Старший лейтенант Гущин больше не сомневался. Нет, он был уверен! В тайге, возле парашюта, он видел Григория Воробьева, вместе с которым служил в армии и прошел долгий боевой путь. Да, это был он, Воробьев! Ни у кого другого не видел он такого открытого, ясного взгляда, свидетельствующего о такой же открытой и ясной душе, ни с чьей другой нельзя спутать эту подтянутую, худощавую, слабосильную на вид, но железную на деле фигуру!..

«Нет, не зря ломал я голову, – торжествуя, подумал Гущин. – Ну, дружок, теперь ты не уйдешь от меня! Придется тебе рассказать, какая причина заставила тебя появиться на руднике под чужой фамилией, почему тебя называют не по имени, а по кличке – Смельчак, что за груз ты воровски прячешь в тайге!..»

Но тут же у старшего лейтенанта вновь возникло сомнение.

«А если нет?.. Если это не Воробьев, а кто-то похожий на него? Ведь бывает же такое сходство? Да, бывает! Ну, конечно, это не Григорий… Ведь я знал его в течение нескольких лет, и каких лет! Мы были рядом в годы самых тяжких испытаний. Мы вместе лежали на земле, когда сверху сыпал мокрый снег, а снизу застывала жидкая грязь… Неужели это ты, Воробьев? Но ты ведь железнодорожник, до войны, по твоим рассказам, работал помощником машиниста в депо… С чего вдруг стал горняком?..»

Темная ночь уже давно спустилась над рудником, а старший лейтенант все еще стоял возле распахнутого окна. Он то без всяких оговорок признавал в Смельчаке своего бывшего друга, с которым на фронте укрывался одной шинелью, то начинал возражать себе, доказывать, что человек, замеченный в тайге возле парашюта, никак не может быть Воробьевым…

По укоренившейся фронтовой привычке друзья заставляли друг друга перед первым боем записывать адреса самых дорогих людей. Гущин тоже занес как-то в записную книжку адрес родителей Воробьева, живших где-то на Урале.

Припоминая, где может быть эта запись, Гущин достал из сейфа папку, в которой хранил свои документы, письма и фотографии друзей и знакомых. Разыскивать долго не пришлось, книжка лежала сверху. И как только старший лейтенант перебросил несколько листков, ему сразу бросился в глаза адрес родителей Григория…

И тут Гущин решил написать им, спросить, что стало с их сыном, вернулся ли с фронта, где сейчас работает?..

Надписывая на конверте адрес, старший лейтенант услышал в коридоре торопливые шаги. Почти тотчас распахнулась дверь, и на пороге остановился ослеплённый ярким светом Николай Мошков.

– Вот!.. – начал он и замолчал, не зная, с чего начать. Потом, не переводя дыхания, выпалил: – И в кино был, и новую картину посмотрел… И тетку видел, которая меня конфетами угощала. Только она была в белой блузке с большим красным цветком около левого плеча…

– А ты не обознался? – спросил Гущин.

– Нет-нет, что вы! Я ее сразу узнал. Когда картина кончилась, я пошел за ней и все смотрел… Она несколько раз вынимала из сумочки платочек и прикладывала к щеке… Наверное, у нее зуб заболел!

– А ты не заметил, какого цвета был у нее платок?

– Хорошо видел: желтенький!

Смутная догадка мелькнула в голове Гущина.

– Так, так, молодец, Коля! – одобрил он мальчугана. – Ну, а потом куда девалась эта женщина?

– Из клуба она дошла до автобуса и села в него. Когда машина уже тронулась, в него вскочил мужчина. Я его тоже узнал: это он прятался за нашей рябиной, когда женщина на заимке разговаривала со мной. Только на нем была не куртка, а вышитая рубашка.

Убедившись, что Николай рассказал все, что мог запомнить, Гущин поднялся и ласково потрепал его по голове.

– Ну, пора спать, Коля, – сказал он, закрывая сейф. – На заимку ты не пойдешь, поздно, ночуешь у меня. А дедушке я при встрече объясню, где ты был…

Мальчик с недоумением посмотрел на Гущина:

– Я из клуба всегда хожу домой один. Темноты я не боюсь, а в лесу каждый кустик знаю…

– Товарищ Мошков! – шутливо-строго сказал Гущин. – Ты сколько лет пионерский галстук носишь? Скоро комсомольцем будешь! Так как же ты можешь возражать старшим? Не возражать! – И тут же расхохотавшись, добавил: – Не ерепенься, молодой человек, все равно никуда тебя не отпущу. Придем сейчас ко мне, поужинаем и ляжем отдыхать. А утром ты мне снова понадобишься, хочу тебе еще одно серьезное дело поручить!

Это обещание и удержало Николая, который все-таки хотел убежать домой, чтобы не тревожить деда.

Они вышли на широкую, гладко укатанную дорогу. Поселок уже спал, лишь кое-где виднелись одинокие огоньки в окнах. Гущин, все еще перебирая в памяти события минувшего дня, машинально вел Николая за руку, как маленького или как пленника. Заметив это, он рассмеялся, отпустил руку спутника и проговорил:

– Видишь вон тот густой сад в переулке? Там я и живу, сейчас дома будем. Приготовит нам хозяйка что-нибудь вкусное, покушаем – и спать! Или ты все еще жалеешь, что на заимку не ушел?

– А что мне жалеть? – совсем по-взрослому откликнулся Николай. – Если бы я захотел, разве кто смог бы меня к себе увести? Да ни за что!

Гущин открыл калитку и легонько стукнул в маленькое, завешенное цветной шторкой, окно. Почти тут же над занавеской показалось женское лицо, и скрипнула дверь в сени. Квартирная хозяйка Гущина, женщина средних лет, не дав им переступить порог, затараторила:

– Ох, и натерпелась же я сегодня страхов, ох, и напугалась!.. – Старательно заперев за вошедшими дверь, она успела преградить им дорогу в комнату и продолжала скороговоркой: – Полкан-то всю ноченьку напролет лаял, готов был с цепи сорваться!.. А под окнами все кто-то ходил и ходил…

– Надо было выйти, посмотреть, – отозвался спокойно Гущин, пытаясь обойти хозяйку.

– Ох, что вы, Степан Петрович? – замахала руками женщина. – Выйти на двор? Да я из-за шторки выглянуть и то боялась!.. А перед тем, как вам прийти, почудилось мне, хочет кто-то раму в вашей комнате отворить. Ну, тут уж я не выдержала, подошла к вашей комнате, послушала: нет, никто не лезет! А Полкан пуще прежнего заливается, так на приступ и берет!.. Вот всю ночь и не ложилась, вас дожидалась да из комнаты в комнату ходила…

Гущин шутками постарался успокоить перепуганную женщину, хотя и у самого стало тревожно на сердце. Он попросил хозяйку покормить его и гостя, и, когда та метнулась в кухню, вместе с Николаем прошел к себе. Оглядев комнату и не обнаружив ничего подозрительного, он подмигнул мальчугану, кивнул головой в сторону коридора, где гремела посудой хозяйка. Подойдя затем к столу, он снял гимнастерку. Выложив из нагрудного кармана конфеты, взятые утром у Николая, потом вышел во двор и стал умываться возле колодца, громко фыркая от удовольствия.

Оставшись один, мальчик присел к столу и огляделся. В комнате было душно, а Николай к этому не привык. Отдернув занавеску, он распахнул окно и лег на подоконник, не заметив, что столкнул на пол лежащее на подоконнике письмо. Хотя рассвет еще не наступил, ночь уже поблекла. В темно-сером, холодном небе одна за другой гасли звезды.

На востоке обозначались невидимые до этого контуры покрытых лесом высоких гор. От деревьев, росших под самым окном, тянуло сыростью. Кругом стояла такая тишина, что мальчик отчетливо слышал шорох листвы, легкое попискивание бессонных птичек и звонкое журчание Безымянки, протекающей неподалеку.

«Как здесь хорошо! Словно в тайге», – подумал Николай. Вспомнив рассказ хозяйки квартиры о ночных событиях, он осмотрел двор и увидел цепного пса, лежавшего, свернувшись калачиком, возле своей будки.

– Полкан, Полкан, – тихонько позвал мальчик.

Собака мгновенно насторожилась, вскочила и взглянула на незнакомого человека злыми глазами.

Пареньку захотелось чем-нибудь угостить такого верного сторожа, напоминавшего ему дедушкиного Музгара. Он взял со стола одну из конфет, развернул ее и, размахнувшись, швырнул в сторону конуры. Нюхая воздух, Полкан медленно подошел к упавшей конфете, мгновенно проглотил ее и, облизнувшись, снова улегся…