Коротка летняя точь, но майору Новикову она показалась бесконечной. С нетерпением дождавшись, когда палату осветил первый луч зари, он вытащил из-под подушки записки геолога и задумался.
Вначале он читал их как захватывающую фантастическую повесть и с трудом верил, что так могло быть в жизни. Но постепенно майор убеждался, что автор писал правду и его записки имеют большое государственное значение.
До сих пор Новикову, по специальности горному инженеру, не приходилось ни слышать, ни читать о существовании минерала Зет. Не значился он в петрографическом словаре, не было разговоров о нем и на международных геологических конгрессах. Но все это не давало права отнестись с предубеждением или недоверием к утверждениям автора записок.
В конце концов, Новиков решил, что записки следует передать в горный институт, в котором он в свое время учился. А может быть, лучше в Академию наук. Где-где, но уж там наверняка знают про этот минерал!
«Да, передать записки в Академию наук, бесспорно, лучше, но сам-то я не смогу доставить их туда, – подумал майор. – Значит, придется кому-нибудь поручить… Нет, этого делать нельзя! Записки представляют слишком большую ценность. Лучше буду хранить их у себя до выздоровления и за это время еще глубже ознакомлюсь с ними…»
Приняв такое решение и вспомнив одновременно, что на сегодня врач Горбунова пригласила на консультацию профессора Комарова, а до утреннего обхода осталось уже немного времени, Новиков решил воспользоваться оставшимися часами тишины и снова погрузился в чтение.
«…После возвращения Крутова жить и работать с каждым днем становилось все труднее. Все мы чувствовали, что опасность угрожает нам буквально на каждом шагу. Когда наши враги узнали, что предназначенная для меня пуля не достигла цели и я остался жив, за нашим домом установилась форменная слежка. Даже наши телефонные разговоры подслушивались.
Несмотря на все меры предосторожности, принятые нами, несмотря на установленное нами круглосуточное дежурство, никто из нас не чувствовал себя спокойно.
В ночь на воскресенье по дому дежурил врач Кашин. Когда я проснулся и хотел до завтрака просмотреть результаты последних опытов над животными, он зашел ко мне и жестом пригласил последовать за ним. Его осунувшееся лицо без слов сказало мне, что ночью совершилось важное событие.
Когда мы вошли в кабинет, Кашин подвел меня к письменному столу и указал на стакан, из которого я часто пил воду (меня в последнее время сильно беспокоила изжога). Многозначительно посмотрев на меня, Кашин угрюмо проговорил:
– Полюбуйтесь, угроза не осталась пустым звуком: на вашем столе появился голубой стакан. Хотел бы я знать, как это вышло, когда ночь напролёт просидел вот на этом самом кресле…
И взглянув на меня красными от бессонницы глазами, добавил:
– Враг, очевидно, притаился где-то среди нас. Может быть, он даже и живет в нашем доме!
Я подошел к столу и внимательно осмотрел стакан. От его тонких, совершенно прозрачных стенок, искрясь и переливаясь на солнце, исходили едва уловимые голубые лучи. Заметив мое намерение взять стакан в руки, Кашин стремительно подскочил ко мне:
– Не трогайте! Это очень опасно!
Вынув из кармана резиновые перчатки, он надел их и взял стакан. Затем мы прошли в лабораторию. Там Кашин с той же осторожностью взял кисточкой мазок с внутренней стенки, опустил кисточку в мензурку с дистиллированной водой. Потом набрал этого раствора в шприц и вспрыснул в вену кролика, на котором мы до этого проверяли действие минерала Зет. Другому кролику этот же раствор был дан в пищу.
– Не будь я токсикологом, если через две – три минуты оба кролика не свалятся замертво, – проговорил он, впуская животных обратно в клетку.
Прошло две, три, десять, минут, наконец, полчаса. Того, что предполагал Кашин, с кроликами не случилось. Они по-прежнему грызли веточки и даже не проявляли никаких признаков отравления.
– Не понимаю! Решительно ничего не понимаю, – пожимал плечами Кашин. – Я больше чем уверен, что состав, нанесённый на стенки стакана и окрасивший его в голубой цвет, является сильнейшим ядом. Но почему он не подействовал на кроликов, это для меня необъяснимая загадка!
Не желая преждевременно высказывать мелькнувшей у меня догадки, не проверив ее предварительно, я попросил Кашина испытать раствор на животных, которых мы еще не подвергали воздействию препаратов минерала Зет. Кашин вопросительно посмотрел на меня. Догадавшись сразу же, чего я хочу от этого контрольного опыта, он оживился и приступил к делу.
Мое предположение оправдалось. Первое подопытное животное, которому яд был введен в кровеносную систему, почти мгновенно закатило глаза, упало на бок, затрепетало и тут же издохло. На второго зверька, которому яд был дан в пищу, он подействовал минут через пять, тоже со смертельным исходом.
– Теперь я понял! – радостно воскликнул Кашин. – Можно сделать вывод, что минерал Зет помимо уже известных нам целебных свойств создает в организме и иммунитет против этого таинственного токсина!
– Очевидно, это так, – подтвердил я.
Но высказать до конца свои соображения мне не удалось, потому что в лабораторию ворвался Крутов со стаканом в руке и взволнованно сказал:
– Смотрите, или меня обманывают глаза? Стакан – голубой!..
– Где вы его взяли? – быстро спросил Кашин.
– В передней. Когда я налил из графина воды и стал пить, мне показалось, что стакан излучает едва заметное сияние… А потом я подумал: не выпил ли я яд? Тот голубой яд, которым нас пугали в письме! Но пока что я чувствую себя не хуже, чем раньше…
– Как вы неосторожны, Семен Валерьянович! – взволнованно воскликнул Кашин. Немедленно растворив в воде препарат минерала Зет, приготовленный им для какого-то очередного опыта, он заставил Крутова выпить.
Прождав мучительные полчаса, мы убедились, что Семену ничто не угрожает, и я подробно сообщил об опытах, проделанных нами буквально за минуту до его прихода. Теперь я уже уверенно высказал предположение, что в организме живого существа, соприкасавшегося в прошлом с минералом Зет в его естественном виде или с приготовленными из минерала препаратами, создается надежная защита против действия некоторых ядовитых веществ, в том числе и против таинственного токсина.
– По-вашему, выходит, что меня еще раз выручил ваш минерал? – весело сказал Крутов, лицо которого все это время было хотя и бледным, но спокойным. И, не дождавшись ответа, добавил: – Вот это да! Значит, не зря я неделю после ранения пачкался в болотной грязи!
Я кивнул головой в знак согласия. Происшествия этого дня вызвали у меня ряд новых идей…»
Ровно в полдень Надежда Сергеевна Горбунова остановилась возле дверей палаты.
– Попрошу вас сюда, профессор. Больной Новиков находится здесь. Разрешите вкратце изложить историю его болезни…
И все находившиеся в палате услышали, как она негромко рассказывает, что майора Новикова больше года тому назад доставили после длительного предварительного лечения во фронтовом госпитале в очень тяжелом состоянии. Он получил в последнем бою семь ранений, два из них с раздроблением костей бедра, и тяжелое ранение в голову. Ногу с трудом удалось спасти от ампутации, и теперь дело идет к выздоровлению, но врачей беспокоит состояние лица майора.
Трудно сказать, от чего – от удара ли воздушной волны или от удара о землю, – правая сторона лица оказалась сведенной, очевидно, поврежден нерв. Правда, физиотерапия несколько улучшила состояние больного, но далеко не достаточно.
Горбунова еще не закончила своего доклада, как дверь распахнулась и на пороге остановился широкоплечий человек, выше среднего роста. Ему можно было дать лет пятьдесят, хотя он, очевидно, был старше. Хирург слегка сутулился, стараясь, впрочем, сохранять военную выправку. Молча кивнув головою больным, он обвел их внимательным взглядом. Когда Горбунова показала ему на Новикова, профессор машинально потянулся рукою к щеке, но задержал руку и прошел вглубь комнаты.
Горбунова с интересом наблюдала за ним. Профессор Владимир Степанович Комаров консультировал в этом госпитале впервые. До этого Надежда Сергеевна видела его всего раз и то в операционной, когда его лицо до глаз было закрыто марлевой повязкой. Сейчас от ее внимательного взгляда не укрылся мясистый нарост на мочке левого уха профессора.
«Как уродует его эта опухоль, – невольно подумала Горбунова. – Неужели он не решается на пустяковую операцию, чтобы удалить ее? Впрочем, многие большие ученые отличаются странностями…»
Как только Комаров с Надеждой Сергеевной вошли, Новиков отложил в сторону тетрадь и с любопытством взглянул на профессора. За время пребывания в госпитале майору пришлось услышать от больных много удивительных историй про Комарова – действительных и сочиненных.
– А вот чтением вы зря занимаетесь, да еще и лежа! – ворчливо заговорил хирург, увидев на подушке майора раскрытую тетрадь.
– Скучно лежать, профессор, – ответил Новиков. И невольно подумал: «Какой у него неприятный голос!»
– А тем не менее читать я вам категорически запрещаю! – В голосе Комарова почувствовалось легкое раздражение. – Месяца два-три придется еще потерпеть. Особенно вредны для вашего зрения рукописи, да еще написанные вот так мелко и неразборчиво. Это раздражает зрительный нерв… А что это вы читаете?
– О, этой рукописи нет цены!
– Любопытно, что же это такое? – спросил профессор, беря в руки тетрадь.
– Записки одного геолога…
Майору показалось, что глаза Комарова блеснули, но голос его был все так же безразличен, когда он равнодушно положил тетрадь обратно на подушку:
– Вот чего не могу терпеть, так это мемуаров, а чтение документов, не предназначенных для опубликования, считаю чем-то вроде воровства… Расскажите-ка мне, на что вы, батенька, жалуетесь?
– Да особых жалоб у меня нет… Полечили хорошо, и, пожалуй, надолго! Вот только лицо как-то стягивает, особенно когда волнуюсь…
– Посмотрим, посмотрим, – нараспев протянул Комаров. – Встаньте, подойдите поближе, вот так, к свету… Хорошо!
Минут пять профессор вертел и тщательно ощупывал больного, внимательно вглядываясь в его лицо, закрывая ладонью то один, то другой глаз майора. В его руках с тонкими нервными пальцами Новиков ощутил большую физическую силу.
Потом Комаров металлической рукояткой резинового молоточка провел несколько волнообразных линий на широкой груди Новикова и долго смотрел на них. Вторично осмотрел глаза, поочередно загибая веки. И только после этого тоном, по которому нельзя было сделать никакого вывода, пробормотал:
– Так… так… Понятно!..
Наконец, профессор закончил осмотр и повернулся к Горбуновой. Рука его непроизвольно опять потянулась к уху с мясистой мочкой, но он снова задержал ее на полпути и отрывисто, точно обрубая фразы, сказал:
– Никаких осложнений не нахожу! Моего вмешательства не требуется. Продолжайте применять гальванизацию. Можно дополнительно, через день, делать легкий массаж лица, но не слишком этим увлекайтесь. Чаще заставляйте больного делать прогулки и дышать свежим воздухом. Требуйте, чтобы он соблюдал абсолютный покой… Чтение надо прекратить, особенно лежа. Дней через пять заеду специально с тем, чтобы еще раз посмотреть больного. Ну, а пока запишу вам для памяти мои рекомендации…
Комаров присел на табуретку, вынул из портфеля черную, в клеенчатой обложке тетрадь и, положив ее на тумбочку, стал быстро писать.
– А эти записки, – проговорил он, подняв с тумбочки тетрадь, которую до его прихода читал Новиков, – сейчас же убрать с глаз долой!
Открыв тумбочку, Комаров сунул туда тетрадь и захлопнул дверку. Потом он не спеша уложил в маленький чемоданчик свои инструменты, спрятал туда же тетрадь, в которой писал, и поднялся. Улыбнувшись впервые за все время, он пожелал майору скорейшего выздоровления и вышел. Через плотно прикрытую дверь раненые услышали, как Горбунова уговаривала его осмотреть еще одного больного, но профессор категорически отказался: он и так опаздывает на операцию. Впрочем, он твердо обещал зайти через день-два…
Некоторое время больные лежали молча, прислушиваясь к удалявшимся тяжелым шагам профессора. Потом все заговорили почти разом.
– Вот это специалист!.. Видать, мастер своего дела.
– Да, от одного его вида боль как рукой снимает!..
– И что это он отказался поглядеть второго больного? Устал, что ли?
– Эх ты, непонятливый какой! Не слышал: на операцию торопится… Значит, там важнее!
Старший лейтенант Ковров, мускулистый и ширококостный, взмахивая в воздухе руками и подавшись вперед грудью, спрыгнул со своей койки. Стараясь не ступать на больную ногу, он прыжком перевалился на койку Новикова и грузно опустился на нее.
– Легче, ты! – шикнул майор. – Кровать сломаешь, в тебе ведь центнера два, не меньше!..
Ковров не обратил внимания на это шутливое замечание и быстро проговорил:
– Вы не знаете, товарищ майор, это не тот самый Комаров, который срастил перебитый нерв в ноге у полковника Крамарева?
– Кто его знает! Я в первый раз его вижу. Говорил тут кто-то, что именно он оперировал полковника…
– Вот бы мне с ним потолковать! У меня тоже нерв в ноге порван, а хромать всю жизнь желания не имею!
– Не понравился мне этот профессор, – заметил Новиков, – сухой он какой-то…
– Ну, уж это вы напрасно, товарищ майор, – с жаром запротестовал Ковров, – у него только вид такой сердитый, а характер, говорят, добрый, как у ребенка… Устает ведь за день… старик уж!
– Ты лучше сначала обратись к Горбуновой. Вот она действительно чуткий человек! Жизни своей не пожалеет, чтобы только нашего брата спасти.
– Пожалуй, так и сделаю, – согласился Ковров и, снова ловко балансируя руками, перешел на свою койку.
В палату вошла дежурная сестра и пригласила ходячих больных в столовую. Новиков на этот раз отказался обедать в палате. Взяв костыли, он осторожно пошел по коридору.
После обеда, почувствовав ноющую боль в ноге, Новиков вернулся к себе с намерением прилечь.
Палата была пустынна. Все, кто мог двигаться, ушли до мертвого часа в госпитальный парк. На месте находился только Ковров. Увидев майора, он весело подмигнул ему и, высоко подняв письмо, сказал:
– А вам не хочется поплясать, товарищ майор?
– Письмо! Мне? – обрадовался Новиков.
– Да, письмецо это адресовано вам! Почерк на конверте женский… И от конверта духами попахивает!
Новиков шагнул к Коврову и протянул руку:
– Ну, давай, не томи душу!
– Даром не отдам: спляшите или песню спойте!
– А если не буду?
– Письма не получите, – ответил Ковров категорически, но тут же смягчился: – Ладно уж, отдаю! Истосковались, по лицу видно…
Новиков выхватил письмо и сразу же узнал почерк жены. Поставив возле тумбочки костыли, он извлек из конверта два листка бумаги, исписанных мелким почерком, и медленно, чтобы продлить удовольствие, начал читать.
Первые же строки вызвали у Новикова тревогу. Таких писем от Галины он ни разу еще не получал. И чем дальше читал, тем все большее волнение охватывало его. В коридоре слышались голоса, постукивали костыли, в палату один за другим возвращались больные, но майор не замечал ничего и читал, не отрываясь.
«…Работы мои идут успешно. Конкретно сообщать, над чем сейчас работаю, в письме неудобно. Поэтому прошу тебя, Сережа, не обижаться. Несмотря на некоторые достижения, на пути моем еще очень много препятствий и трудностей.
Сережа, дорогой мой, ты хорошо знаешь меня: я не из трусливых, но в последнее время на меня находит такой страх, что если бы не обещание, которое я дала себе, о чем ты знаешь, – я немедленно уехала бы с рудника…»
Устраиваясь отдыхать, Ковров случайно взглянул на майора и поразился резкой тревоге, написанной на его лице.
«Неприятность, видно, случилась», – подумал Ковров. Чтобы не смущать майора, он отвернулся к стене и сделал вид, что заснул.
«…На днях я вынуждена была сообщить секретарю партийной организации и в соответствующие органы, что получила угрожающее предупреждение: если не перестану заниматься своей работой, то ко мне применят какой-то “Голубой стакан” и со мною случится то же самое, что и с первооткрывателем исследуемого мною месторождения геологом Дорогиным. Ты, Сережа, может быть, помнишь эту фамилию: об этом чудесном человеке я как– то писала тебе…»
Новиков на минуту оторвался от письма и перевел дыхание. Да, произошло, очевидно, что-то очень серьезное. Галина не из пугливых, она волевая, смелая женщина, не поддается пустым страхам… И он еще медленнее, еще внимательнее стал дочитывать:
«Не знаю почему, но в последнее время очень беспокоюсь о тебе. Поэтому прошу, Сережа, будь осторожен, война, хотя и окончилась, но это была открытая война, а втайне от народов продолжается скрытая, она разгорается все сильнее. Нас вновь пугают и пулей, и ядом, и взрывчаткой. На мое письмо ответь коротко, что получил и понял. Не исключена возможность, что твой ответ могут перехватить.
Вот, пожалуй, и все! Желаю тебе скорейшего выздоравливания и приезда ко мне на рудник. Природа здесь богатая. Уверена, что тебе у нас понравится. И мне с тобой куда спокойнее будет. Еще раз, будь осторожен, береги себя, а за меня будь спокоен. Я свое слово сдержу и, несмотря ни на какие опасности, доведу дело до конца.
Целую крепко. Твоя Галина».
Сложив письмо, Новиков задумался. Как все это необычайно странно, почти неправдоподобно!
Подняв глаза, он остолбенел и протер глаза, соображая, не жертвой ли галлюцинации является.
Перед ним стояла… его Галина! Да, живая Галина, несколько, правда, похудевшая, в офицерском кителе, выглядывающем из-под белоснежного больничного халата.
Переполненный впечатлениями только что прочтенного письма, майор не сразу понял, что снова впал в ошибку, в которую в прошлом, еще до войны, впадал уже не раз: перед ним стояла не Галина Ковригина, а ее сестра Нина, похожая на нее, как две капли воды… Много смешных недоразумений произошло у них на этой почве в студенческие годы!
Они поцеловались. Нарушая госпитальные правила, Нина присела на кровать. Отогнув воротник ее халата, Новиков увидел погоны капитана.
– Ого! Быстро шагаешь! Да ты где служишь-то?
– В одном учреждении, – сдержанно ответила Нина.
– Какое счастливое совпадение, – воскликнул майор. – Я только что получил письмо от Галины… На вот, прочти!
По мере того, как Нина читала, выражение ее лица становилось все более хмурым. Дочитав, она быстро встала.
– Ну, Сережа, поправляйся, а я побегу, мне некогда!..
И она направилась к двери.
– Да постой, куда ты? И минуты ведь не посидела, – сокрушенно крикнул вслед ей Новиков. – Нина!.. Письмо-то отдай, зачем ты его взяла?
Но Нины уже и след простыл. Она ушла, оставив на тумбочке сверток с гостинцами. Майор, опешив, смотрел ей вслед.
И вдруг он чуть не подскочил на койке. Внезапно возникшая мысль заставила неудержимо забиться его сердце.
«Ну как я не сообразил? Ведь это же в дневнике геолога написано про “Голубой стакан”! Значит, я читал записки этого самого Дорогина!»
Преодолевая боль в ноге, майор открыл тумбочку и достал тетрадь. Вот он, этот ценнейший документ! Может быть, он даст возможность хоть чем-нибудь помочь его Галине. Но тут же Новиков опустился на подушку, чувствуя, что кровать под ним куда-то уплывает…
Не веря своим глазам, он лихорадочно перелистал тетрадь и убедился, что вместо записок геолога Дорогина в его тумбочке лежала таких же размеров и цвета, такая же слегка потрепанная, тетрадь в клеенчатом переплете. Но ее разлинованные страницы были совершенно чисты. Записки Дорогина исчезли!..