Полковник Якорев крепко пожал руку вошедшему.

– Прошу, прошу!.. Садитесь и рассказывайте! – И, досадливо поморщившись, снял трубку резко задребезжавшего телефона: – Да, да… Попрошу через час… Впрочем, нет, я позвоню вам сам.

Молодой человек с погонами капитана во время этого разговора мельком оглядел кабинет. Все было, как прежде, скромно и просто. Больше всего места занимал огромный полированный стол с тёмно-серым мраморным прибором на нем. Затянутые белыми чехлами полумягкие стулья выстроились вдоль стен, а посредине комнаты, прислоненный к письменному столу, стоял второй стол, покрытый суконной вишневого цвета скатертью со спускающимися почти до пола тяжелыми кистями. В отдалении, возле окна, завешенного белыми, с оборками, шторами, стоял небольшой круглый столик с графином.

Затем взгляд капитана перешел на полковника. Широкоплечий, коренастый мужчина, с густыми черными волосами, особенно сильно тронутыми сединою на висках, мог показаться сухим и черствым человеком. Его тёмно-карие глаза тоже казались холодными и точно пронизывали собеседника. Но такое впечатление было обманчивым. Таким Якорев представлялся только перед теми, кто чувствовал за собою вину.

– Никак не дают поговорить, – с досадой положив трубку, сказал он капитану. И шутливо-угрожающе поглядев на прислоненную к письменному столу круглую тумбочку, заставленную телефонными аппаратами, добавил: – Вот скажу, чтобы завтра же все их сняли к… чертовой бабушке! Только мешают работать!..

Посетитель рассмеялся. Он знал Якорева уже несколько лет. Подчиненные привыкли видеть в своем начальнике не только человека, отдающего приказы и распоряжения, зачастую казавшиеся невыполнимыми. Они видели в нем, прежде всего, требовательного и сурового, но в то же время заботливого и чуткого учителя, опытного и дальновидного товарища. Капитан взглянул на висевший прямо против письменного стола портрет Дзержинского и невольно подумал: «Железный Феликс, гроза контрреволюции, но сколько сердечности и товарищеской заботы проявлял он о воспитании первых чекистов молодой советской республики! Как много переняли от него те, кто работал рядом с ним, такие, например, как наш полковник!..»

– Сведения, которые вы, капитан, собираетесь сообщить, – говорил Якорев, – мне чрезвычайно необходимы.

Он встал с места, неторопливо прошелся по кабинету, видимо собираясь с мыслями. Капитан терпеливо ожидал, когда Якорев заговорит. Между тем полковник остановился перед большой картой области и неожиданно спросил:

– Товарищ капитан, вы хорошо знаете нашу область?..

– Думаю, что да. Во всяком случае, достаточно, – с легким оттенком удивления отозвался капитан.

– Вот и я до сегодняшнего дня думал о себе примерно то же, – усмехнулся Якорев. – А сегодня меня пригласили на заседание бюро областного комитета партии. Знаете, о чем там шла речь?

Капитан в недоумении чуть приподнял плечи. Якорев, выдержав паузу, продолжал:

– Бюро обкома обсуждало вопрос о строительстве новых промышленных предприятий. И, слушая выступления товарищей, я понял, что все же очень недостаточно знаю область, точнее ее возможности. Вы знаете – я люблю мечтать. Но никогда, даже в самых смелых мечтах, не мог я предвидеть тех сказочных перспектив, которые открываются перед областью по воле партии.

Якорев еще раз взглянул на карту, вынул из кармана кителя авторучку, не открывая пера, провел ею по листу.

– Посмотрите на карту, капитан. – И полковник назвал несколько пунктов. – Вот здесь вырастут новые рудники и металлургические комбинаты, здесь возникнут машиностроительные заводы. Через тайгу пройдут новые железные и шоссейные дороги. Изменится и ваш рудник. Он станет сырьевой базой крупного полиметаллического комбината. На все это потребуются годы, но все это будет сделано, – уверенно закончил полковник.

Его собеседник слушал, не перебивая. Он понимал, что весь этот разговор начат не случайно.

Якорев вернулся к столу, сел в кресло и негромко сказал:

– После заседания секретарь обкома попросил меня остаться. Секретарь обкома сказал мне: «Товарищ Якорев, вы прекрасно понимаете, что столь крупные и многочисленные стройки могут привлечь к себе внимание иностранных разведок. Поэтому вы и ваши люди должны быть постоянно готовы к встрече этих непрошеных гостей». Провожая меня, секретарь обкома напомнил: «Мы одержали великую победу в навязанной нам гитлеровцами войне. Но тайная война империалистов против нашей страны продолжается. Враг готовит новую войну и хочет ослабить нас перед нею. Проиграв в открытом бою, враг усиливает борьбу оружием шпионажа и диверсий. Поэтому мы должны быть сейчас особенно бдительны. Партия и народ создали советские органы государственной безопасности для защиты нашей страны от происков вражеской агентуры. Партия и народ верят, что работники органов госбезопасности с честью выполнят свою трудную и почетную задачу». – Так сказал мне секретарь обкома, – взволнованно закончил Якорев. – А я ответил ему, что под водительством партии советские чекисты всегда готовы выполнить свой почетный долг перед партией и народом.

– Я бы ответил точно так же! – воскликнул капитан, поднимаясь перед полковником.

– Не сомневаюсь в этом, товарищ капитан. Так ответит партии любой советский разведчик. – Якорев помолчал и добавил тише: – А теперь вернемся к делу, по которому я вас вызвал. Секретарь обкома особенно интересовался положением на вашем руднике. Обо всем, что там произошло, областному комитету партии известно. Секретарь обкома требует от нас быстрой и полной ликвидации всей вражеской группы. Теперь вы видите, какое значение придают порученному вам делу не только у нас, но и в областном комитете партии. А воля партии священна для нас. Поэтому временем я вас не ограничиваю, потратим на беседу столько времени, сколько потребуется. Рассказывайте все, до мелочей! Не торопитесь и ничего не упускайте… Но давайте договоримся заранее: сначала выясним все по вопросу, по которому я вас вызвал, а затем будем разговаривать по любой волнующей вас теме… Ясно?

Капитан, встав с жесткого стула, молча склонив голову в знак согласия, попросил разрешения курить и снова сел.

– Очень хорошо, – сказал полковник, – тогда начинайте…

Разминая в пальцах папиросу, капитан сказал в раздумье:

– Мне кажется, товарищ полковник, что я столкнулся с преемственностью…

– Не совсем понимаю вас! Какая преемственность, в чем?

– И в фактах и… в людях!

– Это любопытно. Где же вы ее нашли?

– Разрешите мне начать с событий, имеющих некоторую давность… Я имею в виду наблюдения за Неизвестным.

– Пожалуйста! Именно эти события меня и интересуют.

– На протяжении почти полугода до того, как вы приказали мне выехать в отдаленную местность, этот человек был под моим наблюдением. Вы знаете хорошо, товарищ полковник, что мне по долгу службы часто приходилось бывать в госпиталях. И вот несколько раз я встречал его то в одном, то в другом госпитале… Причем каждый раз в новом обличье.

– По каким же внешним признакам вы узнавали Неизвестного, если он маскировался и, надо полагать, так удачно, что не вызывал ни у кого подозрения?

– Этот человек, – продолжал капитан, – с невероятным упорством разыскивал какого-то офицера, которого сам знает, по всей вероятности, только по фотографии и некоторым приметам. Например, незадолго до моего отъезда побывав в госпитале, размещенном в Некрасовской школе, он обошел палаты выздоравливающих офицеров. На сей раз он проник туда под видом лоточника, продавца папирос. Ему, видимо, также хорошо известно, что разыскиваемый им человек находится на постельном режиме. К такому выводу я пришел потому, что Неизвестный обслуживает, прежде всего, офицеров «лежачих», и лишь потом, для отвода глаз, обходит остальных. Он превосходно владеет русским языком, а все же он не русский. Его манера держаться дает основание полагать, что он, видимо, военный… Несколько раз я устанавливал, что он приходил в госпиталь под видом продавца газет, журналов и конвертов…

– Ну, хорошо, хорошо, – проговорил Якорев, когда капитан на секунду умолк, собираясь с мыслями. – Но я жду ответа на основной вопрос: кто же он, что ищет, на кого работает? Нет ли у него особых примет, только ему одному свойственных манер или жестов?

– Есть, товарищ полковник! Я не забыл, как вы еще на первых своих лекциях разъясняли нам, какую важную роль в процессе наблюдения имеют особые приметы, привычки, походка, которые резко отличают одного человека от другого…

– Совершенно правильно, я останавливался на этом очень подробно. Чувствую, что вы хорошо усвоили теорию… Расскажите, как вы применили ее на практике?

– Однажды, – продолжал капитан, – Неизвестному, видимо, изменило обычное самообладание. Очевидно, он потерял душевное равновесие от досады, что бесполезно потратил так много времени на поиски нужного ему человека. Выйдя как-то из госпиталя, он вдруг остановился, напряженно думая, потом поднял руку и подергал себя за ухо. Тут же я обратил внимание, что на мочке левого уха Неизвестного имеется уродливый нарост довольно значительных размеров. Впоследствии я убедился, что он после очередного безрезультатного обхода какого-нибудь госпиталя, оставшись один, всегда нервно подергивает себя за ухо с наростом…

– Нарост?.. На левом ухе? – с интересом переспросил полковник. – Вы твердо это установили?

Капитан заметил, что лицо Якорева озарилось радостью, как будто ему приятно узнать о такой мелочи.

– Так точно, – подтвердил капитан. – Это и стало для меня основным признаком, по которому я безошибочно узнавал Неизвестного, в какую бы одежду он ни переодевался и как бы ни старался изменить свою внешность.

– А сколько, по-вашему, лет Неизвестному, как вы его окрестили?

– Он уже пожилой человек. Думаю, что не ошибусь, если дам ему лет пятьдесят – пятьдесят пять…

– Правильно, капитан, вы почти не ошиблись. – Полковник с довольным видом пригладил свои густые, с проседью, волосы.

– Так вы знаете этого человека?

Якорев утвердительно кивнул головой.

– Вот как!.. – разочарованно протянул капитан. – А я-то думал, что честь открытия принадлежит мне!

С улыбкой взглянув на капитана, полковник ответил:

– Вы его, так сказать, открыли вновь. Прежнее имя этого авантюриста, вернее, одно из последних известных нам имен, Сандерс. Ему поручают выполнение наиболее сложных заданий. Он опытный шпион и диверсант, не брезгует никакими средствами для достижения цели… Вы были правы, что так внимательно следили за его поведением. Эту личность нельзя ни на минуту выпускать из поля зрения…

Якорев слегка тронул кнопку звонка, положил в переполненную пепельницу недокуренную папиросу и взял другую. Когда в кабинет вошел лейтенант, он, щелкнув зажигалкой, сказал:

– Принесите из архива дело номер 315.

Ждать пришлось недолго. Полковник достал из объемистой папки небольшую фотокарточку и протянул ее капитану.

– Это Сандерс? – вглядевшись, с сомнением спросил капитан. – Но это же совсем молодой человек, почти юноша…

– Нет ничего удивительного, – ответил полковник, придвигая к себе карточку. – Ведь снимку больше тридцати лет. Тогда Сандерс занимался шпионской деятельностью в пользу англичан, подрабатывая одновременно и на службе царскому правительству. Проще сказать, был шпионом-двойником. Ему должно быть сейчас, по моим подсчетам, пятьдесят семь лет. Матёрый волк! За то длительное время, которое прошло с момента моей последней встречи с ним, Сандерс, надо полагать, очень изменился, и все же я бы его сразу узнал. Так и стоит у меня перед глазами эта, к слову сказать, довольно противная физиономия!..

Капитан что-то вспомнил.

– Кстати, товарищ полковник, – сказал он смущенно, – и я могу кое-чем похвастать!

Он раскрыл полевую сумку и достал из нее две фотокарточки.

– Вот это и есть Неизвестный. Хотя снимок и не из хороших, но можно ясно разглядеть лицо и характерное ухо. По вашему приказанию мне пришлось так поспешно вылететь в тайгу, что я тогда не успел показать вам этот снимок.

– Вы меня радуете, – проговорил Якорев, внимательно рассматривая карточку. – Никому из нас в последнее время не удавалось сфотографировать его.

– Приятно получить от вас похвалу, но не могу принять ее на свой счет, потому что это – не моя работа…

– При каких же обстоятельствах удалось получить вам этот снимок? – спросил полковник, продолжая изучать карточку.

– Примерно два месяца тому назад, в госпитале, находящемся в Марьиной Роще, я неожиданно встретился с лейтенантом Уваровым, моим другом детства. Я увидел у него фотоаппарат, заинтересовался и пересмотрел все его снимки. Вы же знаете, фотография – это моя слабость. Тут я и обнаружил те самые фотографии, что вы держите сейчас. На мой вопрос, кто тут запечатлен, Уваров ответил: «Да тут старичок один к нам ходит, продавец мороженого…» – «Он часто бывает у вас?» – спросил я как можно равнодушнее. «Да как сказать… Он появляется всякий раз, как к нам поступают новые раненые, сына своего разыскивает… А сфотографировал я его случайно, из окна палаты. Когда он снова к нам пришел, я показал ему одну, самую лучшую, карточку, но не обрадовал его этим, а скорее огорчил». – «Почему?» – «Да, видишь ли, – объяснил Уваров, – этот старичок никогда в жизни не фотографировался, потому что боится дурного глаза… Впрочем, предложенную мною карточку он взял, поблагодарил меня и тщательно спрятал во внутренний карман пиджака. Чтобы успокоить его, я солгал, что кроме снимка, который я ему подарил, у меня больше нет: это, мол, единственный, специально для него сделанный. А негатив я тоже уничтожил, потому что негде хранить… Старичок еще раз поблагодарил и простился. С той поры я его больше не встречал…»

– Вот видите, какой он осторожный человек, – сказал Якорев. – А как он похож на этом снимке! Даже мало изменился, подлец, за эти годы, и старость его, черт возьми, не берет!

– Я думаю, – досказал капитан, – это фотографирование спугнуло Неизвестного. Долго потом старался я разыскать его, но напрасно, хотя я и чаще, чем до этого, стал бывать там, где обычно встречал его.

– Да, мне это тоже не нравится, – помолчав, сказал полковник. – Но беспокоиться надо не о том, что Сандерс перестал разыскивать нужного ему человека. И вовсе не фотографирование могло его спугнуть. Я боюсь, что могло случиться худшее: эта хитрая лисица исчезла с вашего горизонта после того, как успела достигнуть намеченной цели…

– Вы так предполагаете? – спросил капитан, задумавшись.

– Не предполагаю, а уверен! Вы еще недостаточно знаете Сандерса. Я вас ознакомлю с некоторыми материалами о нем, тогда у вас окончательно откроются глаза.

– Но куда же он мог деваться?

– На мой взгляд, его надо искать на руднике, – ответил полковник, откинувшись на спинку стула.

– Я вас не понимаю. Почему на руднике?

– Мне подсказывают опыт и общая обстановка, что Сандерс обязательно должен появиться там и возглавить группу. Я хочу еще вот что спросить у вас: вам не приходилось встречать где-нибудь человека, называющего себя Федором Масловым?

– Федор Маслов? – в раздумье проговорил капитан. – Нет, встречать не приходилось…

– Так вот, выслеженный вами Неизвестный, то есть Сандерс, появился в России еще до революции, называл себя русским подданным. По заданию английской разведки он был заслан в качестве рабочего в одну геологическую экспедицию…

– Дорогина! – невольно воскликнул капитан.

– Да, действительно, Дорогина, а что?..

– Так ведь именно в записках Дорогина я и прочел ту фамилию. Значит, Маслов и Сандерс – это одно лицо?

– Совершенно верно! Вот и преемственность, о которой, вероятно, вы хотели мне рассказать. Но это только часть ребуса, который мы с вами должны разгадать и как можно скорее!

– Чем же я должен сейчас заниматься?

– Как чем? Продолжать выполнять задание. Оно как нельзя лучше подходит к вашим специфическим качествам… Вы ведь по образованию геолог?

– Так точно! Но я не понимаю, чем мне может помочь моя бывшая специальность? Прошу также учесть, что у меня в работе по профессии значительный перерыв, кое-что забылось…

– Ничего, ничего… Скромность хороша лишь в известных пределах. Мы знаем ваши способности и знания. Ну, а теперь ознакомьтесь вот с этим… только что расшифровали… – Полковник протянул капитану бланк радиограммы. Тот внимательно прочел, и некоторое время раздумывал над ее содержанием. Наконец, он спросил:

– Что же, выходит, у автора этой радиограммы и своя рация есть?

– Да нет, он пользуется чужой, – усмехнулся полковник, – только без ведома и разрешения ее владельцев…

Капитан продолжал обдумывать все, что стало известным ему за последние минуты.

– А этот «Гранит» справится с таким сложным порученцем?

– Справится ли? Ого, это – огонь парень! Орел! Да, орел парень! – повторил Якорев. – Вот он, незаметный, невидный для постороннего глаза повседневный героизм советского разведчика. В логове врага, среди врагов, ежеминутно рискуя жизнью, служит разведчик Родине. Любая оплошность, первое опрометчивое слово – и неминуемая смерть и, что хуже смерти, срыв, невыполнение задания. Но «Гранит» умеет владеть собой. И он выйдет победителем из этой трудной борьбы.

– Вот бы пожать ему руку, – восторженно отозвался капитан..

– Настанет день, пожмете, – улыбнулся Якорев.

– Значит, я должен…

– Немедленно возвращаться на рудник. На рудник – за Сандерсом! Я с минуты на минуту ожидаю подтверждения своих догадок. Но это еще не все. Должен вас предупредить, Вы отвечаете за жизнь геолога Ковригиной.

– Ковригиной? Так это ее имеет в виду «Гранит», когда сообщает об угрозе, нависшей над «Преградой»?

– Точно! Как вам удалось сработаться с нею?

– Все в порядке! Отношения более чем неприязненные.

– Очень хорошо! – рассмеялся полковник. – Вы молодец, капитан! А теперь попрошу, не торопясь, самым подробным образом доложить мне все, что было вами сделано по розыску записок Дорогина. Ваша краткая записка по этому вопросу меня не удовлетворила.

Капитан помолчал немного и начал:

– Это дело мне было поручено еще во время войны. Я должен был разыскать все материалы, связанные с открытием геологом Дорогиным нового минерала, и решил начать свою работу с розыска оставшихся в живых родственников Дорогина и с изучения тех немногих данных о его жизни и работе, какие сохранились в архивах научных учреждений.

Прошло не больше месяца с момента получения задания, как мне стало ясно, что Дорогин был незаурядным учёным не только для своего времени. По своим убеждениям и характеру это был подлинно русский человек, горячий патриот своей Родины. Не встречая поддержки и помощи со стороны правительства, он на свои скудные средства вел разведку и изучение открытого им минерала. Отказывая себе и семье буквально во всем, Дорогин все же добился своего: выявил ряд ценнейших свойств минерала.

С помощью врача-микробиолога Дорогин нашел способ получения препарата, способствующего быстрому заживлению ран. При этом почти все опыты он и двое его помощников проводили на себе. Из сохранившихся немногих материалов видно, что результаты были достигнуты поразительные, но в этот момент и Дорогин и его друзья погибли один за другим при очень загадочных обстоятельствах. Первым погиб врач, потом второй помощник, по образованию – геолог. Позже всех скончался Дорогин, организм которого, очевидно, оказался крепче. Его жена после смерти мужа распродала имущество и уехала в Москву.

Умерла вдова Дорогина вскоре после Октябрьской революции. Что стало с их единственной дочерью – неизвестно. Установлено лишь, что еще при жизни отца она вышла замуж за инженера и что у них была дочь…

Полковник внимательно слушал, изредка делая пометки в настольном блокноте.

– Не найдя никого из родственников Дорогина, я принялся за изучение дореволюционных библиотечных каталогов и просмотр геологических фондов в институтах, трестах и музеях, в первую очередь тех городов, где бывал Дорогин. В городе, где жил он продолжительное время, я тщательно ознакомился с фондами библиотек, не пропустив ни одного местного издания прежних лет. Не обнаружив ничего интересного, я решил посетить местный музей, который славился редкостными геологическими экспонатами. В создании этого музея и сборе материалов для него принимал, как мне рассказывали, живейшее участие Дорогин.

Обойдя все залы и не увидев ничего, что напоминало бы о Дорогине, я собирался уже покинуть музей и лишь на всякий случай спросил у пожилой женщины-наблюдателя, не приходилось ли ей слышать что-либо о жизни и работе геолога Дорогина, жившего в этом городе до революции. Она постепенно разговорилась и сообщила, что записки самого Дорогина хранятся в сейфе директора.

– Загляните завтра утром, когда придет директор, – сказала женщина. – Кое-кому она разрешает читать эту тетрадь здесь, в здании музея. Может быть, посчастливится и вам.

На следующее утро я направился в музей и пошел прямо к директору. Я застал ее в страшном волнении. Оказалось, что ночью кем-то был взломан сейф и из него исчезли ценнейшие документы, в их числе были и записки Дорогина.

Следствие, проведенное в то время, не дало, к сожалению, положительных результатов. Преступники остались для нас неизвестными.

Потратив неделю на изучение этого происшествия, я установил кое-какие факты, но довести дело до конца не удалось. Пришла телеграмма о моем немедленном выезде.

Якорев снова сделал запись в блокноте. Затем он вопросительно взглянул на капитана:

– Ну-с, это – первый этап операции, так сказать, этап неудачный, но что же было дальше? Из вашей докладной мне известно, что вы в конце концов разыскали записки, а потом снова потеряли их. Расскажите подробно, меня интересует все, даже малозначащие на первый взгляд детали!

– Как и для чего я оказался на оккупированной польской территории и попал к партизанам, – возобновил свой рассказ капитан, – вам известно. Это произошло незадолго до окончания Великой Отечественной войны. Перед решающим наступлением Советской Армии отряд получил приказ ударить в тыл немцам и разгромить стоящий в городе гарнизон.

Стремительным ударом партизаны выполнили эту боевую задачу. Я, тоже выполнив к этому времени свое задание, задержался на некоторое время в городе, заинтересовавшись оставленным немцами большим архивом. Но ничего интересного я в нем не нашел и, устав рыться в бумагах, хотел покинуть помещение, как вдруг заметил стоящий в углу небольшой несгораемый ящик. Вскрыв его, на самом дне я обнаружил толстую, в клеенчатом черном переплете, тетрадь. Раскрыв заглавный лист, я прочел: «Записки Дорогина». Это был тот самый документ, который у меня из-под носа выкрали из музея.

В течение нескольких дней, пока мне подготовляли переход через линию фронта, я читал эти записки. Многие места неизгладимо врезались в мою память. Тогда я понял, насколько важен этот документ…

Через несколько дней я предпринял попытку перейти фронт и без особых затруднений проскользнул через немецкую оборону. Местность была лесистая, а проводник, которого дал мне командир партизанского отряда, оказался смышленым человеком, знающим этот участок.

Все шло хорошо, пока я не достиг специально проделанной немцами просеки, параллельной линии их обороны. Не успел я выбраться из нее, как попал под сильный минометный обстрел. К счастью, я увидел неподалеку воронку, образовавшуюся от взрыва авиабомбы, и пополз к ней. Но когда я оказался уже у цели, был тяжело ранен, потерял сознание и очнулся в госпитале десять дней спустя. Мне рассказали, что я пролежал в воронке больше суток. Выручил меня командир какого-то войскового подразделения, но фамилии его никто не знал.

Когда я не нашел при себе записок Дорогина, отчаянью моему не было предела. Их взял, очевидно, кто-то из людей, спасших мне жизнь. Вот и все!..

Резкий телефонный звонок прервал беседу. Полковник не спеша взял трубку. Капитан, немного утомленный своим затянувшимся докладом, перевел дух, наблюдая за Якоревым. Хотя тот прекрасно владел собой, однако капитан прочел на его лице сначала удовлетворение, а потом досаду. Наконец Якорев перебил невидимого собеседника:

– Так я и предполагал, черт подери! Ну, ладно, давайте его сюда!.. Да и сами заходите вместе с ним!

Повесив трубку, полковник крепко потер лоб, думая, очевидно, о только что закончившемся разговоре. Капитан, решив, что его присутствие становится необязательным, тем более что он и без того отнял много времени у своего начальника, кашлянул, чтобы привлечь внимание. Но полковник молчал. Тогда капитан поднялся:

– Разрешите идти? На сегодня наша беседа, видимо, кончена.

Это обращение вывело Якорева из задумчивости. Обернувшись к капитану, он переспросил:

– Кончена? Как бы не так! Только еще начинается… Ваше присутствие совершенно необходимо. Возьмите дело Сандерса и сядьте вон там, за столик возле окна. Читайте и слушайте. Когда понадобитесь, я вам скажу.