Вольфганг назвал свою женитьбу «Похищением из Божьего Ока»[30]. Не теряя времени, он занялся обустройством жилища для себя и своей невесты на втором этаже в доме Грюнвальда на Хоэ Брюке, 387 (im Grünwaldschen Hause zum Roten Säbe Hohe Brücke, 387[31])

Нынешний адрес этого дома – Випплингер-штрассе, 25[32]. Здесь они останавливались с Леопольдом во время поездки в Вену пятнадцатью годами ранее, когда Аффлиджио их провёл с первой оперой Вольфганга «Мнимая простушка» («La Finta Semplice»).

Отвратительное письмо Леопольда с разрешением на брак содержало и язвительное предположение, что сын не станет искушать судьбу, продолжая жить у Цецилии Вебер или позволяя ей жить у него. Вольфганг постарался успокоить отца и немедленно отчитался в своих финансовых делах, с одним только мягким упреком, какие всё чаще стали попадаться в его письмах.

«Вы так сильно обманывались в своем сыне, если могли подумать, что он способен на дурной поступок. Моя любимая Констанция, отныне, слава Богу, моя законная жена, уже давно знала от меня о моих обстоятельствах и обо всем, что я ждал от вас. Но её дружба и любовь ко мне были настолько велики, что она охотно, с превеликой радостью пожертвовала всю свою будущую жизнь, разделила со мной мою судьбу. Целую ваши руки и благодарю вас со всей нежностью, кою сын всегда чувствовал к своему отцу, за данные мне милостиво соизволение и отеческое благословение».

Люди, вступающие в обдуманный брак, без сомнения, верят, что он для них – избавление от всех бед. Поразительным образом это относилось и к Вольфгангу. Ему хотелось иметь дом, постоянную должность, прочность в семейных отношениях. До конца жизни он не переставал думать, что место, достойное его таланта, ждет где-то совсем рядом, за углом.

Констанция Моцарт (Вебер). Художник Йозефа Ланге. 1782 г.

За девять лет своей супружеской жизни он переезжал двенадцать раз. Он предпринял несколько выездов из Вены, потому что так он получил бы больше признания, а в поездках оно гарантировано. Были времена, когда у него появлялись немалые средства, правда, из-за своей природной – бьющей в глаза – нерасчетливости он никогда не имел счета в банке. Когда у него водились деньги, он по-детски, из любви к красивым вещам и развлечениям, тратил их на себя и Констанцию. Когда денег не было, это совпадало с моментами, выбранными злой судьбой для рождения нового младенца, а Констанции к тому же были нужны лечебные ванны, и ей предписывались дорогие доктора, хороший уход – либо возникали очередные хлопоты с причетником, которого посылали собрать средства на погребальную мессу и крошечную могилку. Рано или поздно Вольфганг погряз в долгах. Не прошло и года после свадьбы, как он начал рыть яму, из которой так и не выбрался, и еще восемь лет он отчаянно бился с процентами, сроками погашения, угрозами, исками, ростовщиками и очень часто – с ломбардами.

Констанцию нередко обвиняют в большинстве этих невзгод, и обвиняют несправедливо. Она не имела никакого отношения к нелепому воспитанию Вольфганга, которое сделало его беспомощным перед лицом любых практических жизненных бед. То, что она была неважной хозяйкой и занималась домом от случая к случаю, правда. Её подход к быту, тем не менее, ненамного безалабернее, чем беспомощность Вольфганга в денежных делах. Бывало, какое-то время они живут в квартире с просторной кухней, где достаточно места для размещения домашней утвари. Затем приготовление пищи и напитков становится до крайности экономным, если учитывать свидетельства брюзги Леопольда. Внезапно они переезжают в двухкомнатное жилье вообще без удобств. Питаться им приходится в трактирах, либо пищу должны доставлять слуги из ближайших лавок готовой еды, а это верх расточительности. Если бы Констанция была дочерью такой женщины, как мать Моцарта, большей части невзгод Вольфганга удалось бы избежать. Но Веберша – дитя таланта и беззаботности. Она умела шить, но с музыкой была знакома ближе. Будучи певицей любительского уровня, пела она лучше, чем стряпала. Она не могла вести хозяйство достаточно умело, чтобы обходиться без прислуги, хотя ей казалось, что на этом можно экономить. Нет никакого смысла обвинять ее в недостатках. Она и Вольфганг были парой детей, не ведающих, что такое ответственность. Констанция, легковесная особа, легко поддавалась влиянию. От природы игривая и кокетливая, она делала некоторые усилия, чтобы пойти навстречу желанию Вольфганга – стать предусмотрительной женушкой. Её сбивала с толку его бестолковая трата денег, однако позже, во втором замужестве, она развила в себе удивительную рачительность и бережливость.

Констанция Моцарт. Художник Ганс Хансен. 1802 г.

Один факт из жизни бедной Констанции является достаточным оправданием почти всех ее недостатков: шесть из девяти лет ее брака с Вольфгангом она либо ходила беременная, либо должна была оправляться после родов. Самый длительный промежуток между беременностями составил 17 месяцев, самый короткий – полгода (причем это случалось дважды). В 1789 году она так разболелась, что несколько недель была прикована к постели. У нее распухли ноги, из-за боли в колене она хромала, страдала от жара и мучительного расстройства пищеварения. Ребенок, рожденный в тот год, умер в ужасных страданиях. Современная медицина не гарантировала бы, что женщина с подобным списком болезней сохранила бы в целом здоровье в удовлетворительном состоянии, тогда как Костанции врачи и акушерки, очевидно, мало, либо совсем ничего не могли предложить в плане разумного ухода. Не вызывает сомнения, что она сталкивалась с послеродовыми инфекциями и, вероятно, выкидышами в промежутках между вынашиванием детей. Отсутствие лечения – сам по себе факт, представляющий научный интерес, более весомый, нежели предписанные процедуры для больного колена – ножные ванночки в воде, в которой варился рубец. Несмотря на чрезмерные физические мучения, она неоднократно проявляла свой веселый нрав, счастливую беспечность и неприязнь к ссорам, что делало ее подходящей женщиной для Вольфганга. Будь она неуступчивой, рассудительной и нетерпимой домохозяйкой, он в ужасе бежал бы от нее.

Но, каковы бы ни были недостатки супруги, бесспорный факт, что его музыка сделала крутой порот к бессмертию в тот самый период его жизни, когда он женился на Констанции. Причем она не имела ни малейшего дара вдохновлять. Вольфганг никогда не видел в ней богиню, она была Штанци-Марини, Штанерль, liebstes Herzensweibchen – воплощение самых милых его сердцу ласковых имен. Он нежно любил её без романтического пыла. Не оставил законченных произведений, написанных в её честь. В их отношениях не было почти ничего возвышенного. Они были супругами и партнерами. Вольфганг не испытывал идеалистических чувств ни к одному мужчине или женщине; идеализм как таковой, в его современном смысле, ни разу не коснулся Моцарта, пока он не стал масоном. После 1785 года, когда он вступил в братство, он предался пылкой мистической любви к человечеству, воздерживаясь, однако, от подобных чувств к отдельным его представителям. В этом проявляется глубокое влияние музыки. Что касается Констанции… На ее груди можно было найти утешение, ее девичий смех служил противоядием от ссор и тревог, бушевавших вокруг него с самого детства. Жена придавала ему чувство собственной важности – хотя бы как главе их небольшого дома. Она помогала держать дом открытым для людей. Она по-настоящему ценила музыку (хотя так и не поняла всего величия Моцарта), проявляя особое пристрастие к фугам, которые доставляли ему огромное наслаждение. И хотя ни он, ни Констанция не были озарены надмирным сиянием неземной любви, их согревали взаимная страсть и по-немецки простая взаимная привязанность, о коей иногда ведутся пересуды в изменчивом и ненадежном обществе, каким правил император Иосиф II в Вене.

Вольфганг женился на гребне очередной волны веры в себя. Разумеется, он был уверен, что в состоянии содержать жену. «“Похищение…”» пошло так хорошо, что через два дня после венчания «снова давали мою оперу, и притом – по просьбе Глюка. Глюк сделал мне много комплиментов. Завтра я обедаю у него…»

Мысль о постоянной занятости занимала его целиком, тем более что Леопольд ее неизменно подогревал. Но, хотя император Иосиф сердечно привечал Вольфганга, часто с ним шутил и беседовал в продолжение предшествовавшего года, но он ничего не делалось ради окончательного признания композитора. Вольфганг еще не успел осознать, до каких пределов император мог бы довести эту политику. «Господа венцы, не должны думать, что я рожден на свет для одной только Вены! Никакому монарху на свете не служу с большей охотой, чем императору – но выклянчивать себе службу я не намерен. Я считаю себя в состоянии сделать честь любому двору. Если Германия, мое любимое отечество, которым я, как вы знаете, горжусь, не желает принять меня, то, ради Бога, пусть Франция (Вольфганг позволяет своему оптимизму сыграть злую шутку со своей памятью. – Примеч. авт.) или Англия станут одним умелым немцем богаче. И пусть это будет позором для немецкой нации. … Даже Глюк. Разве Германия сделала его великим?»

Вольфганг прав в отношении Глюка. Тот заработал репутацию в Париже и на склоне дней возвратился в Вену в лучах славы и благополучии, с жалованьем (отписанным ему Марией Терезией в 1774 году) в 2 тыс. флоринов на должности императорского камер-композитора. Очевидно, что этот человек должен был стать предметом соперничества между монаршими дворами, прежде чем Иосиф сделал для него нечто большее, нежели просто удостоил своей дружбы. «Графиня Тун, граф Зичи, барон ван Свитен и даже князь Кауниц [канцлер. – Примеч. авт.] очень недовольны императором, потому что он больше не ценит талантливых людей и отпускает их из своих земель. Последний сказал совсем недавно эрцгерцогу Максимилиану, когда речь зашла обо мне, что такие люди появляются только раз в сто лет… Вы представить себе не можете, до чего милостиво и любезно граф Кауниц обходился со мной, когда я был у него».

Поскольку у Вольфганга не было положения в обществе, сомнительно, чтобы он имел честь отобедать с князем Кауницем. Майкл Келли[33] в своих «Воспоминаниях» говорит, что манера князя потчевать гостей подтверждала репутацию «персонажа крайне эксцентричного, но считавшегося, тем не менее, великим государственным деятелем. Говорили, что он необычайно гордится тем, что устроил брак между Людовиком XVI и Марией Антуанеттой. Несколько месяцев в году он держал свой дом открытым для чужестранцев, при условии, что их ему представят послы соответствующих государств; стол у него был превосходным, и те, кто по праву знакомства намеревались отобедать у него, должны были всего лишь прислать записки со своими именами швейцару не позднее 10 часов утра. Со своей стороны, я недоумевал, как ему удавалось заполучить кого-либо в качестве гостя, настолько необычным был способ приема. Вставал он довольно поздно, взяв за правило до обеда прокатиться верхом в манеже, чего он никогда не начинал, прежде чем вся компания не соберется за обеденным столом. Погарцевав вдоволь столько, сколько считал нужным, он, не обременяя себя оправданиями, приступал далее к туалету…

Еще одной эксцентричной чертой князя во все времена было то, что в присутствии за столом дипломатов, иностранцев и дам высшего света он тут же, сразу после обеда, разместив перед собой на столе всякие принадлежности для чистки зубов – щетки, тазики и прочее, не стесняясь присутствующих, знакомил их со всем процессом ухода за своими зубами, и церемония эта длилась немало минут».

Вольфганг от подобного был избавлен. Его следующей идеей было получить должность учителя музыки при эрцгерцогине Елизавете. Это привело его к противостоянию с главным придворным композитором, Антонио Сальери[34], чьё ревнивое отношение ставило его во главе всех интриг, препятствовавших признанию Моцарта в Вене.

Антонио Сальери. Гравюра 1802 г.

Сальери, не будучи пианистом, готов был вырвать кусок хлеба изо рта Вольфганга, надеявшегося стать учителем, как позже – кусок хлеба с маслом у него же, как у оперного композитора. «Сальери не в состоянии преподать ей игру на клавире – он только-то и может, что пытаться вредить мне в этом деле, объединившись с кем-нибудь еще [с императором]! Вот это вполне возможно. Но в остальном – ведь император меня знает. Принцесса в прошлый раз, как мне кажется, с удовольствием занималась со мною». Была в этом вина Сальери или нет, только Вольфганг не заполучил принцессу в ученицы, но он продолжал давать уроки ученикам, которых ему рекомендовали влиятельные друзья. До женитьбы получаемая им плата за урок равнялась пяти английским шиллингам, и Вольфганг никогда ее особенно не повышал. Мало кто из его учеников-аристократов сделал себе имя в музыке. Они выбирали занятия с ним, чтобы греться в лучах его славы музыканта-виртуоза. Тем не менее одним из его знаменитых учеников стал бедняцкий сын Иоганн Гуммель. Вольфганг услышал его игру в 1785 году, когда тот был девятилетним мальчиком. Вольфганг взял его в свой дом и преподал несколько нерегулярных, но бесценных уроков. Он сделал для себя привычкой заставлять маленького Гуммеля играть свои новые сочинения, если ему хотелось их послушать, а самому играть было лень или некогда. Бывало, возвращаясь ночью с позднего приема, Вольфганг и Констанция находили мальчика спящим на двух стульях. Раздеваясь, Вольфганг находил чьи-то ноты, оставленные в его отсутствие.

– Штанци! Разбуди его и дай стакан вина, – зевая, говорил в таких случаях Вольфганг, когда мальчик наконец просыпался. – Вот, Ганс, вечером кто-то забыл ноты. Садись-ка и сыграй мне. Да смотри, как следует!

Ни один музыкант не проживет уроками, да Вольфганг и не рассчитывал на это. Ожидая приличного места, он погрузился в концертную деятельность, отнимавшую много времени, и в сочинительство. А значит, периоды выступлений на «пьянофорте» были отмечены обильным клавирным творчеством, поскольку к каждому выступлению он создавал новые сонаты и концерты. У него не было способов защитить себя от пиратства. Любой, кто завладел бы его партитурой, наверняка бы смог опубликовать и продать ноты, пусть не как собственное произведение, но в обход автора, не заплатив ему ни гроша. При таких условиях Вольфганг прикладывал массу усилий, чтобы уберечь свои рукописи от воровства. Выезжая с оркестрами на гастроли, он вынужден был везти с собой ноты для всего состава (полную партитуру для каждого музыканта), но сам пользовался лишь схематичным наброском клавира, «скелетом», столь лаконичным, что его никто бы не разобрал. Имея перед глазами несколько этих нот в басах и в верхнем голосе, он умел сыграть целиком весь концерт по памяти, хотя «…когда я играю, я всегда вкладываю в игру то, что приходит мне в голову». Сталкиваясь с трудностями из-за издателей и пиратов, он не шел на то, чтобы уступать свои произведения по сниженной цене. Баронесса Вальдштаттен передала ему некое предложение, на что он ответил: «Что касается моего концерта, который я играл в театре, то я не отдам его дешевле, чем за шесть дукатов». То, что ему нужны были все деньги, которые он мог достать, ясно из его дальнейших слов: «Относительно красивого красного фрака, воспоминания о котором жестоко ранит мое сердце, то я бы очень просил сказать мне честно, где его можно купить и почем, – ибо это я совершенно забыл, потому что принимал во внимание только его красоту, но не цену. Мне непременно нужен такой фрак достойный того, чтобы нашить на него те самые пуговицы, мечтами о которых я давно уж обременен! Я видал их однажды, когда подбирал себе пуговицы к одному платью на Кольмаркте, в пуговичной мастерской, Брандау, визави кафе Милано. Они из перламутра, а по краю идут какие-то белые камушки, а посредине – красивый желтый камень. Мне всегда хочется приобретать всё добротное, настоящее и красивое! Почему так получается, что те, кто не может этого себе позволить, все бы отдали, чтобы это иметь, а те, кто может себе это позволить, этого не делают? Ну что ж, я думаю, давно уж настало время положить конец моей мазне». Вольфганг завершил письмо фразой на английском языке, не скрывая своей гордости по этому поводу: «Целую Ваши руки и надеюсь видеть Вас в добром здравии во вторник…

Ваш покорнейший слуга, М.»

Он очень глубоко понимал, чем обязан баронессе, и пытался как-то рассчитаться с ней, обращаясь к отцу в Зальцбург с просьбой прислать деликатесы – например, знаменитые зальцбургские языки или шварцрейтер. Баронесса планировала уехать из Вены и выразила желание приобрести небольшой клавир, чтобы его можно было возить с собой; Вольфганг написал отцу, чтобы тот заказал инструмент у фортепианного мастера в Цвайбрюккене. Несмотря на все старания, долг перед баронессой не уменьшался. С детской наивностью Вольфганг написал в записке о том, что ему страстно захотелось приобрести; после в ответ он отправил «известное вам рондо, вкупе с двумя томиками комедий и небольшую книгу рассказов». Затем он сочиняет дрянные стишки о женщине, которая хочет пива, остроумно включая их в очередное письмо: «А теперь senza burle (без шуток. – ит.). Если бы Вы, Ваша милость, смогли прислать мне сегодня вечером бутыль пива, то оказали бы мне величайшую милость. Потому что моя жена – она – и у неё прихоти, вот только тянет её всё на пиво, причем на пиво, сваренное на аглицкий манер! Браво, моя маленькая жена! Я наконец-то вижу, что ты на что-то годишься! Моя жена, которая является ангелом-хранителем, и я, который являюсь образцом мужа, оба целуем тебе руки тысячу раз и всегда будем ваши Верные вассалы.

Моцарт великий, телом малый,

и Констанция, прекраснейшая и мудрейшая из всех жён».

Вскоре после этого легкомысленные молодожены переехали с одной съемной квартиры на другую, буквально в соседний дом, по адресу Kleinen Herbersteinchen Hause, Hohe Brücke, 412 (ныне – Випплингерштрассе, 17). Дом принадлежал барону фон Ветцлару, богатому еврею, покровителю музыкантов, его двери всегда были открыты для художников, и он постоянно водил с ними дружбу. Обосновавшись на новом месте, Моцарты почти тут же дали бал «у себя на квартире. Разумеется, все мужчины вносили по 2 гульдена. Мы начали вечером в 6 часов и закончили в 7 часов. Неужели веселье длилось всего час? Нет-нет. До 7 часов утра! Но вам невдомек, как у нас хватило для этого места? …Там у меня комната (1000 шагов в длину и один в ширину), спальня, потом – прихожая и большая красивая кухня. Потом там есть еще 2 большие красивые комнаты рядом с нами, которые пока пустуют, – их я и использовал для нашего домашнего бала. Барон Ветцлар с супругой тоже там были, а также баронесса Вальдштаттен, г-н фон Эдельбах, Гиловски der Windmacher (обманщик, болтун, пустомеля), молодой Штефани et uxor (с женой), Адамбергер с супругой, Ланге и Лангиха и т. п.». Карнавальный сезон, «и здесь, точно так же, как в Мюнхене и Зальцбурге, устраивают танцы. Так вот я бы очень хотел (но так, чтобы об этом ни одна душа не узнала), нарядиться Арлекином. Здесь ведь очень многие – впрочем, сплошь ослы – ходят на публичные балы. Поэтому хотел бы просить вас прислать мне костюм Арлекина. Но вы должны сделать это очень-очень быстро…»

Балы в карнавальный сезон были публичными, делалось мало различий в общественном положении, когда весь город (по наблюдениям Майкла Келли) «танцевал до упаду; с приближением карнавала веселье охватывало все концы города; а когда он, наконец, наступал, ничто не могло сравниться с этим блеском. Большие бальные залы во дворце (в Хофбурге; знаменитый Redoutensaal), где проходили маскарады, просторные и вместительные, были полны народа. Я никогда прежде не видел и даже никогда не слышал об анфиладе комнат, где элегантности и удобству придавалось бы большее значение; склонность венских дам к танцам и посещению карнавальных маскарадов была столь решительной, что ничему не позволялось мешать им получать удовольствие от любимого развлечения. Нет, это было бы недопустимо – настолько, что для дам, которых никак невозможно было заставить усидеть дома, имелись специальные апартаменты со всем необходимым, чтобы в случае чего принять роды. Причем мне всерьез рассказывали – и я почти поверил, что на самом деле бывали случаи, когда подобные предосторожности оказывались кстати. Венские дамы особенно славятся своей грацией и умением вальсировать, причем танцуют они без устали. Со своей стороны, я считал вальс с десяти вечера до одиннадцати утра настоящей каруселью, страшно утомительной для глаз и слуха, не говоря уже о худших последствиях».

Вена в 1783 году уже танцует вальс? Да, действительно. Вальс был новейшей разработкой менуэта и вначале танцевался в ритме менуэта. От большинства придворных композиторов ждали, что они снабдят новые оркестры танцевальной музыкой для балов в Редутензале; Вольфганг создавал их в большом количестве, наряду с контрдансами для вечеринок с друзьями, простыми бюргерами. Он сочинял танцевальную музыку в трех вариантах, и каждый являлся предшественником современных танцев: менуэты и «немецкие танцы» в размере три четверти (вторые – иногда и шесть восьмых, в величавом ритме традиционной кадрили) в конце концов привели к знаменитому венскому вальсу. Контрдансы, третья разновидность танцев, которой пользовался Моцарт, в размере две четверти, варианты гавота или польки, стали предшественниками тустепа и, в конечном итоге, фокстрота. Ни они, ни «немецкие» на придворных балах не исполнялись, Когда вальс только появился в результате постепенного изменения фигур традиционного менуэта, он был далеко не «отвратительным» танцем, как величали его противники в Англии начала XIX века. По словам Келли, позы дам были очаровательно грациозны, а мужчины держались элегантно и молодцевато. Сплетения рук не было – это появилось после Французской революции; танец начинался как менуэт и примерно на середине, когда партнеры оказывались лицом к лицу, с поклоном и реверансом, они слегка касались кончиками пальцев талий друг друга и далее продолжали менуэт, величественно ступая в паре, как единое целое. Постепенно танец становился все больше вальсом и все меньше менуэтом. И такой ранний вальс был сумасшедше модным около 1802 года в парижском саду Тиволи, где зрители решили, что это сама изысканность; к 1813 году фигуры в вальсе достигли в Англии такой вольности, что Байрон – кто бы знал, что он пуританин! – разразился своей знаменитой инвективой.

Баронесса Вальдштаттен раздобыла для Вольфганга красивый красный фрак, о котором он ей писал с таким нетерпением; в нем, украшенном причудливыми пуговицами, он сделался постоянной фигурой на улицах и в гостиных Вены. Правда, в его внешности уже сказывались кое-какие последствия длительного сидения за письменным столом. Он был бледен, худ, начинал слегка сутулиться, отчего казался даже несколько ниже, чем был на самом деле. Его врач, д-р Зигмунд Барисани из Всеобщего госпиталя, рекомендовал ему свежий воздух, прогулки и физические упражнения. Врачебные предписания были с готовностью приняты, в результате чего был приобретен бильярдный стол с пятью шарами и двенадцатью киями, моментально ставший центром притяжения для всех композиторов и музыкантов города. Вольфганг несказанно радовался своему бильярду, а также кегельбану, тем более что в обеих играх он обычно выигрывал. В любую минуту он был готов оставить занятия и сыграть, отчасти потому, что не принимал свои труды всерьез, отчасти – имея оправдание: «Доктора велели». Если играть было не с кем, он заставлял Констанцию составить ему компанию или даже играл в одиночестве. Ещё у него выработалась привычка пользоваться конторкой и работать стоя, а вскоре он стал подниматься в пять утра для конной прогулки в парке Аугартен. Он не был отменным наездником, поскольку никогда толком не обучался верховой езде, тем не менее это вошло в привычку, и Вольфганг, втянувшись, стал получать от верховой езды огромное удовольствие. Вообще любил животных, и дома всегда держал – собаку, кошку и, конечно же, птичку.

Вена в те времена, как, впрочем, и в наше время, – это двуединый город: великий центр образования, науки и искусства и при этом магнит для бонвиванов и любителей развлечений. Бок о бок с блистательным придворным обществом процветали прекрасные интеллектуальные семейства буржуазного происхождения, чьи дщери вовсе не стыдились термина «синий чулок» и чьи сыновья были столь же захвачены учением и искусствами, как тавернами и кулисами театров. Таковой была семья Мартинец, где на целых пятьдесят лет обрел свой дом Метастазио, и таковы были семьи Грейнер и Жакен, в которых великие музыканты были приняты в качестве близких друзей, что было бы немыслимо в случае с аристократами. Вольфганг был вхож в эти дома и испытывал особенную привязанность к семье Жакен, где сын Готфрид был его ближайшим другом. Они обсуждали музыкальные произведения друг друга (ибо Готфрид играл и сочинял, как и все дети в подобных семействах), были товарищами по игре в бильярд и собутыльниками за пуншем. Дом Жакенов находился в районе Ботанических садов, в пригороде Ландштрассе. Этот уголок с его цветами и птицами Вольфганг предпочитал всем остальным на свете.

В таких компаниях любимой формой времяпрепровождения были квартетные вечера, сделавшиеся источником для развития истинно великой камерной музыки своего времени. Сам Вольфганг держал открытыми двери своего дома по воскресным утрам, когда он с коллегами и друзьями играли для удовольствия, но для этого приходилось брать плату, как и на балу в его доме, чтобы устроить пунш, который оживлял компанию. Каждый, кто оказывался в подобной роли, поступал так же. На подобных домашних концертах Вольфганг часто встречал «папашу» Гайдна, который вместе с Эстерхази приехал в Вену на зимний сезон. Знакомство переросло в благородную дружбу, уникальную в жизни Вольфганга, и вскоре он почувствовал вдохновение для написания знаменитого цикла квартетов, посвященных Гайдну. В описываемое время он работал над первым, в соль мажор (K. 387).

Йозеф Гайдн. Художник Кристиан Людвиг Зеехас. 1785 г.

Эти квартеты – не только наиболее известное из его камерной музыки, но они еще и служат чистым, откровенным языком, на котором Моцарт говорит с теми, кто понимает его лучше всех остальных. Хотя он был мастером (и возможно – единственным мастером) любой музыки, всех известных форм композиции, и не было ничего, от оперы до симфонии и от мессы до концертов, в которые он не внес бы свой бессмертный вклад, его камерная музыка раскрывает стороны его души, которые он показывал только самым близким друзьям в часы отдохновения. То, что самые серьезные и наиболее духовные переживания можно обнаружить в его трио, квартетах и квинтетах, давно известно. Его привязанность к семье Жакен была увековечена самыми вдохновенными из его камерных произведений, наравне с очаровательным пустяком Das Bandel (Ленточка; К. 441) – песней в 3 частях с текстом на венском арго, который он сам сочинил в день, когда Констанция потеряла свой поясок, а Готфрид перерыл всю неубранную комнату, пока не нашел потерянное. Три части, разумеется, исполняют сопрано (Констанция) тенор (Вольфганг) и бас (Готфрид).

Приближался пост, когда драматические и оперный театры закрывались, и Вольфганг начал строить планы частных концертов (академий) по подписке, которые были единственной формой музыкальных развлечений в этот период. Графиня Тун помогла своим списком подписчиков.

«У меня одного больше подписчиков, чем у Рихтера и Фишера вместе взятых. В три последние среды поста, начиная с 17 марта; я даю 3 концерта в зале Траттера по абонементам. Цена за все 3 концерта 6 флоринов. …Вся первая половина дня уходит на учеников, а по вечерам мне почти каждый день приходится играть. Внизу вы прочтете список всех академий, в которых я уже точно буду играть».

Далее идет список из двадцати одного ангажемента между 26 февраля и 3 апреля, всех, исключая его собственные приватные концерты во дворцах Эстерхази и князя Голицына. Эти музыкальные представлеия включали не просто исполнение программы: концерт, соната или ряд небольших пьес. Всё, что исполнялось, было сочинено Вольфгангом. Вот типичная программа (в пользу Алоизии Ланге, когда все ложи в театре были заняты).

1. Новая редакция симфонии № 35 ре мажор («Хаффнеровская»); дирижирует Вольфганг.

2. Ария из оперы «Идоменей» Se il padre perdei, исполняет Алоизия.

3. Третий концерт абонемента, си мажор, исполняет Вольфганг.

4. Сцена графини Баумгартен, исполняет Адамбергер (знаменитый немецкий тенор).

5. Короткая концертная симфония, дирижирует Вольфганг.

6. Любимый концерт ре мажор, исполняет Моцарт.

7. Сцена из оперы «Луций Сулла», исполняет м-ль Таубер.

8. Фантазия Моцарта, которая начинается с короткой фуги, «потому что присутствовал император», за ней последовали вариации на тему арии Паизиелло «Salve tu, Domine». Как только громоподобные аплодисменты вынудили его играть все сначала, он выбрал для вариаций тему арии «Unser dummer Pöbel meint» из оперы Глюка «Пилигримы в Мекке», в качестве тонкого комплимента композитору, который сидел в ложе рядом с четой Ланге.

9. Новое рондо, сочиненное для Алоизии и исполненное ею.

10. Последняя часть Первой симфонии.

Этот концерт с его подобной чуду обширной и необычайно красивой программой был одним из присущих Вольфгангу щедрых жестов в адрес Алоизии. Ее брак с Йозефом Ланге обернулся таким несусветным скандалом, что его подхватили все светские хроники Вены. Ланге прилюдно устраивал ей сцены и постоянно компрометировал жену грязными обвинениями на почве ревности. От чувства Вольфганга к Алоизии ничего не осталось, кроме добросердечной привязанности. К ее пению он относился с громадным уважением. К этому времени сбылись все ее надежды в оперном искусстве, она была единственным сопрано среди немецких певиц, достойным исполнять его музыку. Ее голос был невероятно высок, а исполнение отличалось техническим совершенством. Стивен Сторас сравнивал ее с Бастарделлой, чье пение так поразило Вольфганга в отрочестве. Вольфганг написал и подарил Алоизии множество великолепных драматических арий, он неизменно соглашался приложить руку, посвятить перо любым видам сотрудничества в пользу Алоизии и Ланге. Так он поступал ради каждого, в ком видел друга. Лейтгеб, знаменитый музыкант-духовик, озорник, которого он знал с детства, получил от него в свое время три инструментальных концерта. Работая над рукописью, Вольфганг использовал чернила разных цветов, причем самые сложные пассажи писал ярко-синими чернилами, с припиской на полях: «Что скажете об этом, маэстро Лейтгеб?» На Втором концерте Вольфганг сделал деликатное посвящение: «Вольфганг Амадей Моцарт жалеет этого Осла, Быка и Дурака Лейтгеба, здесь, в Вене, 27 мая 1783 г.».

Самое благоуханное и нежное время года – весна в Вене. Она захватила его и Констанцию в плен. Целые дни они проводили в парке Пратер, лежа на мягкой, свежей травке, срывая розовые и желтые цветы дикой примулы, чтобы украшать ими кудри друг друга, сплетая венки и гирлянды. На своем никому не понятном наречии они бормотали милые глупости, и Вольфганг перекладывал их на музыку и тихо напевал, пока Констанция глядела, моргая, на голубое небо и думала о недовязанных крохотных носочках в рабочей корзинке. Ленивые легкие поцелуи покрывали ее лицо и шею, а белые игривые пальцы нежно пощипывали то там, то тут, не боясь бессильных упреков. «Я никак не могу решиться в столь ранний час вернуться обратно в город. Погода до того хороша – и в Пратере сегодня до того приятно. Мы обедали здесь, за городом, и останемся здесь еще до восьми или девяти часов вечера. Все мое общество состоит из моей брюхатой женушки, а её – из ее не брюхатого, но упитанного, здорового муженька. Что касается того, чтобы я побольше писал, и относительно вариаций к арии – вам надо набраться терпения, – находясь в Пратере, я, естественно, ничего сделать не могу. И я не могу упустить столь прекрасную погоду – ведь это так нужно моей любимой женушке. Моционы ей полезны».

Вид на Пратер в Вене. Гравюра конца XVIII в.

Моционы и перемена обстановки полезны, в том нет сомнения. Но в последние несколько недель вдруг происходят передвижения другого рода – они снова меняют квартиру. Их удобное расположение с комнатой длиной в «тысячу шагов» внезапно нарушено, потому что «у барона Ветцлара в доме поселилась одна дама, и мы ему в угоду переселились на время в скверную квартиру на Кольмаркте. Но зато он все три месяца, что мы там жили, не брал с нас денег, а также взял на себя расходы на наш переезд. А мы между тем подыскивали себе хорошую квартиру и нашли ее на Юденплац, где теперь и живем. За Кольмаркт за все заплатил тоже он. Так что наша квартира сейчас по адресу: на Юденплац, в доме Бургов, № 244, в первом этаже». Если бы Вольфгангу удалось сохранить для себя такого квартирного хозяина, как Ветцлар, еще лет восемь, скольких передряг и унижений он мог бы избежать!

Все эти домашние хлопоты настолько его отвлекли, что за первые пять месяцев 1783 года он создал только пять небольших произведений, в том числе один из концертов для духовых инструментов, предназначенный Лейтгебу, три арии для Алоизии и одну арию для тенора Адамбергера. Но в июне он начал работать над вторым (ре минор) из шести квартетов, посвященных Гайдну (К. 421). Его всеобъемлюще нежные и трогательные эмоции можно понять наилучшим образом, представив себе Вольфганга, пробудившегося от безмятежного сна в половине второго в ночь на 17 июня. У Констанции начались первые схватки. Еще два с половиной часа он делал для нее все, что мог, но в четыре утра послал за Цецилией Вебер, которая спешно явилась и взяла все заботы о роженице на себя. Вольфгангу было велено послать за повитухой. Когда та пришла, ему больше было нечего делать. Теща не позволила ему топтаться возле постели. Он пробовал пересидеть в прихожей, но не смог вынести криков Констанции. В конце концов, занялся работой и устроился недалеко от постели Констанции, но так, насколько это возможно, чтобы не мешать занятым женщинам. И так, к завершению мук своей жены, он дописал надрывное Andante, пронзительные, всепоглощающие крещендо понятны любой женщине. Когда умолк последний стон, Констанция лежала белая, обессиленная, с закрытыми глазами, и тут он увидел что-то извивающееся, красное в руках Цецилии. Он отошел в сторону и написал менуэт и трио. Спонтанное трагическое ощущение ре-минорного квартета – одно из его странных предчувствий. За ним стоит мысль о той душевной боли, единым источником которой были его домашние трагедии.

Констанция была не лучше готова к материнству, чем в свое время к браку. «Надеюсь, что, раз уж сейчас с нею всё благополучно, то и первую неделю она перенесет хорошо. Боюсь, не было бы у нее грудницы! Ведь груди у нее довольно велики! Теперь у ребенка против моей воли, хотя я все-таки дал согласие, появилась кормилица! Моя жена, в состоянии она или нет, никогда не должна сама вскармливать свое дитя грудью, таково всегда было мое твердое убеждение! Однако чужое молоко мое дитя тоже не должно глотать! Я хочу вскормить его на воде, как вскармливали меня и мою сестру, но и акушерка, и моя теща, и многие другие здешние люди умоляют меня, чтобы я этого не делал по той причине, что здесь большинство детей, вскормленных на воде, умирают, ибо люди здесь не умеют этого делать. Это и заставило меня уступить, ибо я не хотел бы, чтобы меня потом упрекали».

Это голос XVIII столетия, чьи младенцы рождались и умирали как бы по воле случая. Констанция не могла нянчить своих детей, подобно простой крестьянке (возможно, к огромному для нее облегчению), а посему они должны вскармливаться впроголодь на воде, или же будут отданы на попечение кормилицы, что тоже само по себе рискованно, а может быть, и смертельно опасно.

Младенцу при крещении дали имя Раймунд Леопольд, хотя Вольфганг сообщил отцу за несколько недель до этого, что первенца, родится ли мальчик или девочка, назовут в его честь – Леопольдом или Леопольдиной. Но барон Ветцлар, бывший квартирный хозяин и «настоящий добрый друг… тут же явился сам и вызвался быть крестным отцом. Отказать ему я не мог… он, преисполненный радости, сказал: “А вот и наш Раймунд”, – и поцеловал ребенка… Мы ведь и назвали его все-таки Леопольдом». В начале августа ребенок угас, став жертвой одной из распространенных напастей века – недоедания, невежества, антисанитарии, болезней или, скорее, всего вместе взятого. Он стал первым в скорбном списке теней, прошедших через остаток жизни Вольфганга. Вскоре после этого молодые супруги занялись приготовлениями к давно обещанной поездке в Зальцбург. Они освободили квартиру, пристроили на хранение свои пожитки, упаковали в коробки багаж и уже садились в карету, когда перед ними возникла зловещая массивная фигура, и Вольфганг обнаружил, что он арестован буквально на подножке кареты за какой-то забытый долг в тридцать флоринов. Последовала сцена недоумения: Вольфганг, побелев, кусает губы, затем распрямляет плечи и начинает отстаивать свою честь. Он в отчаянии пытается объяснить, что его поездка жизненно необходимо и что у него нет ни одного лишнего крейцера, кроме как на дорожные расходы – вот, смотрите, мой кошелек! Наконец, поспешный обмен бумагами, лихорадочный поиск пера и чернил в доме, неохотно сдающийся ворчливый грубиян, договоренность слегка повременить с уплатой долга – и Вольфганг бросается на подушки сиденья, с белыми дрожащими губами, неслышно повторяя про себя потоки ругательств.

Майкл Келли. Художник Адель Романи. Между 1802 и 1814 гг.

Леопольд принял их без особой сердечности. Он в самом деле недолюбливал Костанцию. Наннерль, на которую так рассчитывал Вольфганг, подчиняясь отцу, была вежлива, но не более, и не проявляла теплоты. Констанция не принадлежала к породе победителей. Она не могла сообразить, как ей умилостивить семью мужа, хотя, возможно, ей было все равно. Три месяца прошли безрадостно. Вольфганг был сверхчувствителен, избыточно переживая демонстративное пренебрежение. Леопольд не отказался от преподавания, и в его доме жили несколько учеников, что добавляло ему раздражения, в котором он обвинял Вольфганга. Ведь если бы сын получил хорошее назначение, вместо женитьбы на пустоголовой женщине, тогда бы он, Леопольд, окончил свои дни в достатке, предавшись религиозным размышлениям? Никаких сомнений!

Зальцбург выглядел неприветливее, чем обычно. Из друзей детства ни один не обрадовался встрече, и, посещая их дома, Вольфганг находил их пошлыми и провинциальными, в отличие от полных веселья салонов Вены. Свободного времени оказалось слишком много, и он разыскал аббата Вареско, либреттиста, некогда написавшего либретто к «Идоменею», и приступил к работе над комической оперой «Каирский гусь», но вскоре она ему наскучила, и он отложил ее в сторону. Также он начал благодарственную мессу: то был его обет, данный перед женитьбой на Констанции. Он задумал грандиозную мессу си минор (К. 427) и принялся за работу над ней в январе еще в Вене, планируя ее с грандиозных размахом, но, как и всё, что он хотел посвятить Констанции, это творение не было закончено. На репетициях в Зальцбурге он посчитал необходимым заменить недостающие части другими, написанными ранее по другому случаю. Сама Констанция исполняла сольную партию сопрано. Как? Гадать нет смысла. Хотя партия была очень сложной, но Констанция, вероятно, проявила такую же природную одаренность, какая отличала всех ее сестёр. Больше на публике она никогда не пела. Мессу исполнили в зальцбургской церкви Святого Петра, потому что Иероним, так и не простивший Вольфганга, запретил использовать кафедральный собор. Словом, не случилось ничего, что подсластило бы прежние горькие впечатления Вольфганга от Зальцбурга и его обитателей. Исключение составил только Михаэль Гайдн, старший брат «папы» (Йозефа Гайдна), которого Вольфганг всегда любил, и он написал для него два дуэта для скрипки и виолы (K. 423 и 424). Вскоре настало время паковать вещи к отъезду. Последовала еще неприятная сцена, когда Леопольд отказался дать Констанции какие-то из многочисленных безделушек, которые Вольфганг насобирал во время своих детских путешествий. С обидой в душе, но с формальными заверениями в верности и снисходительным признанием отцовского гостеприимства они, с глубоким вздохом облегчения, выехали из Зальцбурга, уже навсегда, 27 октября.

Обратный путь оказался больше медовым месяцем, чем тот, что уже был у них раньше. Приехав в Линц, пробудивший детские воспоминания Вольфганга, они были радушно приняты местным представителем семьи Тун, старым графом, который слышал, что в Богемии «Похищение» Моцарта, поставленное в Праге, имело громадный успех. Вольфганга уговорили дать концерт, и он был не прочь, так как остался практически без денег, но с собой у него не было симфонических партитур. Тогда он уединился, и вскоре появилась симфония № 36 си мажор «Линцская» (К. 425). Он написал ее за четыре дня и дирижировал ее в ноябре, к великой радости графа Туна и всех горожан.

Сразу же после этого Моцарты отправились домой (как весомо звучало теперь то, что Вена – его «дом»!), так что к Рождеству они вновь были под одной крышей с любимым бильярдом и всем своим добром. На этот раз они нашли себе пристанище на улице Грабен, в третьем этаже. Первой сочиненной Вольфгангом композицией на новом месте была красивейшая из всех его фортепианных пьес – фуга си мажор для двух фортепиано (К. 426). Тема была настолько привлекательной, что он никогда не выпускал ее из виду и четыре года спустя переделал в струнный квартет. Бетховен скопировал её с партитуры. Эта фуга и месса си минор свидетельствуют об огромном росте мощи и красоты творений композитора; он стоял на пороге недолгих, но полных чудес времен, когда его природный гений принесет свои самые изумительные плоды. При этом он загружал себя уроками и планами концертов близящегося поста. А Констанция вновь забеременела.

Судьба, окинув Европу взглядом, выбрала самых ярких звезд музыкального и драматического мира, собрала их всех вместе и, улыбаясь, ждала…