«…Вскоре действительно разразилась война. Понимая, какую важность приобрели теперь врачебные свойства минерала Зет, я не считался со временем и не покидал лабораторию, добиваясь скорейшего получения первой опытной партии концентрата для излечения раненых. В этой напряженной обстановке я вскоре совсем забыл об угрозах зловещего гостя. Впоследствии я убедился, что такая беззаботность была крупной ошибкой…
Однажды, возвратившись из лаборатории почти перед самым восходом солнца, чтобы не беспокоить жену, я прилег на диване в столовой. Но сон не шел ко мне. Мысли мои были заняты новой серией опытов, которыми я занимался в эти дни. Не забыв случая, когда раненный мною козел исцелился после суточного пребывания в болотной грязи под воздействием раствора минерала Зет, я искал наиболее простого и эффективного способа изготовления лекарства для заживления ран.
За несколько дней до этого я проделал опыт на собаке и кролике. Нанеся им ланцетом глубокие и опасные для жизни ранения, я посадил истекающих кровью животных в ванну с пульпой из концентрата, аналогичной его естественному содержанию в болотной жиже. Результаты получились поразительные: раны, нанесенные животным, почти тотчас же перестали кровоточить, через двадцать часов затянулись, а через двое суток заросли новой тканью, оставив едва заметные рубцы. У кролика же, кроме того, появилась резвость и усилился аппетит, что также есть основания приписать воздействию минерала.
Неожиданно до меня долетел подозрительней шорох: кто-то пытался из сада открыть окно в кабинет. Выхватив из-под подушки револьвер, я тихонечко вошел туда.
В кабинете никого не оказалось, но на моем письменном столе появился голубой конверт, неизвестно каким путем оказавшийся здесь. На аккуратно вырезанном листке плотной бумаги было написано ровным печатным шрифтом:
“Милостивый государь! Немедленно прекратите дальнейшие опыты над минералом Зет, в противном случае произойдет непоправимое. Не доводите дело до голубого стакана.
Ваш друг”.
Я посмеялся про себя над этой угрозой и, бросив письмо обратно на стол, возвратился в столовую, не раздеваясь, лег на диван и мгновенно уснул.
Проснулся я поздно, когда в доме все уже встали. Одевшись и приведя себя в порядок, я вернулся в столовую и здесь увидел Крутова, только что возвратившегося из продолжительной поездки. Против обыкновения, лицо его было хмурым. Я подумал, уж не заболел ли он. Но, увидев в его руках знакомый мне конверт, понял причину подавленности Семена.
– Не нравится мне это письмо, – проговорил Крутов, задумчиво вертя конверт. – Расскажите, что здесь без меня произошло?
– Пустяки! – ответил я как можно спокойнее. – Не стоит об этом и думать. Все это не более как неуклюжая мистификация!
Но Крутов придерживался иного мнения, а надо признать, что в решении жизненных вопросов он всегда оказывался куда дальновиднее меня. По его настоянию я изложил содержание моей беседы с незнакомцем, не скрыв и трагикомического финала ее. Внимательно выслушав меня, Крутов сказал:
– К такой угрозе, мой друг, нельзя относиться легкомысленно. Я не собираюсь вас пугать, но считаю, что нужно быть готовым ко всяким неприятностям. Необходимо немедленно обезопасить вас от них, поэтому я настаиваю на том, чтобы вы сейчас же переоделись в мой костюм, сбрили усы и бороду и впредь выходили из дому лишь под покровом ночи и только под видом Семена Крутова. Я же, наоборот, отращу усы и бороду и постараюсь всей своей наружностью походить на вас. Если со мной что-нибудь случится, не так уже велика будет потеря… Другое дело – вы!
Я запротестовал против такого маскарада и наотрез отказался изобразить из себя другого человека. В заключение я вдоволь посмеялся над чрезмерной, по-моему, мнительностью Семена. Но последующие события показали, что он был прав.
Прошло больше месяца, опыты наши успешно продвигались вперед, но для экспериментов нам с каждым днем требовалось все большее количество проб, то есть отложений со дна болота.
В это время с нами уже работал очень знающий, хотя и молодой, врач Кашин, энергичный человек, страстью которого была токсикология – наука о ядах. Он установил, что препараты, приготовленные нами из рудного материала, способствуют заживлению открытых ран не так интенсивно, как препараты, полученные из донных отложений болота. Сам я тоже считал, что минерал Зет, извлекаемый нами из рудного материала, содержит какой-то тормозящий компонент, отсутствующий в болотной жиже. Вопрос этот, таким образом, требовал более детального изучения. Одному из нас необходимо было отправиться в тайгу, в район Гнилого болота, чтобы привезти оттуда возможно больше проб, во избежание прекращения наших экспериментов в момент, когда они уже подходили к концу.
Выполнить эту задачу взялся Крутов. В обстановке напряженной работы я и не заметил, что он уже успел отрастить себе усы и бороду и подстриг их так, как это делал я. Но когда он перед самым отъездом надел мое пальто и шляпу, я был ошеломлен его перевоплощением, увидев в нем как бы свое отражение.
– Вот мы и проверим на деле, – сказал на прощание Крутов, – угрожает нам опасность или нет!
Крепко обняв Семена, я попросил его быть осторожным и постараться быстрее вернуться.
Прошло два месяца, Крутову уже давно следовало возвратиться, по крайней мере так мы договорились. Я терялся в догадках о причинах, которые могли задержать его, наконец, когда никакие предположения уже не могли объяснить столь длительного отсутствия, пришел к выводу, что с Семеном случилось несчастье, и решил немедленно выехать на поиски.
Но на другое утро Крутов вернулся с парой тяжело нагруженных вьючных лошадей. Кожаные сумки оказались до отказа заполненными долгожданными пробами.
Даже беглого взгляда на улыбающегося Семена было вполне достаточно, чтобы понять: задание выполнено успешно. Но необыкновенная желтизна лица, провалившиеся щеки и заострившийся нос говорили о том, что поездка была нелегкой.
Убрав привезенный ценный груз в лабораторию, Крутов запер дверь на ключ и снял пиджак и рубашку.
– Вот посмотрите, – сказал он, ткнув себя пальцем в левое плечо. – Что это, по-вашему, такое?
– Пулевое ранение, – взволнованно сказал я, – и очень опасное! Будь оно чуть пониже, было бы пробито сердце. – Приглядевшись внимательней к зарубцевавшейся ране, я увидел, что рубец свежий, и сразу понял, в чем дело.
– Вас в тайге хотели убить?
Семен молча кивнул головой и поведал о своих злоключениях. До Гнилого болота он добрался без особых приключений, потратив на это двенадцать дней. Рабочий Холмогоров, нанятый им для помощи и ухода за лошадьми, оказался расторопным и смышленым пареньком. Он сразу предложил Крутову ни при каких обстоятельствах не расставаться с оружием, а ночью дежурить и отдыхать поочередно.
Когда они добрались до обычного места наших стоянок возле болота, Крутову бросился в глаза еще теплый, словно всего несколько минут назад торопливо залитый водой большой костер. А вокруг ясно виднелись следы только что снятого лагеря. Обойдя болото кругом, он убедился, что берега во многих местах изрыты. Ему стало ясно, что здесь совсем недавно и довольно неумело занимались поисками минерала Зет. Неожиданный приезд Крутова и Холмогорова спугнул этих людей и заставил поспешно убраться.
Семен посмеялся в душе над тем, что несколько человек – это видно было по оставшимся следам – побоялись встретиться с двумя, и успокоился: трусы редко бывают опасными!
Первые пять дней они работали, не уходя далеко друг от друга. Крутов занимался отбором проб, а Холмогоров, находясь поблизости, охранял лошадей, готовил пищу. Потом такие меры предосторожности показались Семену излишними. Чтобы ускорить набор проб, они стали работать вместе, а ночью отдыхали поочередно. Вскоре Крутов уже начал готовиться к отъезду, радуясь, что все сошло так благополучно. Нередко он уже посмеивался над своей излишней подозрительностью, но… Как оказалось вскоре же, за ними неустанно следили, выжидая лишь удобного момента для нападения.
Как-то в полдень Крутов оставил Холмогорова в лагере, а сам, захватив склянки и карабин, в последний раз направился к болоту.
Сталкивая в воду плот, с которого собирался набирать пробы, Крутов услышал легкий хруст валежника. Кто-то быстро и вместе с тем осторожно приближался к болоту. Схватив карабин, Крутов бросился в сторону в поисках укрытия, но опоздал. Сразу один за другим раздались два выстрела. Крутов упал.
Не успел еще рассеяться дым от выстрелов, как из-за огромного камня показалась человеческая фигура. Стрелявший, видимо, был убежден в своей меткости и, считая свою жертву убитой или смертельно раненной, даже не пытался принять мер предосторожности. Но обливающийся кровью Крутов нашел в себе силы, поднялся на одно колено, прицелился и нажал спуск. Незнакомец выпустил из рук ружье и медленно опустился на землю.
Подползши к этому человеку, Крутов буквально остолбенел…
– Кто же это был? – спросил я у Семена.
– Федор Маслов!
– Маслов? Вот где он оказался! Значит, вы убили его?
– Нет, тяжело ранил в грудь. Эта история и задержала меня в тайге.
Сделав Маслову и себе перевязку, Крутов подтащил его к воде и почти по горло погрузил в болото. Маслов, думая, что его хотят утопить, начал отчаянно сопротивляться и немного успокоился лишь тогда, когда Семен, оставив его в воде, сам тоже залез в грязь неподалеку. Принимая Крутова за меня, Маслов стал умолять не бросать его, беспомощного, в тайге на растерзание зверям. Крутов пообещал вылечить его и не отдавать в руки правосудия, если он расскажет, кто подослал его. Федор стал униженно благодарить и посоветовал поскорее запатентовать препарат минерала Зет и бояться… голубого стакана.
Тут же Маслов признался, что он не русский, а кровный англичанин и заслан в Россию с заданием добыть секрет минерала Зет. Этому открытию за границей, по его словам, придают огромное значение. Маслов упорствовал лишь в одном: наотрез отказался назвать фамилию того, кто поручил ему убить меня.
Тогда Крутов потребовал, чтобы Маслов объяснил, что такое голубой стакан и чем он опасен.
– Это сильнейший яд, открытый одним английским химиком, – сказал Маслов, – он не имеет ни запаха, ни вкуса. Установить его присутствие можно только по тому, что на предмете, покрытом слоем этого яда, появляется голубой налет, светящийся даже в темноте…
После пяти длительных грязевых ванн Крутов обнаружил, что рана его затянулась, Маслов же окончательно вылечился только после пятнадцати ванн.
– Но где же Маслов? Я что-то не вижу его с вами…
Тут Крутов потупился и развел руками:
– Что поделаешь, такими уж мы с вами родились, – проговорил он нехотя, – простодушие и доверчивость когда-нибудь погубят нас! По мере того как к Федору возвращались силы, он становился все более молчаливым и угрюмым, а в ночь перед отъездом скрылся из лагеря, прихватив с собой один из наших карабинов и почти весь запас патронов…»