которых всегда притягивали ум и красота, водившиеся в столицах. В одном доме на Грабен группа приехавших из Англии богатых и знатных наследников основала клуб, в котором Келли и Стораче часто обедали по приглашению лорда Барнарда (правнука Карла II и Барбары Вильерс) или графов Уикома, Кроуфорда, Гранарда, лордов Дунгарвона, Стратхейвена, Карбери, де Клиффорда и других. И здесь же, на Грабен, в укромном зале позади продуктовой лавки, неподалеку от квартиры Вольфганга, эти молодые денди собирались, чтобы покутить, Келли вспоминал, что здесь можно было выпить «лучшего шампанского и рейнвейна в стране. Здесь мы всегда находили отличный пармезан, анчоусы, оливки и устрицы. Никакие скатерти не предусматривались, но каждый из присутствующих получал большой кусок оберточной бумаги вместо салфетки. Хотел бы я иметь в своем погребе то отличное вино, которое пилось в этой комнате. Всё было очень хорошим, за исключением устриц, которые бывали не слишком свежими; добывать их могли не ближе Триеста, которой весьма далек от Вены, так что они никогда не приходили свежими, но немцы любили их и несвежими тоже».

В модном сезоне, от Пасхи и до отъезда Иосифа в Шёнбрунн в середине лета, князья всех имперских данников съезжались в столицу и открывали собственные городские дворцы. В их числе были графы и бароны из Венгрии и Богемии и другие представители знатных родов из небольших государств Германии и Италии. Развлечения были роскошными, прекрасными и цивилизованными, причем музыка составляла одну из важнейших частей. Городские дворцы представляли собой просторные квадратные сооружения из серого гранита или белого камня, с декорированными барочными фасадами, широкими въездными воротами, которые обычно стояли закрытыми, пока лакей гостя не соскакивал с запяток, чтобы постучаться. Тогда они распахивались и впускали золоченый, украшенный плюмажем и гербом экипаж во внутренний двор, часто закрытый со всех четырех сторон, хотя одна из сторон могла представлять собой стену сада, скрывающую цветники, статуи и фонтан. Дворцы эти строились с невероятным размахом. Парадная лестница обычно была из полированного мрамора и оканчивалась перед большим коридором, за которым открывались дворцовые гостиные.

Комнаты с высокими потолками и двустворчатыми окнами были украшены со всей роскошью барокко. Деревянные части выкрашены в белый цвет с позолоченным орнаментом, стены обиты штофом и парчой, ткани красные, голубые, зеленые, золотистые, розовые. Настенные светильники, великолепные люстры, переливающиеся тысячами кристальных подвесок, ночью озаренные светом сотен восковых свечей. Камины необычны для Австрии – в комнатах обычно имелась печь, встроенная в стену, а с противоположной стороны в ней поддерживал огонь истопник. Простые печки в обычных помещениях были облицованы кафелем, а в парадных покоях это были произведения искусства из белого с золотом фарфора. Мебель была либо французской, либо имитацией в стиле Людовика XV и Людовика XVI, образцы которой богачи, следившие за модой, привозили из Парижа. Ливрейные лакеи в белых париках стояли рядами вдоль стен в залах, сверкая камзолами геральдических цветов великих фамилий, а подача чашечки кофе превращалась в торжественный церемониал целого эскадрона слуг.

Келли был далеко не единственным ирландцем среди блестящих иностранцев в Вене. Иосиф воспользовался гэльским темпераментом и неиссякаемой нищетой, предложив посты в своей армии полудюжине ирландских генералов, причем все они – носители славных старинных имен этой страны. Император полагал, что частица «О» всегда ставится перед ирландскими именами, как своего рода «отчество», и использовал ее как попало. Келли он называл «О'Келли», и это страшно запутывало наборщиков программок для итальянских опер, так что в итоге они решили, что лучше всего будет написать «Ochelli» ввиду сложившейся номенклатуры.

«Ochelli» завел себе друзей повсюду, в свете и в музыкальном кружке Сальери, по-своему столь же блестящем, как и королевский двор. Весь цвет лучших итальянских и немецких композиторов был собран в этом конклаве и в ожесточенном соперничестве. Кроме Сальери, главного капельмейстера по части оперы, должности при дворе имели Диттерс фон Диттерсдорф, Мартини, любимец Иосифа (настоящее имя Висенте Мартин-и-Солер, испанец, причем никак не связанный со старым падре Мартини из Болоньи), и Ригини, небольшого дарования, что даже тогда не имело значения. Немецкие музыканты, ни одному из которых не удалось произвести на Иосифа впечатление пропорционально их окладу, включали Хоффмайстера, Альбрехстбергера и Ванхаля. Глюк, великий «французский» композитор, ждал выхода на пенсию, а Гайдн жил в сельском уединении в Айзенштадте у Эстерхази, изредка ненадолго наезжая в столицу. И, наконец, усердно трудясь ради места под солнцем, – Вольфганг. Его соперники, однако, считали его опасным. В нем было слишком много гениальности, его музыка была слишком полна необычной и дерзкой гармонии. Они считали, что она крайне меланхолична – и не могли понять её. Того, что им было не понять, они не любили и опасались. Его музыкальное настроение было самым серьезным из всего, что когда-либо слышал мир. Его мастерство контрапункта потрясало. В нем было слишком много уверенности. Не успехи его поддерживали… Но тогда что, как не собственное мнение о самом себе, делало его столь уверенным? Когда император сказал ему, что в арии из «Похищения» слишком много нот, Вольфганг ответил: «Ровно столько, сколько нужно, ваше величество».

Он постоянно появлялся в сановных дворцах и очень рано научился не поддаваться их великолепию, но его положение было таким же, как у любого другого артиста, приглашенного в высшее общество. Он прекрасно осознавал, что его приглашают из-за его пианистической виртуозности, и, в отличие от Бетховена он никогда не допускал грубых ошибок, свидетельствовавших о нелепых социальных амбициях. В этом единственная причина его счастья в браке. Там, где Бетховен вечно агонизировал в безнадежной страсти к какой-нибудь титулованной и недоступной женщине, Вольфганг крепко помнил, что они с Констанцией стоят на одной ступеньке социальной лестницы и что счастьем для обоих станет умение удержаться на ней. Он гордился своим достойным, хоть и скромным, происхождением и, знакомясь с людьми, признавал их ментальное равенство.

Келли вспоминал, как однажды вечером «пошел на концерт знаменитого Кожелюха [чешский композитор]. Я встретил там композиторов Ванхаля и Диттерсдорфа, но подлинной наградой для меня в моей музыкальной судьбе стало то, что они познакомили меня с этим чудом гениальности – Моцартом. Он оказывал любезность всей компании, исполняя на пианофорте фантазии и каприччио. Его чувство, беглость его пальцев, безупречное исполнение и сила его левой руки в частности, и очевидная вдохновенность его модуляций поразили меня. После этого замечательного выступления мы сели вместе ужинать, и я имел удовольствие занять за столом место между ним и его женой…»

Вольфганг сразу же привязался к своему ирландскому соседу. Два худеньких светловолосых человека имели много общего; Вольфганг особенно любил хорошее пение, а Келли любил хорошую музыку для пения; еще их объединяла неподдельная искренность характеров, что не совсем обычно в тех кругах, где они вращались. Уже тогда Келли распознал истинное величие Вольфганга, хотя он не мог в полной мере оценить его гений, пока не был написан «Фигаро». Он увидел Вольфганга просто «необычайно маленьким человеком, очень тонким и бледным, с роскошными светлыми волосами, которыми тот весьма гордился. Он сердечно пригласил навестить его в своем доме, чем я воспользовался и провел там большую часть своего времени. Он всегда принимал меня с добротой и гостеприимством. Он был весьма неравнодушен к пуншу, и я видел, как он поглощал означенный напиток. Также он обожал бильярд, имея у себя в доме отличный бильярдный стол. Множество раз я играл с ним в эту игру, но всегда оказывался на втором месте. Он давал воскресные концерты, которых я никогда не пропускал. Он был добросердечен и легко прощал, но так придирчив, когда он играл, что если возникал малейшим шум, он мгновенно прекращал игру. Он однажды посадил меня за фортепиано и отдал должное моему первому учителю, который правильно поставил мне руку для игры на инструменте. Он беседовал со мной, и это я счел для себя большим комплиментом. Я сочинил маленькую пьеску на слова канцонетты Метастазио 'Grazie agl' inganni tuoi', которая всегда пользовалась большим успехом у публики, когда я исполнял ее. Она очень простая, но ей повезло понравиться Моцарту. Он взял ноты и сочинил на эту мелодию вариации, которые были воистину чудесны, и в дальнейшем он был настолько добр и снисходителен, что всегда при каждой возможности исполнял ее».

Время Вольфганга было теперь заполнено концертами и работой над созданием целой вереницы замечательных фортепианных пьес. Перед каждым его выступлением ждали, что он напишет новый концерт или набор вариаций, и он оказывал настолько стесненным во времени, что его манера откладывать главное на самый последний момент все более и более прочно входила в привычку. Длительное использование натренировало его память для выполнения всего, что он от неё ждал.

Апрель 1794 года: «Сейчас у нас здесь знаменитая мантуанка Стриназакки, очень хорошая скрипачка. Я сейчас пишу сонату, которую мы будем в четверг играть вместе в театре на ее Академии». Но что-то стряслось у Вольфганга – то ли слишком много гостей, то ли более спешная работа, но он не нашел времени записать ля-бемольную сонату для скрипки и фортепиано (K. 454) – до самого вечера среды, когда бедная Стриназакки была уже вне себя. Он выслал ей её партию точно ко времени, то есть накануне концерта, в четверг. Вечером он пришел в театр со спокойной, жизнерадостной ухмылкой. Император находился в своей ложе, соната, исполненная без единой репетиции, была принята очень тепло. Однако Иосиф взглянул на пульт с нотами в свой лорнет. Когда закончилось исполнение сонаты, император подозвал Вольфганга и попросил показать ему партитуру… Как он и предполагал, листок нотной бумаги оказался чистым, но, разумеется, с расчерченными нотными станами.

– Что? – воскликнул его величество. – Вы опять за своё?

Вольфганг почтительно поклонился.

– С позволения вашего величества, – ответил он, – ни единой ноты не было пропущено.

На что, разумеется, ответа не последовало.

Силуэтный портрет Регины Стринасакки

Однако Вольфгангу всегда удавалось выкроить время для вечеринок. Однажды вечером в начале 1783 года он зашел к барону Ветцлару, где веселье было в самом разгаре. Гостей было множество. Вольфганг пробирался сквозь толпу к чаше с пуншем, расправляя кружева и торопливо кивая знакомым, когда к нему подошел Ветцлар, который вел за руку высокого смуглого мужчину весьма необычной наружности. Лет ему можно было дать сколько угодно, хотя на самом деле – не более тридцати пяти, из-за того, что его необычайно длинная, твердая челюсть выпячивалась под тонкими губами, глубоко провалившимися в ту часть черепа, где должны были быть зубы. Выше глубокой впадины рта торчал, как огромный клюв, нос, разделяя два горящих, черных, как угли, глаза, глубоко сидевших под прекрасным, умным лбом. Мерцание и задор этих глаз смягчали тяжелые морщины провала (из-за отсутствия поддержки изнутри) изначально впалых щек, а высокие скулы создавали еще два дополнительных выступа. Двигался человек на удивление неловко, руками, сцепленными за спиной, раскачивая трость, выбрасывая нижнюю часть тела вперед и поддерживая плечи в каком-то преувеличенном изгибе. Одет он был с чрезмерным щегольством и излишеством, и его нескладная фигура была завернута в вышитые ткани, батист, кружева, разрезной бархат с причудливыми пуговицами; он был увешан множеством сверкающих безделушек, так что Вольфганг в своем лучшем сюртуке и атласном жилете, перекрещенном двумя цепочками от часов, сильно уступал этому портновскому чуду.

Ветцлар по-итальянски сказал:

– Вольфганг, я хочу тебе представить аббата Да Понте, Лоренцо Да Понте, нашего нового придворного поэта и либреттиста.

Вольфганг поклонился и пробормотал:

– Очень рад.

Аббат (аббат – в таком обличье?) тоже поклонился, весьма изысканно, и с сильным венецианским акцентом, заметно пришепетывая ввиду отсутствия зубов, выразил свое крайнее восхищение.

Если Вольфганг еще не догадался, кто этот эксцентрик, если он не был в курсе, что этот человек считался способным поэтом, он мог бы и позволить себе слегка скривить губы. Он, однако, уже слышал о недавнем визите доктора Понте в Дрезден, примерно в то самое время, когда Дураццо, по приказу камергера двора графа Розенберга, собирал Келли и новую итальянскую оперную труппу в Венеции. В Вене о Да Понте ничего не было известно, за исключением того, что он привез записку для Сальери от поэта Маццолы, записку, которая содержала столь восторженные похвалы «моему возлюбленному Да Понте», что Сальери не составило никакого труда тут же расположить императора к её предъявителю. Вскоре появились сведения, что Да Понте покинул Дрезден по настоятельному совету тех, кто видел ужасные последствия незаконных отношений одновременно с квартирной хозяйкой и двумя ее юными дочерьми. Его выгоняли (или он сам скрывался) из целого ряда мест проживания при подобных, если не точь-в-точь таких же обстоятельствах. Ему удавалось питаться и добывать свою роскошную одежду с помощью дерзких эскапад, мало чем отличавшихся от поступков синьора Джакомо Казановы, знакомство с которым он свел незадолго перед этим. Он вдобавок укрепил свою репутацию созданием многочисленных стихотворений всякого сорта, на итальянском языке и на венецианском диалекте, и ко времени своего внезапного отъезда из Дрездена был занят благочестивой работой по переводу отдельных псалмов.

Он появился на свет в 1749 году в Сенеде, в Венецианской республике. Его родители были ортодоксальными иудеями по фамилии Конельянои и отец назвал его Эммануилом. Но когда маленькому Эммануилу было 12 лет, умерла его мать. Вскоре отец женился на католичке, в связи с чем и он, и все его дети были крещены, семейным именем стало Да Понте, а в качестве крестильных имен были распределены подходящие христианские имена. Лоренцо был обучен церковью, начал свою карьеру как аббат, и тут то ли молодость, то ли дьявол, а может, собственные наклонности – в сочетании с пагубной атмосферой Венеции – заставили его погрузиться в водоворот греха, который закрутил его и помчал по всей Центральной Европе. Аббат не выявлял особого желания высвободиться из пагубных пут, но в 1792 году – всё ещё будучи аббатом! – он женился, однако сопутствующее этому остепенение пришло значительно позже. Он вместе с невестой перебрался в Лондон, где надеялся вернуть дружбу прежних венских дней – с Келли и Стораче и, кстати, учеником Вольфганга Томасом Эттвудом. Он не только потерпел неудачу – пасть долговой тюрьмы уже зияла перед ним, да так широко, что мистер Да Понте сообразил: пора двигаться дальше. Поскольку двери всех континентальных столиц были перед ним закрыты, выбор у него был небольшой – ехать на запад! В результате он прибыл в Филадельфию на таможню утром 4 июня 1805 года и, в конце концов, оказался в Нью-Йорке, и там, в книжном магазине Райли на Бродвее, свел знакомство в Клементом Муром, будущим автором стихотворения «Однажды ночью перед Рождеством».

Прекрасное образование Да Понте и его всеобъемлющее знание классической литературы, а также личное обаяние и безупречные манеры сделали его главным светским львом сезона 1807 года. Его супруга, урожденная Анна Селеста Граль, являла собой прекрасное ему дополнение, и они процветали, хотя жизнь не переставала преподносить им сюрпризы. Он давал частные уроки итальянского языка молодым модным нью-йоркцам, и через мистера Мура, одного из попечителей, прошел в штат Колумбийского колледжа и стал первым профессором итальянского языка. Он также зарабатывал себе на жизнь и другими начинаниями – фермерством, перегонкой бренди и торговлей в продуктовой лавке. Как гражданин нового мира, он жил в разных удаленных местах штатов Пенсильвания и Нью-Джерси и оставил многочисленное и талантливое потомство, которое, частично сохраняя верность святой католической церкви, а частично примкнув к различным направлениям в протестантизме, продолжает процветать и по сей день.

Лоренцо был закадычным приятелем Казановы, поклонником его вплоть до подражания. Во время их последней встречи в Дуксе он нашел Казанову за написанием «Мемуаров», что, в свою очередь, навело Лоренцо на определенные мысли. Плоды этих раздумий проявились в Нью-Йорке в 1826 году, и как раз там он описывает встречу с Вольфгангом в тот вечер в Вене, «в доме барона Ветцлара, его большого поклонника и друга. Хотя и наделенный талантами выше, вероятно, чем любой другой композитор в мире, прошлого, настоящего и будущего, Моцарт, из-за интриг своих соперников, никогда не имел возможности проявить свой дивный гений в Вене и жил в безвестности и непризнании, словно бесценный алмаз, зарытый в подземельях, скрывающий все сверкающее совершенство своего великолепия. Я не могу без ликования и самодовольства вспоминать, что только благодаря моей настойчивости и твердости Европа и весь остальной мир владеют изысканными вокальными композиция этого удивительного гения. Несправедливость и зависть журналистов, газетчиков и особенно биографов Моцарта никогда не позволяли им уступать такую славу итальянцу; но вся Вена, все, кто знал его и меня в Германии, Богемии и Саксонии, вся его семья и более чем кто-либо – барон Ветцлар, под чьим кровом впервые вспыхнуло это благородное пламя, должны засвидетельствовать истину, которую я сейчас открываю».

Лоренцо недолго пробыл в Вене и очень скоро получил должность придворного либреттиста, ибо «Сальери справился с этим делом так ловко, что я отправился к цезарю на свою первую аудиенцию не затем, чтобы просить о милости, но чтобы благодарить за нее. До этого случая ни разу я не говорил со своим монархом. Каждый мне твердил, что Иосиф – самый гуманный и обходительный из государей. И всё же я не мог предстать перед ним без величайшего благоговения и волнения. Но веселое выражение его лица, учтивость его интонаций и, в первую очередь, совершенная простота его манер и одежды, чего я и мечтать не мог найти в короле, не просто восстановили мое самообладание, но и пошатнули мою уверенность, что я стою перед императором. Мне приходилось слышать, что он часто судил о людях по их лицам: моё ему не могло не понравиться, учитывая ту любезность, с которой он принял меня, и то радушие, которым он удостоил меня на этой первой аудиенции.

Проявляя огромное любопытство к любым предметам, он задал мне множество вопросов о моей стране, моих занятиях, о причинах, которые привели меня в Вену. Я отвечал на все кратко и по существу, что произвело на него, похоже, благоприятное впечатление… В конце он спросил меня, сколько пьес я написал, и я откровенно ответил:

– Ни одной, сир!

– Прекрасно, прекрасно! – ответил он, улыбаясь. – Так, значит, у нас будет девственная муза!»

Лоренцо да Понте. Гравюра 1790 г.

И это был монарх, который смог оставить Вольфганга, единственного композитора Вены, без признания и без места! Иосиф, без сомнения, был большим человеком, прекраснейшим среди просвещенных правителей XVIII века, подлинным великим покровителем искусств. Однако во многих случаях он оказывался невежественным, по причине недостаточного образования, а его ранняя выучка политесу только сделала его опасно неискренним. Ему, как ни странно, не хватало высокомерия и деспотизма Габсбургов, а его обезоруживающее личное обаяние вызывало симпатию у всех творческих людей, которые его знали. Тем не менее он обращался с ними (и многими еще, кто от него зависел) настолько подло, что Хорас Уолпол дал ему прозвище «Его Имперская Жадность».

В то время императору было всего 42 года, но он проживал свою личную жизнь, как старый и печальный человек. У него не было императрицы. Его обожаемая первая жена Изабелла Пармская умерла десятью годами раньше, а вторая, ненавидимая, королева-консорт Йозефа Баварская умерла в 1767 году, сделав его окончательно несчастным. После этого, помимо обычных любовных историй, от которых пренебрежительно отмахиваются окружающие, он не получал удовольствия ни от одной женщины, за исключением нескольких пожилых знатных дам из придворного общества, которых он любил навещать у них дома в качестве приватного гостя. Так его дружбы была удостоена графиня Тун, как и графини Лихтенштейн, Шварценбург и Лобковиц. Истинным удовольствием для Иосифа было посещение концертов и оперных спектаклей, обычно в его придворном театре, но не всегда. Едва ли случалось то или иное важное музыкальное событие, чтобы императора не было в его ложе от начала до конца представления. Чтобы обожать музыку, ему не нужно было читать книги.

Большую часть года он держал свой двор в Хофбурге, городской резиденции, где беспорядочная архитектура четырех столетий вылилась в прекрасное целое неповторимой красоты. Внутри городских стен находились внутренние дворы XIII века, мраморное великолепие просторных галерей и громадных лестниц во вкусе Великого Монарха (Людовика XIV); чарующе прекрасный дворцовый театр в стиле самого Иосифа и его эпохи; праздничный Редутензал с белоснежными стенами, блистающими хрустальными люстрами, большими зеркалами, сияющим гладким паркетом и высокими хорами. Здесь же великолепный зал для жё-де-пом (Jeu de Paume[36]), любимой игры императора, и салоны, отданные для развлечения публики, от мира благородных господ до творческих людей Европы. Ежедневно в пять, после обеда, неизменно состоявшего из одного блюда – вареного бекона, которое люди, зная о его пристрастии называли kaizerfleisch, Иосифа можно было видеть прогуливающимся в коридоре, примыкавшем к столовой, одетого в униформу зеленого и белого цветов и с красными отворотами, и, «находясь там, он был доступен для жалоб самых скромных из своих подданных; выслушивал их со вниманием и был готов удовлетворить их ходатайства». Слушая просителя, будь то дровосек из Венского леса, протестующий против алчности своего хозяина, или вдова придворного художника, хлопочущая о назначении пенсии, он «непрерывно опускал круглые шоколадные конфетки, которые вынимал из жилетного кармана», себе в рот. Был он высокий, красивый мужчина с добрым и умным лицом. Он ходил без парика, просто завивая и укладывая собственные волосы, которые не пудрил, за исключением парадных случаев.

Император Иосиф II. Художник Франц Николаус Штрайхер. Около 1780 г.

Белый парадный парик к этому времени совсем исчез, да и обычай пудрить волосы на повседневной основе постепенно сходил на нет, исключая разве что таких педантов, как князь Кауниц, которого за ежедневным туалетом «обслуживали четверо слуг с пуховками, сыпавшими на него пудру к полному его удовлетворению, а он тем временем расхаживал по комнате в маске». Кауниц был пережитком, со всеми его идеями, унаследованными от царствия Марии Терезии, но Иосиф, с его величайшей решимостью, приложил все усилия, чтобы изменить старый порядок. Было ли это радикальным общественным шагом, таким, как закрытие монастырей, или радикальным шагом в частной жизни, как разрешение иметь только одного лакея, прислуживающего за обеденным столом, его нововведения всегда вызывали возражения.

Не чуждый самоограничений, император всегда вставал в пять утра, его пример вызвал подражание, естественно, без особой радости, но у подавляющего большинства. Даже Вольфганг имел домашние сложности в связи с модным ранним подъемом. Он взял служанку «из одного сострадания, чтобы как-то поддержать, ведь у нее в Вене никаких знакомых не было». Она писала своей матери, и, поскольку адрес был написан таким манером, что на почте его бы вряд ли приняли, «я сказал ей, чтобы она изволила надписать адрес заново. Забавы ради, а главное – горя желанием дальше ознакомиться со столь замечательным слогом, а вовсе не из желания выведать секреты, я вскрыл письмо. Она жалуется, что ей приходится чересчур рано вставать и слишком поздно ложиться. Мне кажется, что с 11 часов до 6 часов можно прекрасно выспаться. Ведь это семь часов. Мы сами ложимся спать в 12 часов, а встаем в половине шестого или в пять, потому что почти каждый день рано поутру ходим в Аугартен. Потом она жалуется на еду, причем в самых грубых выражениях: мол, ей приходится подыхать с голоду. У нас у всех вчетвером – у меня, моей жены, кухарки и у неё самой – еды меньше, чем обычно у них вдвоем с матерью».

Как Вольфганг умудрялся иметь двух, а иногда и трех служанок, становится ясно, когда он сообщает, что «мы обещали ей 12 гульденов в год, и она очень была этим довольна, а теперь в письме на это жалуется. И что же ей такого приходится делать? Вытирать со стола, подавать и уносить еду, помогать моей жене снимать и надевать платье. В целом же, если не считать шитья, она самая что ни на есть неуклюжая и глупая особа на свете». Вольфганг сделался настолько озабочен своей домашней чертовкой, что явно от души наслаждался собственным письмом. «Она не может даже огонь развести, а уж не говорю о том, чтобы кофе сварить А ведь девушка, которая желает быть горничной, должна всё это уметь. Мы дали ей один гульден. На другой день она опять потребовала денег. Я потребовал от неё представить мне счет о её расходах, и выяснилось, что больше всего уходит на пиво. С ней приехал некий г-н Иоганнес, но ему было не позволено показываться мне на глаза. Дважды, пока нас не было дома, он приходил, оба раза велел принести вино, а девица, которая к вину не приучена, так надиралась, что на ногах не могла стоять, а в последний раз заблевала всю свою постель! Кто после этого будет держать у себя такую особу? …P.S. Пожалуйста, не забудь прислать мне пряжки со следующим дилижансом. Мне до смерти не терпится их увидеть».

В августе Наннерль вышла замуж за барона Берхтольда цу Зонненбурга и уехала в его дом в Санкт-Гильгене, недалеко от Зальцбурга, и там она провела остаток долгой жизни со своими воспоминаниями. Вольфганг и Констанция не поехали на свадьбу, но Вольфганг написал Наннерли длинное письмо с поздравлением и советами. Он был сильно озабочен Леопольдом, «… который отныне будет совершенно один!» Вольфганг хотел повидаться с отцом, ушедшим в отставку с пенсией, назначенной архиепископом, чтобы любимый батюшка провел остаток своих дней в мире и покое. Некоторые угрызения совести, возможно, были как-то связаны с этой пустой надеждой.

Он писал сестре: «А теперь я шлю тебе тысячу добрых пожеланий из Вены в Зальцбург, особенно сейчас, когда вы можете жить отныне вдвоем так же счастливо, как мы двое здесь! И прими сей добрый совет из поэтической сокровищницы моего разума. Внимай!

У Вольфганга была веская причина желать Наннерль брака столь же счастливого, как и его собственный. Его брак сложился удачно, с персональной точки зрения, и если бы он смог обеспечить свою жизнь в экономическом смысле, то был бы вполне счастливым человеком. К этому времени он уже начал привыкать к незначительным обязанностям и знал, что его главная ошибка заключалась в неумении обращаться с деньгами.

Ранней весной 1784 года он пришел домой, помахивая небольшой конторской книжкой ин-кварто.

– Что это, Вольфганг?

– Моя книга учета! – ответил он гордо. – Смотри, тут есть графы, куда надо записывать всё, что получаешь, и всё, что тратишь! Всё, что угодно. Разве не замечательно?

Констанция улыбнулась:

– Что ты будешь с ней делать?

– Что делать? Как что? Вести учет, конечно же. По ней будет видно, сколько я зарабатываю и сколько мы тратим и куда уходят все эти проклятые гульдены и крейцеры, когда у них вырастают крылышки и они улетают!

Он сел за стол, подвернул свои кружевные манжеты, обмакнул гусиное перо в чернильницу и придвинул к себе длинный лист бумаги. Констанция время от времени смотрела через его плечо. На листе он перечислил все пункты дохода с начала года: столько-то – за уроки Эттвуда, столько-то – от Барбары Плойер (которой он только что сочинил блестящий фортепианный концерт соль мажор, К. 453); столько – от издательства «Артария», за фортепианную сонату до минор (К 457), столько – от князя Кауница за концерты, и столько – от графа Зичи. Когда все графы были аккуратно заполнены, получился достойный итог. Вольфганг в дальнейшем стал записывать свои траты в новую бухгалтерскую книгу, ежедневно подходил к столу и тщательно заносил в книжку каждую потраченную медную монету. На праздник мая в 1784 году он пришел домой с цветами для Констанции и после записал: «Два ландыша… 1 крейцер». Однажды его увлекло чудо. Он проходил мимо лавки, где продавались птички и зверьки и вдруг остановился как вкопанный, услышав птичье пение.

Вольфганг заморгал, просунул голову в приоткрытую дверь лавки, уставился, не видя. Невозможно! Птица напевала Аллегретто из его концерта соль мажор[38], написанного за пять недель до этого. Вольфганг сделал глубокий вдох и ворвался в лавку.

– Где эта птица? – воскликнул он. – Я сошел с ума?

Владелец показал клетку. В ней сидел скворец. Вольфганг заглянул внутрь:

– Сколько?

– Сорок четыре крейцера.

Вольфганг вынул кошелек, отсчитал деньги, положил их на прилавок и схватил клетку. Он помчался домой.

– Штанци! – кричал он. – Штанци-Марини, посмотри, что я принес!

Скворец пережил этот прием, а Вольфганг записал расход в книжицу. Под ценой он записал песенку, один к одному, но в соль мажоре и с мелизмами, с первыми пятью тактами своего Аллегретто. Дальше он написал: «Это было приятно». Совпадение, но если всю хронологию этого события повернуть вспять, поверить в него было бы гораздо легче, потому что скорее Вольфганг мог перенять мелодию у птицы. Но всё в действительности вышло наоборот. В своей новой страсти к порядку он зашел так далеко, что вместе с хозяйственными расходами начал вести каталог своих произведений – и вел его до конца жизни, хотя расчеты вскоре были заброшены. В каталог с розовой обложкой был вписан этот концерт 12 апреля, а покупка скворца была отмечена в хозяйственных расходах только 27 мая 1784 года.