Так завершилась любовная история юного Вольфганга. Он покончил с мальчишескими мечтаниями, юношеским восторгом, сердечной болью. Один год его жизни был занят туманными мечтаниями, зарождающимися желаниями, несмелым обожанием. И вот теперь он стал настоящим Моцартом, чувствительным и циничным, веселым и верным. И настолько он был сыном своего века, что Алоизия во плоти более не мучила его напоминанием о несостоявшемся счастье. Та, о которой он мечтал, была привлекательна и приятна в общении. Что ж… она стала его хорошим другом. Вольфганг до такой степени жил и дышал музыкой, что легко отделял инструмент от исполнителя, голос – от певца. У Алоизии был великолепный голос, и она была превосходной певицей. Теперь больше не было той, во имя которой можно было творить. Иные уже тогда говорили, что Вольфганг не рожден был для глубокой любви, что его чувства не были искренними и если бы он действительно страдал, не смирился бы с отказом. Подобные суждения чересчур упрощенны и основаны на незнании того горького опыта, который Вольфганг усвоил в течение предыдущего мучительного года. Сердце его было истерзано и разбито в Париже, где принято выдерживать подобные страдания с изяществом и остроумием. Сознательно он этому не обучался, но в Мюнхене показал, что урок, тем не менее, усвоен.

Алоизия Вебер в роли Земиры в опере Андре Гретри «Земира и Азор».

Около 1784 г.

Вольфганг был совершенным музыкантом, с типично мышлением музыканта. Особенностью его является своего рода леность и безынициативность в отношении эмоций и сердечных переживаний. Скрипач, губитель женщин, с томными глазами и скандальной репутацией, в значительной мере есть плод воображения драматургов. Типичный великий музыкант более склонен устроиться возле любой женщины, которая может доставить ему житейский комфорт, обеспечить всем, в чем нуждается его существо. Она избавит его от всего того, что его раздражает, предоставит свободно действовать в его собственном творческом мире. Из этого правила были очень заметные исключения, однако бесспорных подтверждений было больше. Начиная со старого Баха с его 20 детьми до полудюжины выдающихся виртуозов XX века. Конечно, музыканты мало отличаются от остальных мужчин. Но они не склонны в обычной жизни поддаваться искушениям романтической любви, изводить себя в ее сетях. Им знакомо это чувство – и они вкладывают его в свою музыку. Подлинный музыкант – это великий труженик. Он не может предаваться любви, отнимающей мысль, время и энергию. Он должен упражняться по 6–8 часов в день или, если это композитор, вынужден подчинять себя самодисциплине. Закончив свой труд, он оценит поддержку простой, располагающей к себе женщины, которая вовсе не ждет, что супруг будет вести себя, как беспечный любовник. Это отступление относится только к великим музыкантам, и только к мужчинам. Певцы и певицы представляют совершенно иную породу людей.

Такая умственная привычка и жизненный настрой вырабатывались у Моцарта по мере его созревания. Жизненный опыт Мангейма и Парижа ему очень помог. Вот тогда он заметил в себе стремление к простым человеческим отношениям, которые сулили истинный уют и покой, простую верную дружбу, искреннюю физическую близость и человеческую преданность. По природе своей он был очень сексуален, пылок, экспансивен. Но у него не было ни единого мгновения романтической страсти к женщине после Рождественского праздника 1778 года. Он не давал себе труда анализировать этот факт. «Я в самом деле её любил», – говорил он об Алоизии, и он много раз повторял и доказывал, что любит свою жену. Тем не менее, разница между этими двумя чувствами такая же, как и разница между его музыкой «до» и «после».

Дружбой он дорожил всегда, к тому же был сентиментален, как все истинные немцы. Именно ради дружбы он остался с Веберами вопреки Алоизии. Фридолин Вебер от души любил его. Цецилия, не столь возвышенная натура, как ее супруг, к тому же не без того, чтобы присматриваться к Вольфгангу с точки зрения собственной выгоды, всё же была к нему добра и по-матерински нежна. Он привязался всем сердцем к младшим сестрам Алоизии, и они души в нем не чаяли со всей своей детской наивностью. Вскоре он обнаружил, что маленькая Констанция, это живая, игривая, обожающая его милая девушка, с которой приятно находиться рядом. Ей уже исполнилось шестнадцать. В этой семье он был по-своему счастлив, и, при всем желании, даже если бы захотел, он не нашел бы ни времени, ни сил заглянуть в будущее. Веберы протянули к нему руки, и он бросился в их объятия.

После унижения и насмешки Алоизии он остался в Мюнхене рядом с ее семьей. Ему и в голову бы не пришло бежать прочь и в одиночестве лелеять свою сердечную рану. Мюнхен было полон его друзей, все перебрались сюда из Мангейма. Город гордился лучшим в Европе оркестром. Карл Теодор, теперь уже принц-электор (курфюрст) Баварии и пфальцграфства, может еще вспомнить о Моцарте и дать ему какую-нибудь великолепную должность. Вольфганга мало беспокоили обязательства перед Иеронимом в Зальцбурге. Мюнхенский театральный сезон был веселый, с многочисленными оперными постановками в придворном театре. Алоизия выстраивала себе замечательную карьеру, а Вольфганг ей помогал, сочиняя по её просьбам что-то вроде арий. Он взял фрагмент одной из опер Глюка и написал для неё величественную арию «Popoli di Tessaglia»[25] (К. 316), предъявлявшую к исполнительнице высокие вокальные требования, которым она соответствовала. Переходя от сложного sostenuto[26] к блистательной колоратуре, она делала это замечательно. Вольфганг был в восхищении. Они сразу перешли к простым дружеским отношениям, забыв о прежней напряженности, и на ее новых обязательствах перед покровителем, графом Хадиком, узнав о котором, Вольфганг сумел воспринять всю ситуацию с графом достаточно спокойно. Для светской и честолюбивой молодой особы ее поступок был вполне естественным. Спокойствие Вольфганга, как и холодное самообладание, с которым он встретил насмешку и грубый отказ Алоизии, были своего рода эмалью, стилизованной оболочкой, применяемой с неукоснительной точностью манер XVIII века, дабы скрыть подлинные эмоции. Пора эмоционального эксгибиционизма, когда разбитые сердца входят в моду, была уже не за горами. Но во времена Моцарта (хотя тогда было в порядке вещей откровенничать об организме и мозге), сердце и его боль не считались ни чем-то трогательным, ни возвышенным. А Моцарт к тому же обладал кое-чем (что исключалось напыщенными переживаниями романтиков) – чувством юмора как в личной жизни, так и в отношении к внешнему миру. Вообразите Шелли с его фантастическим мироощущением, имеющего хотя бы крупинку моцартовского добродушия! Или Вагнера! Может быть, это жестоко, но, безусловно, правда, что выставленное напоказ разбитое сердце имеет определенно смешные стороны; так Вольфганг, вероятно, еще любя Алоизию, мог посмеяться над собой и написать некоторое время спустя: «С Лангихой я вёл себя как глупец, но ведь в кого только не превратишься, когда влюблён! …Счастье для меня, что ее муж – ревнивый болван, и не отпускает её никуда, так что мне редко доводится её видеть» (Отцу из Вены от 16 мая 1781 г.). Дело-то, конечно, было не в этом. Лишь много лет спустя, когда Вольфганга уже давно не было на свете, покрытая морщинами старая дама на вопрос об этом юношеском безумстве ответила: «Я не знала, понимаете? Я просто подумала тогда: “Он такой маленький! ”»

Семейный портрет Моцартов. Слева направо: Мария Анна («Наннерль»), Вольфганг, на стене портрет матери Анны Марии и Леопольд.

Художник Иоганн Непомук делла Кроче. Около 1780 г.

Но если Вольфганг вырос, то Леопольд не знал или не хотел знать об этом. Он бушевал в Зальцбурге и писал письма не терпящим возражений тоном, требуя от своего 23-летнего сына, чтобы тот немедленно возвращался. Вольфганг использовал любые предлоги, чтобы продлить свое пребывание в Мюнхене. Он должен услышать «Альцесту» Глюка. Вынужден ждать подарок от курфюрста. Ищет способ встретиться с Басле. Разумеется, он занялся ею, как только надежды, возлагаемые на Алоизию, рухнули. Долгий период добровольного, мечтательного воздержания закончился, и он жаждал небольшой волнующей молодую кровь игры. Вольфганг пишет отцу, что хочет взять кузину с собой и будет ждать, когда она устроит свои дела. Но Леопольд велел возвращаться домой в обществе торговца по имени Гсванднер (Gswandner), который должен был выехать из Мюнхена 13 января, прибавив: «Если моя племянница желает оказать мне честь своим посещением, она может приехать почтовой каретой 20-го числа». Вольфганг сделал лучше, он выехал дилижансом в условленный день и взял кузинушку Басле с собой.

Несмотря на мимолетные приступы раздражительности у отца, Вольфганг был принят так, как только мог быть принят стареющим, переволновавшимся, любящим отцом – со слезами и поцелуями. Наннерль была в сильнейшем потрясении. Было невероятно тяжело, даже спустя полгода, видеть Вольфганга без мамы. Зато кухарка Тереза, изживая свое горе в тяжких трудах на кухне, стала пичкать Вольфганга жареными каплунами. Басле задержалась надолго и все это время скрашивала его существование легкими шалостями, которые помогали ему забыть о полученной горькой пилюле. Когда она вернулась к себе в Аугсбург, оставив ситуацию неопределенной (так как у него и в мыслях не было завершить дело браком, хотя отец был бы не против), вновь стала получать поразительно бесстыдные письма. Большинство из них представляли чистейший вздор, преднамеренную бессмыслицу – и ничего больше. Одно письмо заканчивалось одой («Zärtliche Ode» – «Нежная ода»), адресованной портрету Басле. «Конец венчает дело», – добавил по-латыни гениальный творец и подписался: «Дворянин фон Свиной Хвост». Далее следовала карикатура, которая менее всего польстила бы даме, к тому же слывшей далеко не красавицей.

То, чем теперь занимался Вольфганг в Зальцбурге, было для него самым легким делом. Он являлся постоянным сотрудником архиепископа, на полном окладе придворного органиста. Это означало, что он должен был занять место за столом для музыкантов при дворе вместе с целой ватагой тех, кого всей душой ненавидел. В этой компании числился беспутный скрипач Брунетти; кастрат Чеккарелли, прекрасный певец с невыносимым характером; целый ряд ничем не примечательных музыкантов, настолько грубых и невежественных, что ничего, кроме отвращения, не могли у Вольфганга вызывать. Здесь же, за одним столом, сидели и камердинеры, лакеи, повара вместе с прочими домашними слугами. Прежде Вольфганг никогда не чувствовал себя столь униженным. Он мог бы погрузиться в пучину отчаяния, но свою службу у Иеронима он не принимал всерьез: ему казалось, что он попросту выжидает. У него оставались прочные связи с Мюнхеном, и он был всегда в курсе новостей о вероятных появляющихся там вакансиях. Тем не менее Моцарт делал все, чего от него ожидат патрон, и даже больше того. Он сочинял многочисленные духовные произведения, симфонии и пьесы для фортепиано, которые, конечно же, он сам исполнял. Без большого энтузиазма он принимал участие в обычных зальцбургских развлечениях. В это время в город прибыла странствующая театральная труппа, актеры дали несколько спектаклей на сцене театра. Вольфганг встретился с постановщиком, умным, грубоватым субъектом, которого звали Эмануэль Шиканедер. Вдвоем они попробовали кое-что сделать в отношении волшебной оперы в восточном духе. Ничего, однако, не вышло, но идея, детище Шиканедера, через много лет вернулась к Вольфгангу, и родилась «Волшебная флейта».

Письмо Моцарта Басле. Зальцбург, 10 мая 1779 г.

Прощаясь в Мюнхене с Веберами, Вольфганг заверил их, что вскоре они снова увидятся, и был искренне удивлен, когда всё семейство в один прекрасный день нагрянуло в Зальцбург. Вольфганг был несказанно рад увидеть дорогих своих друзей. Что привело их?

– Мы едем в Вену, Вольфганг. Алоизия получила место.

– Где?

– В Национальном театре!

Вольфганг сделал большие глаза. Прекрасная возможность для Алоизии. Он не стал задавать лишних вопросов о том, как она получила это назначение; наверняка не обошлось без вмешательства графа Хадика. Он не мог удержаться и подумал, что когда-нибудь вместе с Веберами мог бы оказаться в Вене, столице государства, где возможно завоевать подлинную известность и где славный молодой император Иосиф прикладывал все силы, чтобы организовать настоящий немецкий театр. Известно было, что император распустил итальянскую труппу и ищет немецких певцов, музыкантов и композиторов. Вольфганг не мог оставаться в стороне. До самого отъезда Веберов в Вену он проводил время вместе с ними и постепенно стал замечать, что все чаще заглядывается на маленькую Констанцию. Она не была так одарена, как Алоизия и Йозефа, старшая, с замечательным голосом. Но Констанция была смышленой и живой, Вольфганг дал ей несколько уроков игры на клавире и был приятно удивлен, как она быстро схватывала его наставления, какое большое удовольствие она испытывала, общаясь с ним. С этой девушкой ему было легко. Казалось, она понимает все тонкости его речи и знает его азбуку жестов, с помощью которых Вольфганг объясняется. Он расставался с ней не без сожаления.

– Я уверен, мы скоро увидимся, Констанция!

– Где? – спросила она застенчиво.

– О, я не знаю… Жди, и ты увидишь!

Веберы уехали, но вскоре от них пришли печальные новости. Цецилия писала, что Фридолин заболел сразу же по прибытии в Вену. Алоизия имела невероятный успех в новом театре, и ей назначили хорошее жалованье, но Цецилия сетовала, жестокая испорченная девчонка, Алоизия, поселилась отдельно, прихватив все свои денежки, оставив семейство почти без гроша. Фридолин стал быстро слабеть и в течение нескольких дней умер. Вольфганг ужасно огорчился. Читая дальше, он узнал, что Цецилия, от безысходности, сняла большую квартиру, чтобы сдавать комнаты постояльцам. Старшая дочь, Йозефа, и две младшие девочки остались ей помогать. Если кто-нибудь из его друзей поедет в Вену, не даст ли он им адрес Веберов, чтобы снять комнаты? Как тяжело бедной, работающей не покладая рук женщине потерять мужа, имея дочерей, из которых только одна зарабатывает себе на жизнь. Алоизия – плохая, бессердечная девочка, он должен это знать, и она будет наказана, обязательно будет! Он не забудет по поводу квартиры, нет? В доме «Божье Око» на Питерсплатц.

Вскоре пришли другие новости об Алоизии. Она сошлась с актером, трагиком в Немецком театре, и зовут его Йозеф Ланге. Вольфганг выяснил, что Хадик, который потратил много времени и денег на Алоизию, после чего она ему надоела, дал разрешение на брак. Так или иначе, она решила выйти замуж за Ланге. Но Цецилия не желала, чтобы ее снова одурачили с оставшимися деньгами! Алоизия еще несовершеннолетняя, несмотря на прекрасные манеры и роскошную прическу. Она не может вступить в брак без материнского согласия. И что же сделала Цецилия? Она отказалась благословить дочь на брак с Ланге, пока тот не выплатит часть денег за долги, в которые дочь их ввергла. Таким образом, Цецилия получила с Ланге 90 дукатов и разрешила сыграть свадьбу. Вольфганг поймал себя на том, что его не слишком волнует, умно это или нет. Ему это казалось немного грубым. В любом случае, волноваться теперь предстояло Ланге. У Вольфганга были теперь на уме более приятные вещи.

Его добрые друзья в Мюнхене не оставляли попыток добыть для него место при дворе курфюрста, но, пока это не удавалось, сумели устроить заказ на написание новой оперы к карнавальному сезону 1781 года – к началу зимы. Они сообщили ему эту хорошую новость осенью, и Вольфганг сразу же приступил к работе. Сюжет оперы «Идоменей, царь Критский» (К. 366) напоминал известные предания об Ифигении или Иевфае, но измененные, так что жертвой был назначен Идамант, сын царя. Аббат Вареско, один из придворных священников Иеронима, написал либретто – очень скучное. Но отсутствие либретто было бы еще хуже, и тогда энтузиазм Вольфганга угас бы совсем. Он трепетал. То была его первая большая опера-серия, причем самая ранняя из тех, которые до сих пор регулярно ставятся в театрах. Она находится под сильным итальянским и французским влиянием – французским в том смысле, как оно представлено Глюком в «Альцесте», а отсюда, как следствие, – чопорность и формальность, которые отсутствуют в его следующей опере. Были различные сложности для исполнения жизненно важной партитуры «Идоменея», главным образом из-за ограниченных возможностей певцов, которые не справлялись с трудными партиями. В 1931 году опера была переписана Рихардом Штраусом и поставлена в Мюнхене в честь 150-й годовщины со дня премьеры. Но и по сей день её партитура далека от того, чтобы быть совершенной или увлекательной.

Тем не менее Вольфганг выехал в Мюнхен в ноябре, полный жизненных сил и энтузиазма. Он без каких-либо хлопот получил от Иеронима отпуск, а над «Идоменеем» работал очень усердно. Он впервые проявил мастерское владение оперными условностями и уверенность подхода с точки зрения драматургии, что подтверждает мысль о том, что Моцарт – первый среди всех оперных композиторов. Он написал Леопольду несколько обстоятельных писем, останавливаясь на всех тонкостях партитуры, оркестровки, речитативов и репетиционного процесса. Со своей стороны отец выслал целый список обычных советов, будучи, как всегда, сориентированным на главное – шанс. «Я советую тебе, когда работаешь, думай не только о музыкальной, но и о немузыкальной публике. Ты знаешь, что на десять настоящих знатоков приходится сотня невежд! Не пренебрегай так называемой популярной музыкой, которая нравится многим».

Премьера была в начале января, и прием был замечательный. Многие считали, что опера «новая и странная» – реакция, объяснимая оркестровой музыкой, которая составляла по-настоящему важную часть партитуры. У Вольфганга был великолепный мангеймский оркестр, для которого (в отличие от певцов) и написана его музыка, а дирижировал Каннабих, самый любимый из друзей Вольфганга. Словом, он дождался своего часа.

После того как премьера оперы состоялась, можно было спокойно возвращаться в Зальцбург, но он продолжал находиться в Мюнхене, на седьмом небе от счастья, в окружении своих лучших друзей. В марте поступил властный сигнал от Иеронима. Архиепископ собирался с официальным визитом в Вену и брал с собой часть свиты. Леопольду не нужно было ехать, но Вольфгангу было приказано отбыть из Мюнхена и присоединиться к зальцбургскому персоналу в столице. Вольфганг подчинился тотчас же: это было гораздо лучше, чем возвращаться в забвение и играть на соборном органе.

Оригинальная партитура оперы Моцарта «Идоменей». 1781 г.

Он не был в Вене восемь лет – с середины 1773 года, когда отец взял его с собой для краткого визита, результат которого был бесконечно важнее, нежели назначение, коего Леопольд ждал, но так и не дождался. Но в тот раз Вольфганг встретился с Йозефом Гайдном, услышал его симфонии и с этого времени стал считать «папу» Гайдна своим подлинным наставником. За год до того случая опера «Луций Сулла», написанная шестнадцатилетним Вольфгангом и поставленная в Италии, провалилась. Когда на пике его формирования произошел этот провал, за которым последовало новое влияние Гайдна, случившееся заставило Моцарта отказаться от итальянских надежд и стать истинно немецким композитором, который, тем менее, отдавал должное итальянскому стилю и песне. Но, как бы сильно ни любил Вольфганг Италию и как бы истово ни стремился он к ней после своего парижского фиаско, он ощущал глубокую, земную жизненность музыки Гайдна, понимая, чем она была для немецкого мира, к которому он сам принадлежал. И когда он наконец прибыл в Вену, которую он вряд ли теперь покинет, в любимую Вену, согретую приходом невыразимо прекрасной весны, он понял, раз и навсегда, что здесь его дом. Всё, что его волновало и на что он надеялся, было сосредоточено в этом чарующем месте. Никакие иные устремления не могли сравниться с желанием обосноваться здесь. Вольфганг никогда так не говорил и, вероятно, не признавался в этом даже самому себе, но с того дня, как он прибыл в Вену, он отказался от мысли вернуться в Зальцбург. В возрасте 25 лет его подавляемая независимость наконец разорвала сдерживавшие узы, и он впервые подумал о себе как о личности, обладающей свободой воли. Отец мог по-прежнему возмущаться, угрожать и командовать, но Вольфганг вскоре научился парировать его наскоки самым ошеломляющим образом: «Что ты сможешь за это сделать?» Как всегда почтительный (в силу привычки) к отцу, он был совершенно откровенен, раскрывая свои планы: Вольфганг надеялся найти место, выступая в качестве исполнителя по контрактам с архиепископом перед столичной знатью. А когда у него бывало свободное время, то находилось множество дел, чтобы его с пользой употребить. Старые друзья, и в первую очередь милые Веберы, были всегда рады его видеть.

Иероним снял многокомнатные номера для себя и своих людей в «Немецком доме» – старинном желтого цвета здании, все еще стоящем позади церкви Святого Стефана, а в то время занятом религиозным братством – Тевтонским орденом (Deutscher Ritterorden). «У меня прелестная комнатка в том же доме, где квартирует архиепископ. Брунетти и Чекарелли квартируют в другом доме. Che distinzione![27] …Мы обедаем около полудня, к сожалению, для меня это слишком рано. За нашим столом сидят два камердинера, слуги (и телохранители), управляющий, герр Зетти, кондитер, два повара, Чеккарелли, Брунетти и – я, ничтожный! N.B. – Два камердинера сидят во главе стола, но я, по крайней мере, удостоен чести сидеть выше поваров! Ну, у меня такое впечатление, будто я в Зальцбурге: за столом отпускают тупые и грубые шуточки. Со мною никто не шутит, поскольку я ни слова не говорю, если и приходится что-то говорить, то я делаю это всякий раз с величайшей серьезностью. А как только отобедал – сразу иду заниматься своими делами. Вечерами нас не кормят, но каждый получает по три дуката. Тут уж можно разгуляться вовсю! Г-н архиепископ добр и славен своими людьми – он отнимает у них возможность заработать, и ничего им не платит».

Ситуация была такой же неприятной, как и в Зальцбурге. «Вчера в четыре часа мы уже давали концерт. Присутствовало не менее двадцати персон высшей знати… Сегодня мы должны идти к князю Галлицыну[28], который вчера тоже был. Теперь я подожду, не получу ли я что-нибудь, и если не получу, то отправлюсь прямиком к архиепископу и скажу ему прямо: если он не хочет, чтобы я что-нибудь зарабатывал, пусть платит мне сам, чтобы мне не приходилось жить за свой счет».

То была милая политика Иеронима, в результате приведшая к полному разрыву. Два месяца Вольфганг существовал в качестве слуги в составе этого штата, появляясь лишь на концертах, которые давал архиепископ, чтобы расплатиться за социальные обязательства. Тем временем Вена была полна людей, которые знали о реальных способностях Моцарта. Он легко мог бы составить круг влиятельных покровителей. Но «это истинная правда – то, что вы пишете об архиепископе, мол, моя персона льстит его честолюбию, – но только что мне от этого толку! И уверяю вас, он действует словно экран, отгораживая меня от других, чтобы меня не замечали!» Эти фразы были взяты из писем Вольфганга, написанных им в ответ на послания, которые Леопольд писал в отчаянных попытках смягчить юношеское возмущение и удержать его от стремления сбросить оковы. Ибо Леопольд прекрасно понимал, что, если Вольфганг доведет дело до разрыва с Иеронимом, в Зальцбурге для него все будет кончено. А вместе с тем придет конец и карьере Леопольда как антрепренера великого гения. Он больше не сможет греться в лучах славы своего сына или пожинать плоды этой славы. То будет полный крах для него и его амбиций.

Вольфганг делал все возможное, чтобы не ускорять разрыва, хотя никогда не сомневался, что это когда-нибудь произойдет. Он был, совершенно независимо от его гениальности, решительно не похож на грубых олухов, которые сочиняли музыку для архиепископа, и вскоре начал действовать совсем не так, как они. Встреч с ним искали влиятельные светские люди, и он шел навстречу их пожеланиям. Он провел слишком много лет при королевских дворах и в аристократических кругах, чтобы переживать из-за стеснения или приниженности. Он бегло говорил по-итальянски, немного знал французский, чувствовал себя непринужденно в обществе, был очарователен. «У графини Тун я обедал уже два раза и почти всякий день бываю там». Речь о престарелой графине, главе знатного австрийско-богемского рода Тун, блистательной светской даме, известной тем, что она покровительствовала музыкантам. Она отыскала Гайдна в нищете и наделила его популярностью, которая позволила композитору получить место при дворе князей Эстерхази. Она была также одной из немногих женщин в Вене, кто был в дружеских отношениях с императором. Он часто бывал в ее доме и был с ней на равных. «Графиня – очаровательнейшая, милейшая дама, какую я когда-либо встречал, – продолжал Вольфганг. – Муж ее, правда, немного со странностями, но он добропорядочный, благородный кавалер». Графиня имела трёх прелестных дочерей, одна из которых была замужем за князем Карлом Лихновским, позже ставшим добрым другом Вольфганга, а затем – покровителем Бетховена.

«У графа Кобенцля я обедал также, и всё из-за его кузины, графини фон Румбек… Теперь моё самое главное намерение здесь – каким-нибудь изящным манером попасть к императору, ибо я ужасно хочу, чтобы он со мною познакомился. Я бы с удовольствием лихо отбарабанил ему всю мою оперу, а потом прилежно сыграл бы фуги, ибо он их любит. О, если бы я знал, что приеду в Вену в пост, я написал бы небольшую ораторию и дал бы ее в театре со сбором в мою пользу, как все здесь делают. Мне легко было бы написать ее заранее, так как я знаю все голоса. Как бы я ни хотел дать публичный концерт, как это здесь заведено, мне этого не позволят, я знаю точно. Ибо представьте себе…» Да, слушайте, отец, поскольку это конец.

«Вы ведь знаете, что здесь есть также общество, которое дает академии в пользу вдов музыкантов. Все, кто имеет хоть какое-нибудь отношение к музыке, играют там бесплатно. Оркестр состоит из 180 человек, и ни один виртуоз, у которого есть хоть капля любви к ближнему, не отказывается там играть, ибо этим он завоевывает любовь и императора, и публики. Штарцеру поручили меня об этом попросить, и я тут же дал согласие, но прежде я должен был получить разрешение у моего князя. У меня и сомнений никаких не было, ибо это дело божеское, и оно бесплатное, ради одной лишь благотворительности. Но он мне не разрешил. Все здешние знатные люди обиделись на него за это».

Они обиделись на него, это правда, и буря разразилась вокруг бритой головы Иеронима. Голицын лично занялся делом Вольфганга, и, в конце концов, несчастный узколобый церковник вынужден был сдаться. «Я играл на академии вдов в театре у Каринтийских ворот. Мне пришлось играть на бис, ибо аплодисментам не было конца». Приходилось снова и снова начинать сначала. Прошло шесть недель самого унизительного обращения со стороны архиепископа. Позже Вольфганг напишет: «…у меня и в мыслях не было, что я считаюсь слугой на службе, и это имело для меня роковые последствия». Последовали обидные сцены с Иеронимом, однажды, когда он «обзывал меня прощелыгой, недоумком… О, я не хотел бы всё это перечислять вам!» Несмотря на свою невзрачную внешность, приятный нрав и нежное сердце, Вольфганг был с характером – можно даже сказать, с характером крутым. С Иеронимом ему удалось объясниться простыми словами. Однако, будучи чувствительнейшим из всех созданий, Вольфганг страдал ужасно. «Всё то возвышенное, что высказал мне архиепископ во время трех аудиенций, особенно во время последней, и всё то, что этот замечательный слуга господа сказал мне теперь, произвели столь сильное действие на мой организм, что вечером мне пришлось уйти из оперы прямо посреди первого акта, отправиться домой и прилечь. Ибо я весь огнем горел, дрожал крупной дрожью, и меня шатало, как пьяного, по переулку. И на следующий день, как и накануне, мне пришлось остаться дома и весь день до обеда пролежать в постели, поскольку я выпил тамариндовой воды».

При каждой встрече Вольфганг подавал заявление об отставке, но всякий раз оно пренебрежительно отклонялось. Его не принимали всерьез, раз даже его прошение об увольнении игнорировалась. В конце концов, он поспешил к графу Арко, камергеру двора архиепископа, который в свое время не раз давал повод для жгучей ненависти. Разговор, имевший место, стал незабываемым, с безудержным гневом обеих сторон, и Арко в итоге выставил Вольфганга из комнаты. Воспоминания о пережитом унижении не забывались годами, время от времени всплывая в письмах Вольфганга к отцу. Меньше всего из людей движимый злопамятством, он, тем не менее, страстно желал догнать Арко и отвесить ему ощутимый «пинок под зад».

Вена. Вид на собор св. Стефана. Гравюра середины XVIII в.

Ярость Леопольда не поддается описанию. Если он негодовал, когда Вольфганг за три года до этого влюбился в Алоизию, то теперь он просто безумствовал в гневе. Вольфганг совершил нечто худшее, если только такое возможно, чем уход от архиепископа. Он, отказавшись вернуться с людьми Иеронима в Зальцбург, «всё поскорее побросал в чемодан, а мадам Вебер была так добра предоставить мне свой дом». Бедный Леопольд! Его изначальная ненависть к Веберам и страх перед их многочисленными дочерьми пылали вновь, подобно огненной лаве. Вся терпимость, вся доброта, с которой он относился к ним в Зальцбурге, исчезли из-за убеждения, что эта самая Цецилия Вебер – хитроумная и грязная сводня, что дочери её не лучше, чем им полагается быть (памятуя о карьере Алоизии), и что Вольфганг – всего лишь жалкий простак Шоссе д'Антен, которого уже не вырвать из их цепких лап. Но бедный, глупый Вольфганг и не хочет вырываться! А ведь в Вене уйма жилья и гостиниц, где можно поселиться. К тому же у него везде есть добрые друзья. Но он направился прямиком к Веберам, причем в простоте душевной сообщил отцу: «Теперь у меня там прелестная комнатка; здесь я у людей, всегда готовых услужить, которые оказывают мне помощь во всём, что может срочно понадобиться (и что невозможно получить, если живешь один)».

Из всего того, что невозможно получить, если живешь один, больше всего подходит близкая по духу восемнадцатилетняя девушка. Констанция произвела на него впечатление двумя годами ранее, а теперь она превратилась в барышню, уже достаточно знающую жизнь, чтобы видеть, нравится ли она молодому человеку. Мать её всегда была сварливой. Но теперь, теряя надежды на обеспеченную старость, Цецилия оказалась перед угрозой нищеты, и она восприняла эту перспективу хуже некуда. Стала подозрительной, склочной и даже несколько склонной топить свои невзгоды на дне бутылки, хотя Вольфганг «никогда не видел ее нетрезвой». Собственно, не так важно было ее отношение к Вольфгангу, как то обстоятельство, что у нее имелись три незамужние дочери, все без приданого. Намеренно ли она способствовала женитьбе Вольфганга, иногда противодействуя, в иных случаях – оставляя его наедине с Констанцией, только она определенно хотела, чтобы Моцарт женился на ее третьей дочери. Вовсе не восхищение его талантом заставляло ее желать Вольфганга в зятья. Деловой подход. Пусть он без гроша, но перспективы у него неплохие, как у любого другого молодого музыканта. Именно здесь заключен ответ тем, кто вздыхает, считая, что Моцарт не должен был жениться на Констанции. Если не на ней, то на ком же еще он мог жениться? В обществе, жестко разделенном на касты по рождению и профессии, музыканты образовывали небольшую замкнутую группу. Их положение в обществе было выше, чем у ремесленников, но отнюдь не равно дворянам. Констанция и Вольфганг находились на одной ступени социальной лестницы. Ему трудно было найти слишком много девиц этого круга. К тому же – и это так естественно – она была самой желанной девушкой, напоминавшей ему Алоизию.

Некоторые злобные зальцбуржцы в Вене, зная, что молодой Моцарт живет в доме Цецилии, не могли удержаться, чтобы не сообщить в родной город о похождениях Вольфганга. Сперва в этих слухах было мало правды, но позже кое-что стало подтверждаться, ибо Вольфганг был не из тех, кого можно без оглядки допустить в общество живой, отзывчивой девицы. Совершенно очевидно, что молодые положили некий разумный предел своим амурным делам. Но бывали волнующие тайные часы в ее или его комнате, и Цецилия, вероятно, смотрела на это сквозь пальцы. По собственным его словам, Вольфганг был «слишком благороден, чтобы соблазнить невинную девушку». Наконец, сплетни дошли до отца, и он отправил сыну крайне оскорбительное письмо. Вольфгангу теперь уже стало ясно, что дальше так жить уже нельзя.

Он решает снять себе другую квартиру. «Всё из-за людских пересудов… Мне хотелось бы только знать, какую радость находят люди, болтая вот так безо всякой причины… Я живу в их доме – так, значит, я женюсь на дочери… Если когда-либо в жизни я вообще не помышлял о женитьбе, так это именно сейчас! …Бог дал мне мой талант не для того, чтобы я загубил его ради женщины и чтобы я влачил свою молодую жизнь в бездействии. Я только начинаю жить, и вот сам себе отравлю жизнь? Я, разумеется, ничего не имею против брака вообще, но для меня он был бы в данном случае злом». Письмо длинное, и половина его – в этом духе. Затем Вольфганг начинает рассуждать. Насколько всё это правда? В самом деле, надо ли ему жениться? Или еще можно подождать? Инстинкт подсказывает, что, пытаясь высказать то, что хотел бы услышать от него отец, он лжет самому себе. И нельзя отказываться от Констанции бесповоротно и навсегда… «Вместе с тем я не хочу сказать, что я неучтив с этой мадемуазель, уже отданной мне в жены злыми языками, и не разговариваю с нею – но я и не влюблен. Я дурачусь и шучу с нею, когда позволяет время (а это бывает лишь вечером, когда я ужинаю дома), – ничего более. Если бы мне пришлось жениться на всех, с кем я шутил, то у меня запросто могло бы оказаться двести жён!»

Бедный Вольфганг! Третий раз в жизни он увяз в противоречиях. Изо всех сил бодрился, прятался за бравадой, которая никого не могла обмануть. Истина заключалась в том, что он был в положении тысяч таких же бедных, восторженных юношей, стоящих на распутье и влюбленных в хорошеньких девушек. Конечно, он не хочет связывать себя женитьбой, теряя шансы на достойную карьеру. Но брак – это единственный способ найти себе подругу, это возможность освободиться от диктата старших родственников.

В общем-то, Вольфганг не съезжал от Цецилии до самого сентября, прожив в ее доме в общей сложности шесть месяцев. И, уже отделившись, он наконец понял, насколько Констанция ему дорога. Комнату он снял на улице Грабен, откуда ежедневно устремлялся на свет «Божьего Ока» – в дом любимой. Он нуждался в ее обществе, он чувствовал, что не может жить без нее, а еще и заниматься музыкой стало не так легко. Клавир пришлось взять напрокат. Некому было чинить его одежду. Он не мог теперь в течение дня питаться, когда хотелось есть. Было тоскливо, и, хотя он был постоянно занят с учениками, сочинял или находился на службе у своих патронов – аристократов, чувствовал он себя одиноко. Всё неотвязнее думал о домашнем уюте, о стабильности, о тишине и покое. Мысль о женитьбе теперь не страшила, напротив, она казалась ему приятной. В это время Цецилия Вебер начала действовать. Она не хотела упустить этот шанс. Причем она оказалась сообразительнее, чем это можно было предположить, судя по ее большому грубому лицу и вульгарным манерам. Она пошла к Иоганну фон Торварту, законному опекуну её дочерей, и поведала ему, что Вольфганг соблазнил Констанцию и теперь необходимо его заставить подписать письменное обязательство в интересах дочери.

Сплетни не давали Леопольду ни минуты покоя. За первыми шепотками последовали уже громкие разговоры. Недоброжелатель Вольфганга Петер Винтер сводил отца с ума своими разглагольствованиями. Леопольд бомбардировал Вольфганга многочисленными письмами с ужасающими обвинениями в адрес всех, кто был замешан в этой истории. Дальше Вольфганг уже не смог этого снести. Он сел и честно излил в письме к отцу все свои чувства – благородное заявление о намерениях.

«Любезный батюшка! Вы требуете от меня разъяснения тех слов, которые я приписал в конце моего последнего письма… Между тем мое стремление заключается в том, чтобы иметь здесь нечто сколь-нибудь определенное, – тогда и с помощью прочего неопределенного здесь можно прекрасно жить; и потом – жениться! Вас пугает эта мысль? Но я прошу вас, любимый мой дорогой батюшка, послушайте меня! Мне пришлось открыть вам мое намерение, так позвольте же открыть вам и причины, и притом причины очень веские. Природа говорит во мне так громко, как и в каждом другом человеке, да, наверное, даже громче, чем в ином большом, сильном плебее. Я ни в коем случае не могу жить так, как большинство нынешних молодых людей. Во-первых, я слишком привержен религии, во-вторых, слишком полон любви к ближнему, чтобы соблазнить невинную девицу; в-третьих, испытываю слишком много ужаса и омерзения, страха и боязни перед болезнями, и слишком большую любовь к своему здоровью, чтобы связываться с гулящими девками. При этом я могу поклясться, что до сих пор еще ни с одной особой женского пола я не имел дел такого рода – ибо, если бы это произошло, я бы этого от вас не утаил; хотя совершать провинности есть для человека нечто естественное, а однократная провинность – не более чем просто слабость, хотя я не решился бы обещать, что такая провинность осталась бы однократной, если бы я хоть раз совершил ее по этому поводу – это, однако, есть твердое убеждение всей моей жизни. Я хорошо понимаю, что эта причина (какой бы весомой она ни была) все же недостаточно серьезна для этого. Однако мой темперамент, склонный более к спокойной домашней жизни, нежели к игрищам – я с юности никогда не имел привычки следить за своими вещами, такими, как белье, одежда и т. д. – не предполагает ничего более необходимого, кроме жены! Я уверяю вас, что если я частенько делаю ненужные траты, то только потому, что я ни за чем не слежу, и я целиком убежден, что если у меня будет жена, то (на те же доходы, которые я имею один) мы будем жить лучше, чем сейчас живу я. Какого обилия ненужных расходов можно будет избежать! Появится много новых расходов, это правда, но они ведь известны, их можно планировать заранее, одним слово, будет вестись упорядоченная жизнь. Холостой человек живет, по моему мнению, лишь наполовину. Такое уж у меня мнение, ничего не могу поделать – я хорошенько все обдумал и осмыслил всё это и неизбежно всё время так и думаю.

Итак, кто же – предмет моей любви? Не пугайтесь, пожалуйста, и этого, прошу вас! Неужто это кто-нибудь из семейства Вебер? – Да, это Веберша, но не Йозефа, не Зофи – это Констанция, средняя из сестер. Я ни в одном семействе не встречал такой разницы в характерах, как здесь. Старшая – ленивая, грубая, лживая особа и очень себе на уме. Лангиха – лживая особа с дурными помыслами и кокетка к тому же. Младшая – еще слишком юна, чтобы что-то собой представлять, она всего лишь доброе, хотя и чересчур легкомысленное создание. Сохрани её Господь от соблазнов! Средняя же, то есть моя добрая, милая Констанция – она святая мученица среди них, и, наверное, именно поэтому она – самая добросердечная, умелая, одним словом, самая лучшая среди них. Она заботится обо всем доме – но никак не может всем угодить! О любезный мой батюшка, я бы мог исписать много страниц, описывая вам все события, приключившиеся с нами обоими в этом доме! Но если вы захотите, я опишу вам их в следующем письме. Но, прежде чем я освобожу вас от своей досужей болтовни, я все же хочу ближе познакомить вас с характером моей милой Констанции! Она не безобразна, но и не красавица. Вся ее красота заключается в паре черных глаз, и она прекрасно сложена. В ней нет остроумия, но достаточно здравого житейского смысла, чтобы исполнять обязанности жены и матери. Она не склонна к транжирству, думать так – заблуждение. Наоборот, она привыкла плохо одеваться, ибо то немногое, что мать смогла дать своим детям, она давала двум остальным, но никогда – ей. Это правда, что она любит одеваться мило и чистенько, но не вызывающе. И большую часть того, что требуется женщине, она умеет изготовлять сама. И прическу себе каждый день она делает сама. Разбирается в домашнем хозяйстве, у нее лучшее на свете сердце – я люблю ее, и она любит меня всей душой! Скажите мне, могу ли я себе желать лучшей жены?

Еще я должен сказать вам, что тогда, когда я ушел со службы, никакой любви еще не было. Она родилась лишь благодаря её нежной заботе и уходу за мной, когда я жил у них в доме. Итак, я не желаю ничего более, кроме одного – получить лишь малую толику устойчивости в жизни (на что я, слава Богу, и сам взаправду надеюсь), поэтому я настоятельно прошу вас позволить мне спасти эту бедняжку и осчастливить меня вместе с нею – и осмелюсь сказать – сделать счастливыми всех нас».

Нет нужны говорить, что Леопольда это признание не сделало ничуть счастливее, и он был как никогда далек от мысли позволить сыну вступить в брак. После, к его вящему ужасу, до него дошли слухи о каком-то контракте, и в ответ на требование объясниться Вольфганг прислал еще одно длинное письмо. Он вынужден был подписать документ о том, что обязуется «в срок до 3 лет вступить в брак с мадемуазель Констанс Вебер; в случае же, если некие крайние обстоятельства заставят меня изменить мои намерения, то я обязан ежегодно выплачивать ей по 300 флоринов, ничего на свете я не подписывал с такой легкостью, ведь я знал, что до выплаты этих 300 флоринов дело никогда не дойдет, потому что я ее никогда не покину, а если меня постигнет такое несчастье, и намерения мои изменятся, то я был бы очень рад, что смог освободиться от своих обязательств с помощью 300 флоринов, и Констанция, насколько я знаю её, слишком горда, чтобы позволить продавать себя! Но что сделала эта небесной чистоты девица, когда он ушел? Она потребовала у матери документ и сказала мне: “Дорогой Вольфганг! Мне не нужно от вас письменного заверения”, – и порвала бумагу!»

Так продолжалось восемь беспокойных месяцев. Леопольд упорно не одобрял брак, а без согласия отца Вольфганг жениться не мог. Цецилия сильно нервничала по поводу исхода событий. Она начала открыто возмущаться и устраивать сцены. Констанция в отчаянии даже на месяц ушла из дома. Ее приютила баронесса Вальдштеттен, немолодая добрая дама с большим сердцем, но сомнительной репутацией. Чтобы вернуть дочь домой, Цецилия даже обращалась в полицию. Вольфганг, вне себя, страдал под грузом всеобщего неодобрения и недоброжелательства, тем не менее c удивительным постоянством продолжал выстраивать свою карьеру. «Каждый день в шесть утра приходит мой парикмахер и будит меня, к 7 часам я полностью одет. Потом до десяти утра я пишу. В 10 часов у меня урок у фрау фон Траттнер, а в одиннадцать часов – у графини Румбек, каждая платит мне за двенадцать уроков шесть дукатов… Если вы полагаете (как утверждал злобный Винтер), что меня ненавидят при дворе, среди высшей знати и состоятельных людей, то вам стоит только написать…» Длинный список влиятельных лиц. «Между прочим, хочу вам сообщить, что император в последний раз за обедом принялся восхвалять меня и среди прочих похвал произнес: “C'est un talent décidé! ”[29] – а позавчера я играл при дворе!»

Но главное было еще впереди. Вольфганг встретил несколько человек, занимающих важное место в музыкальном мире. Это были барон ван Свитен, граф Розенберг, придворный камергер, и Готлиб Штефани-младший, интендант Национального театра. Во время спектакля «Идоменей» у графини Тун в предварительном порядке обсуждался сюжет новой оперы. В ближайшее время Штефани обратится к Вольфгангу с официальным предложением написать немецкую оперу для немецкой труппы при Национальном театре. Штефани пришла в голову мысль воспользоваться либретто (автор – André) оперы, незадолго перед тем поставленной в Лейпциге. Подобный плагиат был привычен в те времена и распространен по всей Европе, однако это не устраивало Брецнера, поэта, который сочинил оригинальное либретто (его-то и позаимствовал Штефани).

Действие происходит в загородном дворце паши Селима. Турция в период постоянных военных столкновений с Российской империей за последние 50 лет не переставала привлекать внимание европейцев, и тема казалась до крайности романтичной. Появился особый «турецкий» стиль в музыке, причем рондо в турецком стиле написали и Гайдн, и Моцарт. В новой опере «Похищение из сераля» (К. 384) этот колорит должен был присутствовать повсеместно, начиная с изумительной увертюры. Вольфганг погрузился в работу с величайшим пылом, подстегиваемый мыслью, что успех означал бы возможность женитьбы на Констанции.

Название «Похищение из сераля» достаточно прозрачно излагает сюжет. Либретто, конечно, было на немецком, а сама опера, под покровительством императора, должна была стать убедительным доказательством того, что живость популярной итальянской оперы-буффа может быть успешно перенесена на немецкую сцену. Соответственно «Похищение из сераля» считается первой немецкой комической оперой. Из ее предшественниц в жанре «легкой оперы» известен обычный «зингшпиль», пьеса, где арии чередуются с разговорными диалогами. Вольфганг, однако, использовал стиль итальянской оперы-буффа, тоже содержащей разговорный речитатив, переданный на немецком без потери шутливо-лирического настроения.

Вопрос, влияет ли на композиторов язык либретто, которое они берут за основу постановки, остается открытым, но то, что в случае с Вольфгангом это так, сомнений не остается. Его сюжет был легок и подвижен, и поэтому легко создавалась музыка, подходившая к переводному тексту. «Похищение из сераля» занимает достойное место среди итальянской оперной музыки своего времени. «Фигаро», на тех же основаниях, бессмертное произведение в немецком репертуаре, а его жизнерадостный галльский дух остается неизменным. Но в опере-сериа, даже в самых драматичных эпизодах, существенные национальные различия не могут быть так легко преодолены. В своих больших сценах «Дон-Жуан» – чисто итальянская гранд-опера, и она не может произвести такое же впечатление, если будет исполняться на немецком. С другой стороны, «Die Zauberflöte» («Волшебная флейта», немецкий вариант) подлинная немецкая музыкальная драма философско-идеалистического характера, много теряет в своей глубине и весомости в качестве «Il Fluto Magico» («Волшебная флейта», итальянский вариант).

Театральная афиша премьеры оперы Моцарта «Похищение из сераля».

Бургтеатр в Вене, 16 июля 1782 г.

В новой опере Вольфганг предается свободной игре своих драматических идей. Ему даже разрешили менять либретто вплоть до того, что в нем появляется героиня с именем Констанция. Премьера откладывалась по причине многочисленных обстоятельств, и состоялась она только 16 июля 1782 года, почти через год после начала работы Вольфганга и Штефани над текстом. Успех был несомненным, но могла эта или ли любая другая опера Вольфганга пользоваться успехом, не омрачаемым завистью? После второго спектакля он обращается к отцу: «Представьте себе, вчера козней было еще больше, чем в первый вечер! Весь первый акт зашикали. Но это не смогло заглушить крики “Браво! ” между ариями».

Он послал отцу отрывки из партитуры с описанием недостающих фрагментов – «недостает то труб, то литавр, то флейт, кларнетов и турецкой музыки… это все потому, что мне не удалось достать бумагу с таким количеством линеек».

Вольфганг был вполне доволен своим успехом; в конце концов, «козни» прекратились, и он коварно повернул разговор в другую сторону – к обсуждению предстоящей свадьбы. Случались иногда неприятные сцены с Констанцией: на одной из вечеринок она непозволительно игриво себя вела, разыгралась в компании малознакомых людей, и Вольфганг был несколько уязвлен. Он впервые упрекнул ее за то, что она позволила «какому-то франту измерить свои икры» (штраф в популярной салонной игре в фанты). Без сомнения, поступок достаточно дерзкий.

«Такого не сделает ни одна дама, дорожащая своей честью! …Следует учитывать множество мелочей – “исключительно ли добрые друзья и знакомые в компании? ”, “ребенок я или уже девица на выданье? ”, тем более, “помолвлена ли я? ”. Но прежде всего – “все ли из присутствующих моего сословия или ниже меня и нет ли здесь людей благороднее, чем я” – если сама Баронесса [Вальдштеттен] действительно позволяла себе такое, то это совсем другое дело, поскольку она дама в летах и не может больше очаровывать! – и вообще любительница… – Я не думаю, дорогой друг, что вы когда-либо желали вести такую жизнь, как она, даже если бы вы не хотели быть моей женой! Если же вы… решили в этом принять участие… то с Божьей помощью взяли бы ленту и сами измерили себе икры (как в подобных случаях делали в моем присутствии все добропорядочные дамы), а не позволили бы это делать мужчине… Я так в присутствии других никогда бы не поступил с вами – я бы отдал ленту вам!»

И прочее в том же духе! Вольфганг был чрезмерно расстроен своей неуверенностью при любом подозрении в несдержанности Костанцы. Цецилия превратила их жизнь в ад, опозорила перед баронессой, которая, несмотря на свободный нрав, была светской дамой, и внушила Вольфгангу еще раз написать отцу.

«…Теперь я вынужден умолять вас, дорогой мой, лучший из отцов, всем, что свято, дайте ваше соизволение на мою женитьбу с дорогой Констанцией! Не думайте, что я решаюсь на это только из-за женитьбы – если бы только ради этого, то я лучше бы подождал, но я вижу, что это крайне необходимо ради моей чести, чести моей избранницы, ради здоровья и состояния души! Мое сердце беспокойно, моя голова в смятении, как можно думать о чем-то разумном и работать? Откуда такие мысли? Большинство людей считают, что мы уже женаты, мать об этом позаботилась – и бедная девушка вместе со мной до смерти замучена этим».

Леопольд игнорировал эту мольбу, как и все предыдущие. Вольфганг продолжал забрасывать его письмами, хотя он еще не получил подтверждения, что отец ему откажет. В итоге брачный контракт был подписан 3 августа, церемония бракосочетания назначена на четвертое число. «Я напрасно прождал ответа 2 почтовых дня… уверенный в вашем соизволении и успокоенный этим, я венчался во имя Господа с моей возлюбленной… При бракосочетании, – которое состоялось в соборе Святого Стефана, – присутствовали только мать с младшей сестрой невесты, г-н Торварт, как опекун и свидетель, г-н фон Цетто, свидетель невесты, и Гиловский в качестве моего свидетеля. Как только нас обвенчали, моя жена и я принялись плакать. Все, и даже священник, были тронуты и все плакали, ибо были свидетелями наших растроганных сердец. Свадебный пир представлял собой ужин, который нам устроила г-жа баронесса фон Вальдштеттен, – он был скорее княжеским, нежели баронским».

На следующий день Вольфганг получил два письма от отца. Одно содержало сердитое и неохотное согласие вместе с заверением, что отец отныне умывает руки в отношении финансирования сына и ненавистной невесты – «Веберихи». Он не сказал, что не желает их видеть или что Вольфганг больше не должен ему писать, но это было несомненно, письмо разочарованного, страшно огорченного старика, убедившегося, что его сын отныне освободился от него.

А Вольфганг?

– Я только начинаю жить, – вымолвил он. Как же мало он знал!