Ожидая встретить ожесточенное сопротивление, Мошков угрожающе повторил:

– Сдавай оружие, а то, как зверя, прикончу!

Смельчак молчал. Только через несколько минут он слегка шевельнулся и приподнял правую руку, откинутую в сторону. Мошков усмотрел в этом движении попытку освободиться и повторил:

– Не шевелись! Сдавай оружие! Не поверю, чтобы ты пришел с пустыми руками!

Смельчак медленно дотянулся рукой до затылка и застонал. Мошков придвинул левой рукой лежащий рядом фонарь и осветил лицо своего противника. Он увидел, что рука Смельчака измазана в крови и тонкая красная струйка медленно вытекает у него из-под головы. Почувствовав, что противник не сопротивляется, старик обыскал его и, не найдя оружия, уже спокойно спросил:

– Что, голову расшиб? Ну, ничего, заживет! Я вот старик, да и то не умер, хотя и был тяжело ранен. Ты говоришь, меня в болоте топил, а я и оттуда выбрался.

– Да не дави мне грудь, не дави, – с трудом выговорил Смельчак. – Видишь ведь, я не сопротивляюсь, чего же тебе еще надо? А оружия у меня нет, ты же сам обыскивал. Я и голыми руками мог бы с тобой совладать, да вот не собираюсь: не тот я человек, за кого ты меня признаешь!

Мошков приподнялся. Он мысленно согласился с тем, что хотя Смельчак и ослабел, ударившись о камень, но все же, пожалуй, смог бы разделаться с ним, стариком, даже без оружия. Но все же дед решил держаться начеку, допуская, что спокойное поведение врага может быть только хитрой уловкой.

Смельчак, лежа на каменном полу и вглядываясь в разгоревшееся от борьбы лицо старика, неторопливо заговорил. Он стал доказывать, что именно он, Смельчак, после того как Магда ранила Мошкова, ежедневно, подвергая себя риску, приходил сюда, кормил и лечил лесника.

Надежд на спасение Мошкова в первое время у него было мало. Жизнь и силы вернулись к старику лишь после того, как Смельчак однажды вечером два часа продержал его в болоте, обмазав все его тело толстым слоем липкой грязи.

Увидев, что Мошков недоверчиво покачивает головой, Смельчак приподнялся на локтях и принялся его упрекать:

– Эх, дед, дед, да ведь сегодня уже пятый день, как ты находишься в этой пещере! Разве ты остался бы жив, если бы тебя не кормили и не ходили за тобой, как за малым ребенком?

Не дожидаясь ответа, он облизал пересохшие губы и добавил:

– Ну, а если ты не веришь моим словам, то посмотри на свое тело, на рану: она до сих пор испачкана илом, которым я покрыл ее после того, как Магда выстрелила в тебя.

Старик все еще недоверчиво слушал, но вспомнил, как отмывал сегодня засохшую грязь, и в памяти его все более отчетливо восстанавливались картины, которые до того он считал бредом…

Когда после выстрела Магды Мошков упал, Силач, громко выругавшись, одним скачком приблизился к старику и выхватил пистолет. На таком близком расстоянии даже в темноте он, конечно, изрешетил бы раненого пулями, но Смельчак не допустил этого. Ударом кулака он вышиб пистолет из руки Силача и крикнул:

– Да вы что, с ума сошли? Стрельбу затеяли! Услышат, что тогда будет? Вы все дело провалите!

Силач в порыве гнева ничего не соображал. Он несколько мгновений стоял с искаженным злобой лицом.

Потом, стремительно наклонившись, схватив упавший пистолет, замахнулся на Смельчака.

Казалось, что он с одного взмаха размозжит голову противнику, но получилось не так. Смельчак ловко отскочил и пинком ноги в живот уложил его.

– Ты еще ответишь за свое безрассудное поведение, – почти спокойным голосом, но с явной угрозой проговорил Смельчак, поднимая брошенный Силачом пистолет. – Я сегодня же доложу Хозяину! Он или пустит тебе пулю в лоб, или заставит тебя при нем сделать это!

– А не жив ли старик? – спросил, опомнившись, Силач, с трудом поднимаясь с пола.

– Его я беру на себя. Неси Магду на рудник, а я здесь покончу без шума…

И Смельчак достал из кармана большой складной нож…

– Говоришь-то ты складно, – сказал лесник после длительного молчания, – да так ли оно, хоть и похоже, что все это я видел и слышал на самом деле. Только мне все же непонятно, для чего, с какой целью ты спас мне жизнь? Ты же враг мне, враг своему народу, отечеству нашему!

Смельчак потупился и помрачнел. Мошков встал, спрятал нож за голенище и презрительно произнес:

– Я тебя и за человека не считаю! А ведь ты мне чуть не во внуки годишься, наверное, при советской власти родился и воспитался, а против нее идешь. И сдохнешь ты, как собака, никто и не вспомнит, что ты жил на свете. Честные люди проклинать тебя станут, при одном воспоминании о твоем имени плеваться будут!

Смельчак поднял руку, как бы защищаясь от удара, но старик окинул его колючим взглядом и с еще большей горячностью продолжал:

– Я теперь понимаю, зачем ты решил меня вылечить! – Густые брови лесника заходили от возмущения. – Ты, наверное, хотел воспользоваться моей беспомощностью и на измену толкнуть, а если я не согласился бы – пристрелить или прирезать и в болото столкнуть! Но не на таковского напал!

– Да не мучь ты меня, дед, не мучь! – с болью в голосе проговорил Смельчак. – Как был я честным советским человеком, так им и остался, таким и буду до конца своей жизни. А все твои подозрения преждевременны.

Это было сказано настолько искренне, с таким неподдельным душевным порывом, что лесник на минуту поверил. Но когда Смельчак умолк и наступила тишина, сомнения опять одолели деда Афанасия.

– Нет, не верю я тебе, хитришь ты! – сказал он, окидывая собеседника пытливым взглядом. – И молчать я не стану: сейчас же представлю тебя, куда следует! Степану Петровичу Гущину заявлю!

При упоминании фамилии Гущина по лицу Смельчака скользнула болезненная улыбка:

– Гущина нет в живых, его загубили!

– Врешь! – крикнул старик. – Это новая твоя хитрость!

Смельчак впал в уныние. Что же ему теперь сделать, как убедить лесника? Нельзя допустить, чтобы он, выйдя из пещеры, пошел на рудник и там сообщил первому встречному о существовании диверсионной группы. Поднимется шумиха, которая сорвет весь так хорошо разработанный и близкий к завершению план действий.

Потерпеть поражение у самой цели после стольких месяцев упорного труда и постоянной игры со смертью! Нет, это невозможно, но как быть? Накинуться на Мошкова, повалить и связать его? Но ведь старик и так едва оправился, для чего же он выхаживал его? А теперь, в новой схватке, он может нанести ему серьезные, даже смертельные ранения.

После продолжительного раздумья Смельчак нашел выход из положения.

– Хорошо, – медленно проговорил он, – я расскажу тебе все, но при одном условии: ты не должен пока сообщать никому о том, что услышишь, не должен показываться никому на глаза, пока я тебе не разрешу. А когда настанет время, я сам приду к тебе!

– Ну уж нет, – пробурчал старик, – вы за это время шахту взорвете или электростанцию на воздух поднимете, а я буду сидеть и молчать? Дожидаться, когда твоя милость разрешит мне слово сказать? Да какими же глазами буду я после этого глядеть на людей! Нет, такого обещания я не дам, совесть не позволяет!

– Взрыва шахты никто не допустит, – проговорил Смельчак, еле сдерживая раздражение, понимая, что надо говорить как можно спокойнее и не сердить старика, – а преждевременное разоблачение только спугнет диверсантов. Они исчезнут отсюда, а через некоторое время снова возьмутся за свое гнусное дело в другом месте, уже более осмотрительно. Ловить их тогда станет еще труднее. Нет, их надо накрыть здесь!

– Не пойму я что-то тебя, – пораздумав, сказал Мошков. – Сам ты взрыв готовишь, взрывчатку перетаскиваешь, тайные радиопередачи ведешь. А дружков своих бандитами называешь. А ты и сам такой же бандит и диверсант, как они, если не похуже. – Увидев, что Смельчак сделал протестующее движение, как бы готовясь возразить, старик заговорил громче:

– Нет, ты меня не перебивай. Скажи мне всю правду. Поверю тебе – может, и помолчу до времени. А соврешь, тогда на себя пеняй…

– Вот и спасибо, что выслушать меня хочешь, – облегченно вздохнул Смельчак. Он поднялся, сел на ящик, закурил и умолк, напряженно думая. – Настоящая моя фамилия – Воробьев, Григорий Никитич, – начал он, – но здесь, на руднике, по документам, которые у меня имеются, меня знают как Шаронова Михаила Ильича. Я бывший боец Советской Армии…

– Вот тебе на, – покачал головой Мошков, – значит, ты измену совершил, на сторону врага метнулся и против своей Родины действуешь! Как же тебя пуля на фронте не настигла?

Смельчак молча выжидал, пока старик полностью изольет негодование: ему было ясно, что тот не может думать о нем иначе как с презрением и ненавистью. На месте Мошкова любой советский человек думал бы точно так же.

– Случилось это во время войны, в разведку меня послали… – Смельчак рассказывал медленно, низким, глухим голосом: трудно давался ему этот рассказ.

…По приказу командира сержант Воробьев с десятью бойцами перед самым рассветом, когда немцы, как правило, прекращали массированный огонь, заняли исходное положение. Его группе было приказано нанести удар по противнику и вести отвлекающий огонь, пока вторая группа захватит языка и отойдет в свое расположение.

Воробьев выбрал удобное место с круговым обстрелом и тщательно замаскировался со своим ручным пулеметом.

Все произошло так, как было намечено командиром части. Разгромили командный блиндаж, захватили пленного, а когда противник опомнился и открыл огонь, Воробьев открыл ответный.

Сколько времени сдерживал он противника, давая возможность второй группе отойти, он не знает. Увидев, что боеприпасы кончились, Воробьев пополз к своим. На полпути к нашим окопам Воробьев внезапно почувствовал обжигающую боль в спине и голове. В это время возле кустов, куда ему удалось спрятаться, показалась группа немцев-автоматчиков…

– Очнулся я в блиндаже у немцев, – устало закончил Смельчак. – Так вот и попал в плен.

– Живым? – гневно переспросил Мошков.

Смельчак вздохнул, как от удара, с трудом сохраняя внешнее спокойствие.

– Я же ранен был, без сознания, – пробормотал он, – разве бы я сдался здоровым!

– Ну, а дальше что же было? Неужели не попытался бежать, к партизанам уйти?

– Два раза пытался, да неудачно. Избивали до полусмерти, а потом отправляли еще дальше, вглубь Германии.

Тот день, когда лагерь военнопленных был захвачен американскими войсками, Воробьев, по его словам, запомнил на всю жизнь. Он, как и многие, плакал от радости, мечтая о быстром возвращении домой. Но вскоре пришло разочарование, радость освобождения сменилась тоской и бессильем, а за колючей изгородью немецких часовых сменили американские. Режим в лагере остался прежний, единственная разница заключалась лишь в том, что вонючую бурду из мерзлых картофельных очисток и полусгнившей свеклы заменили супом из нескольких менее вонючих мясных консервов и дополнительно стали давать по ломтю кукурузного хлеба, выпеченного из затхлой муки.

А еще через три дня всех военнопленных ночью посадили на машины и увезли в другое, безлюдное место, застроенное бараками. Старый дощатый забор обнесли дополнительно глубоким рвом и тремя рядами колючей проволоки, в которую включили электрический ток. Пленных стали вызывать по одному в какую-то комиссию, которая предлагала каждому заявить о своем нежелании возвращаться в Советский Союз.

– Что только они с нами не делали! – вспоминал Воробьев. – Морили голодом и жаждой, избивали и сутками держали в мокром карцере, а то вдруг начинали угощать самыми изысканными блюдами и винами, показывать кинофильмы. Так тянулись месяц за месяцем… В достижении своей цели американские офицеры были беспощадны и упорны. Они хотели только одного, чтобы каждый русский, попавший к ним в руки, стал врагом своей Родины. Но со мною они ничего не смогли сделать, хотя для виду я и согласился выполнить все их требования…

– Для виду? – переспросил Мошков. – Выходит, ты согласился стать изменником?

– Да… – с трудом, после долгой паузы, сказал Воробьев, – но у меня не было другого пути скорее попасть на Родину.

В конце концов, по словам Воробьева, его командировали в распоряжение крупного руководителя американской разведки. Тот вручил ему документ убитого на фронте солдата Советской Армии Михаила Шаронова. Ему было строго приказано именоваться впредь только этой новой фамилией и выполнять все поручения американского разведывательного центра. И вот он попал сюда, имея определенное задание…

Мошков выругался и скрипнул зубами:

– Хватит! Не желаю я больше слышать такой мерзости, – резко сказал он, – пойдем!

Выйдя из пещеры, лесник опередил Смельчака. Жадно вдыхая влажный лесной воздух, осматривая, как бы здороваясь с ними, лесистые склоны гор и купол неба, покрытый легкими облачками, он, не оборачиваясь, спросил:

– Почему же ты с первых дней не заявил, кому следует, что ты за человек и зачем тебя сюда прислали?

– Заявить мало. – Смельчак резко махнул рукой и в упор хмуро посмотрел на деда. – Когда я дал согласие работать на американцев, это было не только средством скорее возвратиться на Родину. Здоровье у меня было еще крепкое, воля не сломлена, все пленные в лагере про это хорошо знали. Вот и настояли они, чтобы я воспользовался предложением американцев и согласился поехать в Советский Союз.

С возвращением на Родину я должен был немедленно рассказать всем, как томятся наши люди за колючей проволокой, как их мучают, истязают и грозятся забить до смерти, если они не откажутся от своей Отчизны и не согласятся поехать в Америку…

Дед Мошков, словно чем-то недовольный, все время поводил плечами и часто хмурил лоб. Наконец, он не утерпел и, перебивая Смельчака, сказал:

– Говори короче, что же ты сделал, когда возвратился на Родину? – В голосе его уже не чувствовалось прежней суровости.

– Перед уходом из американского лагеря для военнопленных я клятву дал, что крепко отомщу… Всех врагов до единого выловлю, которые скрываются и на руднике, и в городе… Могу и тебе такую клятву дать. И недолго придется этого радостного дня ждать, поверь мне, дед Афанасий, недолго!

– Что же мне все-таки с тобой делать? – задумчиво сказал старик. – Путаный ты парень! Ну, что делать с тобой, скажи?

– Могу повторить только, – ответил Воробьев как можно тверже и убедительнее, – что не во мне одном дело! Я всегда могу прийти с повинной. Главное и основное – всю эту шайку захватить на месте преступления!

– Ну ладно, попробую поверить тебе и помолчу до времени, – произнес Мошков.

И, не простившись, он медленно зашагал к своей заимке.