Радостным оказался этот день для майора Новикова. Госпитальный врач, Надежда Сергеевна Горбунова, осмотрев его во время утреннего обхода, весело сказала:
– Все идет хорошо, товарищ, майор! Хватит, пожалуй, вам лежать, пора привыкать к ходьбе. Не возражаете?
Новиков обрадовался. Лежать неделями без движения было для него тяжкой пыткой. К тому же и читать ему было запрещено, после ранения в голову врачи опасались осложнения. Радостно засмеявшись, майор ответил:
– Спасибо, Надежда Сергеевна! Я даже мечтать перестал о том дне, когда подымусь с койки!
– Рано еще благодарить! Давайте будем пробовать.
И Горбунова, взяв от соседней кровати костыли, подала их майору.
На бледных щеках Новикова появился едва заметный румянец. Когда он попытался встать на ноги, голова закружилась, усилилась боль в бедре, но Горбунова поддержала майора, и он, пересиливая боль, сделал вид, что нога больше не беспокоит его.
Пока майор с большим напряжением, медленно передвигался от койки к двери палаты, Надежда Сергеевна сидела на стуле и зорко наблюдала за ним, как за ребенком, делающим первые в своей жизни шаги. Новиков дошел до середины палаты и обернулся, словно ожидая, чтобы его похвалили. Горбунова улыбнулась.
– На сегодня хватит, – сказала она, вставая. – Нужно побольше верить в себя, и дело пойдет. Не ленитесь тренироваться в ходьбе каждый день. Ручаюсь, что через месяц танцевать будете!
Решив использовать хорошее настроение Горбуновой, Новиков быстро сказал, стараясь подбирать самые убедительные слова:
– А читать, Надежда Сергеевна, неужели и теперь не разрешите? Головные боли меня больше не мучают. Да за книгой я буду меньше и о болезни думать.
Взгляд майора сказал врачу, как мучительно переживает Новиков свою временную беспомощность.
– Хорошо, – сказала Надежда Сергеевна, подумав, – можете читать, но предупреждаю, слишком не увлекайтесь. Это может вызвать осложнение. Не забывайте, что у вас было ранение в голову.
Чувствуя, что долгожданное разрешение придало ему новые силы, Новиков еще раз, уже более решительно, прошелся по палате и остался доволен своими успехами. Но возникшая у него тут же мысль огорчила его: «Нечего! А ведь читать-то мне нечего!»
Библиотека госпиталя работает два раза в неделю и сегодня как раз закрыта, а товарищи вряд ли уступят ему книги, которые сами читают. И тут он вспомнил про тетрадь, случайно попавшую ему в руки на фронте, возле Беловежа.
Новиков с трудом наклонился и достал из тумбочки полевую сумку. Открыв ее, он увидел среди бумаг толстую, немного потрепанную общую тетрадь в черной клеенчатой обложке.
Расположившись поудобнее, майор взял тетрадь, но не сразу раскрыл ее. Воспоминания недавнего прошлого овладели им. Боевые друзья, товарищи по оружию, где вы сейчас?.. И ему живо вспомнился день, в который наступил для него конец войны, еще задолго до ее окончания.
…Было очень пасмурно. Серые, набухшие влагою тучи низко ползли по небу. Временами начинался дождь, мелкий, пронизывающий. Подхватываемые порывами холодного ветра капли больно ударяли в лицо. В утренней дымке едва виднелись очертания развалин города, находившегося за позициями немцев. Всюду, куда ни взгляни, видны разрушенные дома, остатки стен, выжженные огнем, изрешеченные осколками бомб, гранатами, пулями.
Новиков уже в течение нескольких часов изучал местность, стараясь найти наиболее скрытые подходы к обороне противника. В маскхалате, с биноклем в руке, он лежал на небольшой высоте среди бурых кустов орешника, как вдруг его окликнули из блиндажа.
С наблюдательного пункта сообщали: возле опушки леса, неподалеку от вражеских окопов, появился человек в штатской одежде, короткими перебежками он приближается к нашим траншеям. Взглянув в указанном направлении, майор сразу увидел этого человека возле срезанного снарядом дерева. Но странное дело! Он залег в укрытие не со стороны противника, а с нашей, как будто прячется от своих.
Помедлив немного, человек прыжками преодолел порядочное расстояние и упал возле другого, очевидно, заранее намеченного дерева. Там он долго лежал, не шевелясь, словно проверяя, заметили его или нет.
«Очевидно, перебежчик! – решил Новиков. – Это нам кстати, не нужно будет посылать разведчиков за “языком”».
Противник все еще не замечал бегущего, скрываемого деревьями и кустами. Но добравшись до широкой полосы сплошь вырубленного леса, человек долго не решался двинуться дальше по открытому месту, пристрелянному с обеих сторон.
«Да, здесь ему так легко не перебежать, – подумал майор. – Немцы заметят и сразу накроют его минами…»
Он приказал пулеметчикам приготовиться, чтобы в случае надобности незамедлительно открыть огонь, прикрывая бегущего.
Дальше произошло именно то, что предполагал Новиков. Дождь усилился, беглец показался из-за куста и по-пластунски пополз через просеку. Но не успел он сделать и десятка метров, как на поляну обрушился шквал металла. Немцы били из автоматов и пулеметов, бросали мины.
Новиков приказал ответить тем же. А беглец все полз, часто меняя направление, не обращая уже внимания на мины и пули, словно стрельба велась не по нему, а по кому-то другому. И вдруг на его пути оказалась огромная воронка от авиабомбы, наполовину залитая грязной водой.
В этот момент стрельба со стороны противника усилилась. Беглец внезапно поник головой и сполз по откосу в воронку.
«Ранен или убит?» – спросил себя Новиков и тут же приказал это выяснить, однако безрезультатно: немцы вели шквальный огонь, подобраться к воронке и думать было нечего! Поползшие туда бойцы вернулись ни с чем.
То же самое пытался сделать и противник. Как только наш огонь ослабевал, немцы начинали ползти к воронке. Несмотря на потери, они упорно повторяли свои попытки и прекратили их только тогда, когда советские части начали наступление на всем участке.
Не успели бойцы Новикова проникнуть в расположение обороны противника, как майор прополз к воронке, где находился перебежчик. Тот лежал без сознания. Никаких документов при нем не оказалось, только по отдельным вырывающимся у него в бреду словам можно было заключить, что он русский. Подоспевший санитар, осмотрев и перевязав раненого, обнаружил у него на груди, под поношенной суконной гимнастеркой, эту общую тетрадь в черном клеенчатом переплете.
Когда Новиков поинтересовался, в каком состоянии раненый, санитар уверенно ответил:
– Выживет, товарищ майор. Правда, крови потерял много, но он человек молодой и, видать, крепкий.
Раненого с первой же двуколкой отправили в медсанбат, а тетрадь Новиков спрятал в свою полевую сумку, решив после боя обязательно прочитать, но в этом же бою он и сам был тяжело ранен. И вот только сейчас, спустя почти два года, наступил момент, когда можно будет ознакомиться с находкой.
«Ну что же, не станем терять времени!» – сказал мысленно майор и откинул обложку.
С первой же страницы возникло затруднение. Прежде всего, оказалось невозможным разобрать фамилию автора. Хотя она и была написана крупными буквами, но некоторые из них были стерты, а остальные, густо залитые кровью перебежчика, были едва различимы.
Майор взял платок, смочил его одеколоном и осторожно попытался смыть с заглавного листа кровь и грязь. Это несколько помогло: буквы, составляющие фамилию автора, проступили более отчетливо, и Новиков, наконец, прочел:
«…рогин».
Первые буквы оставались неразличимыми, и как Новиков ни напрягал зрение, ему не удавалось их разобрать.
Эта неудача еще больше разожгла любопытство майора. Он достал из сумки лист бумаги и карандаш и принялся подставлять буквы в начало слова. Поупражнявшись таким образом около часа и перебрав множество фамилий, Новиков так и не пришел к определённому выводу.
– Итак, «Записки…рогина», – решил Новиков.
Не задерживаясь больше, он принялся за самый текст, но и тут его постигла неудача. Первые листы записок оказались настолько ветхими, а текст таким неразборчивым и перепачканным, что прочесть их оказалось совершенно невозможно. Раздосадованный Новиков вынужден был перелистать шесть страниц подряд, решив в будущем приобрести увеличительное стекло и разобрать пропущенное. Зато первые же разборчивые строки сразу захватили его. Он даже несколько раз повторял про себя шёпотом:
– Открытие гнилого болота…
«Очень трудно, а порой и невозможно изложить на бумаге все те думы и мысли, которые навязчиво преследуют тебя, особенно, когда находишься в одиночестве, вдали от семьи, от близких и друзей.
А сколько пришлось пережить, перечувствовать, как трудно было найти силы все время бороться с сомнениями, охватывающими тебя. Исправлять допущенные ошибки, в себе самом обретать уверенность в правильности избранного пути, не отступать от раз и навсегда поставленной цели!
Как я благодарен своим родителям, сумевшим с раннего детства приучить и приохотить меня к труду, к самостоятельности, научить не бояться лишений. По существу только упорство, терпение, желание служить своему народу, отчизне дали мне возможность сделать это открытие, которое с точки зрения некоторых людей, называющих себя учеными, считается даже неправдоподобным.
Теперь все это отчасти позади. Сейчас остается только суметь доказать. Ученый мир, надо полагать, – да еще у нас, в отсталой, полуфеодальной стране, – примет мое открытие недоброжелательно. Поэтому придется перенести немало лишений. Надо, прежде всего, суметь продержаться хотя бы год и найти необходимые средства к существованию для семьи и себя. Едва ли поддержит меня купец-промышленник, который приобрел за бесценок открытое мною месторождение медной руды».
«Значит, автор записок был горным инженером и писал их еще до революции», – подумал Новиков и с нарастающим интересом продолжал читать дальше.
«…Но не стоит себя огорчать и забегать вперед: время пока еще терпит. Главное сейчас в том, чтобы день и ночь, не теряя ни минуты, заниматься исследованием. Теперь я окончательно уверен, убежден, что минерал Зет сопутствует рудам открытого мною месторождения. И недалек час, когда этот минерал не только займет место в петрографических справочниках, но и будет по праву считаться самым ценным, самым необходимым веществом, без которого станет немыслимо существование человечества. Я уже сейчас вижу великое будущее нового минерала! Да, признаюсь: мое открытие и радует и очень волнует меня.
Еще очень многие свойства минерала непонятны, труднообъяснимы. Это как раз то, над чем немало придется потрудиться не только мне, геологу, но и главным образом химикам, физикам. Тем не менее, даже на заре юности этого еще не изученного как следует вещества, я уверенно заявляю – все ранее открытое по сравнению с ним – ничто!
Та страна, тот народ, который будет обладать этим минералом и не будет стремиться к насилиям, не станет преследовать корыстных целей, может осчастливить человечество. И непоправимое случится, если минерал Зет попадет в руки шайки людей бессовестных и жадных до наживы: тогда он может сделаться страшным оружием. Оно принесет неслыханные страдания всем народам».
Следующей по порядку странички в записках не оказалось, и Новиков даже не сообразил сначала, отчего содержание записок так резко изменилось. Вдобавок некоторые страницы записок оказались совершенно чистыми. При тщательном изучении их Новиков догадался, что здесь ранее были приклеенные автором фотоснимки или же геологические зарисовки открытого им месторождения.
Оторвавшись от тетради, майор взглянул на проходившего мимо соседа по палате старшего лейтенанта Коврова. Он хотел было рассказать ему об интересных записках, но тут же раздумал и снова углубился в чтение. Уловив напряженный взгляд майора, Ковров остановился, ожидая, что тот скажет. Поняв же, что Новиков поглощен чтением, он отвел глаза и молча вышел из палаты.
Новиков, минуя геологические детали, которые все равно без графического материала разобрать было очень трудно, читал страницу за страницей, стараясь как можно быстрей дойти до существа дела. Ведь не зря перебежчик, которого, может быть, давно уже нет в живых, с риском для жизни нес эту тетрадь через фронт.
«…Многие современные мне ученые утверждают, будто бы открытие чего-нибудь нового всегда является случайностью. Но со мною произошло не так. Еще в тот момент, когда я дочерчивал графические материалы по месторождению меди, которое было мною открыто и разведано, большой интерес вызывала у меня гора Лысая, особенно с точки зрения флоры. Уж слишком большие контрасты наблюдались на разных горизонтах.
Сама вершина горы совершенно лишена следов растительности, но чем ниже спускаетесь вы к подножию, тем все резче, буквально на глазах, меняется картина, – и вы попадаете в иной, цветущий мир. Трудно понять, почему здесь, среди гранитных обломков и кварцевых обнажений, возникло такое обилие высоких трав и ярких цветов, небывалой высоты кустов шиповника и рябины, черемухи и боярки, и даже могучего кедровника.
Эта буйная флора должна быть вызвана к жизни какими-то особыми источниками плодородия. Но какими? Над этим таинственным явлением я думал и днем и ночью.
Возвращаясь как-то в лагерь после осмотра наших разведочных работ на горе Лысой, я сбился с пути и вышел на широкое болото, прозванное местными жителями – Гнилым.
Действительно, от него исходил резкий гнилостный запах. Но меня поразила растительность, которую я здесь увидел. Отлогие берега болота казались заросшими пышными, в человеческий рост, причудливыми травами вперемешку с огромными, необычайно душистыми цветами.
Вначале, когда я был еще далеко от болота, спокойная поверхность его показалась мне мрачной. Густая на вид, насыщенная гниющими остатками растительности, вода была тёмно-коричневой, почти черной, и вызывала даже отвращение. Но в то время как я подходил ближе, пробивая и расчищая себе дорогу, с безжизненной поверхностью болота произошло на моих глазах что-то труднообъяснимое. Она внезапно всколыхнулась, заволновалась, словно от порыва ветра, хотя в воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения. Темная вода заблестела, заискрилась, как грань алмаза, через минуту она стала зеркально-прозрачной, потом голубой, как даль неба…
Впоследствии, по истечении года, я сумел дать правильное объяснение этим беспричинным с виду изменениям, происходящим на поверхности болота. Но не буду забегать вперед.
В тот вечер, вернувшись из тайги позже обычного, я, несмотря на усталость, решил, прежде всего проявить сделанные за день фотоснимки. Я быстро принялся за дело, но с огорчением убедился, что все они испорчены. Негативы были густо усыпаны черными точками и полосами.
У меня возникла мысль, что, может быть, пластинки были некачественными? Но я тут же отбросил это предположение. “Зачем обманывать себя, – подумал я, – искать несуществующие причины? Ведь я отлично знаю, что пластинки не могли быть засвеченными! К тому же и брак на моих негативах не походит на обычный. Надо теперь проверить, при каких обстоятельствах светочувствительная эмульсия подвергается таким изменениям”.
На другой день я зарядил два десятка кассет из разных коробок и сделал несколько снимков в разных местах, в том числе на горе Лысой. На обратном пути я вновь свернул к Гнилому болоту и с того же места, где производил фотографирование накануне, тоже сделал несколько снимков. Часть пластинок я не использовал, но проявил всю партию… И снова все без исключения негативы оказались в черных точках и полосах!
Тайна в какой-то степени была мною разгадана. Прошедшая ночь была для меня решающей и, как никогда, плодотворной. В эту ночь – вернее, уже утром – я понял, что в этих местах существует какой-то еще неизвестный учёным минерал. Это он, именно он, оказывает влияние на фотографические пластинки. Значит, надо искать его где-то здесь, поблизости от болота, а может быть, и на дне его.
Но я опять забегаю вперед…»
Трудно было удержаться, чтобы не заглянуть в последующие страницы записок. Уж слишком захватывающим оказалось содержание рукописи! Хотелось поскорее узнать, что будет дальше. И Новиков, испытывая жгучее нетерпение, пропустил несколько страничек, убеждая себя, что у него в будущем хватит времени, чтобы не только перечитать, но и изучить их, если они будут заслуживать этого. А пока он только бегло прочтет всю тетрадь и решит, являются ли эти записки научным документом или фантастической повестью.
Но, перелистав несколько страниц, майор опять принялся читать все подряд.
«…Я убедился, что вода и особенно грязь Гнилого болота обладают способностью быстро затягивать раны, восстанавливать силы. После этого открытия я несколько дней находился в приподнятом настроении.
Но опишу все по порядку…
Несколько дней тому назад возвратился из дальней поездки мой первый помощник и товарищ Семен Валерианович Крутов, тоже инженер-геолог. Он привез много неприятных новостей. Горный департамент Министерства торговли и промышленности отказал нам в средствах для окончания работ. Это очень всех нас огорчило, но мы решили: что бы с нами ни случилось, довести до конца начатое дело!
К этому времени нас осталось всего шестеро – я и пять самых смелых, решительных и преданных мне людей, остальных из-за недостатка средств пришлось рассчитать. Я не мог точно определить, сколько еще потребуется нам жить в тайге до окончания работ. Поэтому мы решили как можно экономнее расходовать оставшиеся продукты. Впереди – мы все это хорошо понимали – нас ожидает еще немало трудностей, горестных дней и мучительных страданий. И с этого дня мы решили поочередно заниматься охотой. Идти на охоту первому вышло на долю мне.
Уже чувствовалось наступление осени. Поблекли цветы, увяли травы. Поредели еще недавно такие густые заросли черемухи, пышно разросшейся у подножия горы Лысой…
Пробродил я по тайге полдня и никакой дичи не встретил. Тогда я решил убить сохатого. Я хорошо знал места, где они водились, но мы до этого не трогали их.
Я направился к горному перевалу. Здесь все мне было знакомо. Отсюда я впервые, еще десять лет тому назад, начал проводить поисковые работы. Очнувшись от мыслей о прошлом, я заметил, как с перевала, на который я только что решил подниматься, спускаются друг за другом коза и двое козлят, а позади, замыкая шествие, идет рослый козел.
У меня одновременно возникли два чувства: охотничий азарт и жалость, но в конце концов победила страсть охотника.
Пока я раздумывал, коза успела спуститься с перевала и по едва заметной тропинке пошла мимо места, где я скрывался, ведя за собой семейство. Решив убить козла, я пропустил самку с козлятами и, тщательно прицелившись, выстрелил два раза подряд. Моя жертва стремительным прыжком метнулась в сторону и исчезла в кустах.
По обильным кровавым следам я убедился, что козел получил серьезное ранение. И пошел за ним, не сомневаясь, что не дальше как через полверсты найду его мертвым. Но случилось иначе, чем я предполагал.
Сначала я шел не торопясь, ожидая с минуты на минуту увидеть мертвого козла. Потом ускорил шаг, не спуская взгляда со следов крови, которых становилось все меньше, и, наконец, почти побежал. Но как я ни спешил, мне не удавалось догнать раненого козла, а следы крови исчезли совсем.
Не понимая, что это могло значить, я вернулся на место, с которого стрелял, и оттуда прошел еще раз по следу. Но и повторная попытка не привела ни к каким результатам, подранок исчез бесследно! Отчаявшись найти козла, я в досаде махнул рукой и направился в лагерь, тропа к которому вела мимо Гнилого болота.
Не дойдя до болота, я опять увидел свежие следы нескольких коз и решил, что именно здесь пробежал недавно раненный мною козел. Но как я ни искал, мне не удавалось обнаружить мою добычу. Когда я вышел к берегу болота, то увидел, наконец, козла.
Животное, очевидно, чувствуя приближение последних минут жизни, прыгнуло в болото и на моих глазах медленно погружалось все глубже и глубже. Его большие, выразительные глаза зорко следили за каждым моим шагом. Я не стал его добивать, потому что лезть в трясину было рискованно. Пришлось возвратиться в лагерь не солоно хлебавши.
Прошло больше суток, когда я снова вспомнил о раненом козле. Желая узнать, что же с ним все-таки стало, я решил сходить на болото.
“Утонул, конечно”, – рассуждал я. И в самом деле, сколько еще могло бороться за жизнь тяжело раненное и вконец обессилевшее животное?
Сначала я шел, не соблюдая предосторожностей. Через некоторое время привычка охотника заставила меня непроизвольно укоротить шаг, а когда показалась слегка волнующаяся от ветерка поверхность болота, я стал еще осторожнее обходить тальниковые кусты и заросшие осокой кочки.
Неожиданно я увидел козла. Как это ни странно, он ухитрился вылезть из топи и лежал на берегу. Услышав шорох, вызванный моим приближением, он повернул голову, перестал жевать и насторожился. Невольно залюбовавшись им, я запнулся о кочку и едва успел схватиться за первую подвернувшуюся ветку. Но она почти мгновенно обломилась, и я грузно шлепнулся на пропитанную влагой землю.
Козел мгновенно вскочил и легкими длинными скачками скрылся в тайге.
До крайности изумленный, я долго стоял, не понимая, что произошло? Что вернуло силы уже умиравшему животному? Неужели моего подранка воскресило действие элементов минерала Зет, бесспорно находящихся в растворенном виде в болотной воде и, особенно, в осадках?»
Несмотря на то, что устали глаза, Новиков продолжал с увлечением читать. В палату вошла санитарка с подносом и поставила на тумбочку тарелку с аппетитно пахнущим борщом. С улыбкой взглянув на майора, она взяла у него из рук тетрадь и подчеркнуто строгим голосом проговорила:
– День большой, товарищ майор, успеете начитаться, покушайте сперва! – И не сказав больше ни слова, направилась дальше.
Новиков сначала хотел возразить, но, увидев через неплотно прикрытую дверь, что по коридору прошла Горбунова, вспомнил ее наказ: «Не увлекаться чрезмерно чтением!» Он сокрушенно вздохнул и взял ложку.