Границу Артём пересёк в ожидании подвохов, но в итоге вышло чин-чинарём. Пограничники даже честь отдали, когда изучили краснокожую книжку суворовца с золотым тиснением «Министерство обороны Российской Федерации» и профилем полководца. А там печати и подписи, подтверждающие его учёбу в Тульском СВУ.

Хотя погранцы, ясен пень, должны были к удостоверению затребовать отпускной билет: по каким таким делам шляются туда-сюда по границе суворовцы? С чьего разрешения, да ещё во время учёбы?

Но Артём и впрямь оказался, видимо, штучным экземпляром, и вместо дотошных расспросов что на российском посту, что на донецком ему только улыбались и подмигивали:

– Желаем удачи, суворовец Воевода!

А она наверняка могла потребоваться. Первым делом попасть в родной дом, освободиться от толстовок со звездой и надписью «Армия России». Ключ хранится у соседки бабы Клавы, пусть и дальней, но родственницы. Потом сходить на могилу к мамке и хоть на минуту, но забежать в школу, повидаться с ребятами. А вот после этого – снова на «передок». Только уже не в подчинение к «Матвею» с крёстным. Он помнит все блок-посты по линии соприкосновения, и найти местечко, где приютят, труда не составит. Кашу задарма есть не станет, отработает сполна.

Мороз особо не зашкаливал, но пока Артём шёл между пограничными постами по нейтральной полосе, а потом искал попутку до посёлка, родненький, никуда не исчезнувший даже на время войны ветер-калмык просквозил до последней косточки. Набивался в полусапожки тоже родненький, в крапинку, с угольной пылью, снег. Вспомнились валенки дяди Лёши, как бы они сейчас оказались к месту. Отож! Интересно, а ёлку уже приехали смотреть и сторожить из Кремля? В классе рассказать – и впрямь не поверят, как он сам поначалу: где Донецк, а где Кремль с главной ёлкой страны!

Стылость погнала к ларькам, оседлавшим обочины дороги рядом с КПП. Запахи кофе, шашлыка и хачапури раздражали нестерпимо, и Артём полез за тысячей, выделенной лесничим на еду. Сэкономилась, потому что ехал ночью, а в темноте есть вроде и не обязательно. И в туалет не посчитал зазорным бесплатно бегать за угол, а не идти за двадцать рублей к коммерсантам. А это, считай, ещё набежало сто рублей экономии.

Могло быть и больше, но не удержался на заправке под Воронежем, увидев в ларьке набор спичек с этикетками русских царей. Да, пусть получится именно так: крёстный его в наручники, а ему в ответ – подарок. Наука на будущее, как относиться к людям. До кучи отстегнул сотню за пакет сладких кукурузных палочек бабе Клаве. Как раз и по её зубам, и не так дорого, хотя пакет большой, воздушный. Таким макаром денег хватит отовариться и в поселковом магазине, чтобы явиться в свой класс не голодранцем. А живот к спине не прилипнет, дом уже скоро.

– Парень, стоишь? – подтолкнули сзади.

Из подъехавшего автобуса высыпал народ, и Артём уступил желающим доступ к амбразуре торгового оконца. Ничего, он перетерпит, дома мамкины прошлогодние закрутки должны остаться. А бабе Клаве можно и чипсы купить, тоже не ахти какие деньги потратятся, а пакет не менее пузатый.

Вытерпел. И голод, и холод, хотя вошёл во двор к бабе Клаве без сил. Постучал в обитую клеёнкой дверь и сразу попал в женские причитания.

– Артёмушка-а-а!!! – вцепилась соседка, прижав в пахнущий сразу всеми запахами кухни, припорошенный мукой фартук. Артём слизнул мучное пятнышко: вкусно. – А крёстный говорил, что ты в Москве, в генералы пошёл. Заходи, родной. Жалко, что не успел на похороны.

– Какие похороны? Чьи? – напрягся Артём, отстраняясь от сытных мучных присыпок. – Баб Клава, не пугай…

Похоже, испугал её сам, потому как она не рассчитывала становиться предвестницей какого-то горя. Предполагала, что гость должен был сам знать…

– Баб Клава! – встряхнул соседку Артём. А какой она, оказывается, стала маленькой за время его отсутствия…

Но зато и сам перевёл дух. После гибели мамки смерть кого бы то ни было на этом свете не может стать горше. Да и не осталось у него никого из близких и родных в посёлке. Из соседей кто умер? Одноклассников?

– Так… надысь и похоронили. Крёстного твоего, Степана Ильича, – баба Клава замахала руками, как ресницами.

– Зачем? – вылетел у Артёма, наверное, самый глупый, но и одновременно самый естественный вопрос. Зачем хоронить крёстного, если он воюет?

– Так убило твоего крёстного, Артёмушка, – баба Клава опустилась на табурет, потому что если силы и покидают русских женщин, то через ноги. И слёзы у них никогда выплаканными не бывают, не вычерпываются они за всю жизнь, как и вода из родника. И безошибочно найденный под фартуком платочек у них тоже в первую очередь для слёз.

Вслепую похлопала ладошкой по диванчику рядом: садись, милый. Всё уже свершилось, изменить ничего нельзя, остаётся только жить и поминать.

– Нету больше Степана. И-и, сколько же он мне помогал. Всему люду помогал в этой жизни. Вот, тоже его рукоделие, – кивнула на скалку, застывшую на раскатанном тесте. Сама же объяснила порядок на грешной земле: – Плохую лошадь вор не украдёт, так и на небо сначала лучших забирают. А что же ты не успел приехать? Мы ж телеграмму тебе отбили сразу, без задержки.

– А кто… его? – этот вопрос для Артёма стал важнее неполученной телеграммы.

– Осподи, кто-кто… Кто у нас посереди дня может безнаказанно убивать людей, кроме бандеровцев? Дуркуют в Киеве, а всему миру жизни нету. С этой войной и кладбище уже больше посёлка стало. И управы же не найдётся на этих обезумевших скакунов, и в ад никак не отправятся…

– Там просто все котлы заняты, баб Клава. Очередь, – прошептал Артём. Кто-то говорил эти слова на «Тэшке», может, сам крёстный. А как он бежал за поездом, словно чувствовал, что видятся в последний раз! Ладонь оставил на пыльном вагонном стекле. Может, сохранился отпечаток? Он бы срисовал его или сфотографировал. Или хотя бы просто приложился к нему. Только ведь дожди были, потом снега. Что не сделал вовремя, потом становится локтем, который не укусить… – А как всё случилось?

– Под обстрел попал.

– Это не в воскресенье, часом? – замер Артём. Неужели у «Айдара» нашлись новые картавые миномётчики? – Не в шесть вечера?

– Неее. Про те «Васильки» мы уже забыли, внучек. Как отрезало, – поняла, о чём допытывался родственник. – Это тяжёлыми снарядами, не минами, – проявила военные знания, словно училась минимум в 11 классе суворовского. – Там на блок-посту сначала двоих убило. Степан, говорят, мог остаться живой, да только за собачкой выбежал, за Шнурком твоим. Тот метался по окопам-траншеям, а сверху снаряды. Не всё, что с небес, в благость. А Степан, добрая божья душа, и прикрыл собачонку собой. Вот как бывает…

Всё сошлось для того, чтобы Артёму завалиться на диван и завыть. Руки отбрасывали все, что попадалось. И даже когда зазвенела разбитая чашка, баба Клава лишь удерживала ему плечи и успокаивала: «Ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш-ш-ш».

Не успокоился, просто иссякли силы надрываться.

– Мы сходим на его могилочку, прямо сейчас и сходим, – примиряла парня с действительностью. – Сначала перехватишь горяченького, как раз утром борща сварила. Городским нечем угостить. Вчерась в магазин сходила, да только с выдумок всё купила, без бумажки, то есть ничего толкового. А урожай гаденький был этой осенью, хорошо, военные навезли всяко-разного, я помогала Нинке накрывать столы. И-и, как она убивалась. Да все убивались, у каждого слово доброе нашлось по Степану. А нам вообще не чужой, в кумовьях был. Погодь, приберусь.

Сгребла со скатерти в ладошку муку, отодвинула тесто, освобождая место для тарелки и хлеба. Ногой задвинула под стол разбитую чашку – не до тебя. Кастрюлю с борщом поставила на газовую плиту – печь холодная, ещё не те морозы за трубой, чтобы тратить уголь. Ничего не изменилось за время отсутствия Артёма, если не считать гибели крёстного. И в его смерти нет других виноватых, кроме него. Он не сдал карту пана майора…

– Ты куда? – осадила его баба Клава. – Сядь.

– Домой. Дай ключ.

Соседка с подозрением оглядела его, но поверила своему чутью, а не чистым помыслам родственника.

– Успеешь, ешь сначала.

Всучила ложку, ломоть хлеба. Артём, не разбирая вкуса, упёрся в еду, пока на дне тарелки не показались забавные медвежата. Кажется, это была его детская миска, после гибели мамки Артём дозволил соседке взять из дома всё, не нужное ему. Баба Клава же чистый Плюшкин, никакой вещи не даёт пропасть без второй жизни. Крёстному бы её. И мамке, конечно…

Толчёная картошка не заметила своего земного пребывания в ещё меньшие сроки, чем борщ. Остановился перед компотом, вспомнив о собственных гостинцах. Протянул подарки родственнице. Та заплакала, уж не зная теперь, от бедняжьего голодного вида Артёма или его трогательного внимания к себе.

Согревшемуся, утолившему голод Артёму и хотелось, и страшилось остаться одному. Кто угодно может говорить о случайности гибели крёстного, только не он. «Тяжёлыми» стреляет артиллерия. А напротив «Тэшки» стоит лишь полк пана майора. Он, Артём Воевода, единственный знал о его точном расположении. И не доложил! Предотвратить обстрел, конечно, никто не в силах, но послать «ответку» по точным координатам могли практически мгновенно. А он хотел отделаться спичками с царями. Потому пойдёт на могилу крёстного, только когда отомстит. Пока не знает, как это сделать. Но точно доберётся до знакомых позиций, ещё раз уточнит их и… Дальше разберётся. Но ему прощения нет.

Родной дом обжёг стылостью, но даже она не могла перебить дух затхлости и плесени отсыревших вещей. Обойти каждый угол, потрогать каждый предмет, как мечталось в автобусе, – про это теперь даже не думалось.

Не раздеваясь, уселся на диван, потом повалился на него, заскулил. Жизнь, ещё вчера обустроенная в суворовском до последней минуты в распорядке дня, до последней килокалории в еде, до последнего стежка нитки в одежде, – оборвалась. Родные стены, за которыми надеялся укрыться, переждать житейскую непогоду, разрушены. Плакалось не только по крёстному – последнему наиболее родному и близкому человеку на белом свете. Плакал и по себе, совершенно одинокому в окоченевшем родительском доме. Он не знал, с чего начинать новую жизнь. Даже простое незримое присутствие дяди Степана подразумевало надёжную защиту при любых неприятностях. И неважно, поругались они или нет. Это было их личное дело.

– Пошли ко мне, внучек, – баба Клава неслышно сидела рядом. Когда вошла? – Тут стыло, хатку не успеем прогреть.

Никуда он не пойдёт! Уголь есть, мамка без запасов не жила. Печь протопит.

– Побудешь в тепле, а с утра и решим, что делать.

Он уже знает.

– Ещё никого оттуда слезами не вернули.

Он не возвращает, хотя плакал бы день и ночь, не переставая, всю жизнь, лишь бы подобное могло случиться. Но сделает всё, чтобы возгорела в прямом и переносном смысле земля под ногами тех, кто убивает. Банкой супа паны майоры теперь не отделаются. Табачок врозь. До конца войны! До победы!

– Я принесла похарчевничать, сам разогреешь, – баба Клава прекрасно знала характер соседа и, не рассчитывая на уговоры, принесла еду заранее, чтобы второй раз не ходить. Сняла покрывало с постели, проверила влажность одеял и подушек, неодобрительно покачала головой: – А может… Хорошо, внучек, хорошо. Если что, я дома. Зови или приходи. А сам закрывайся на крючок, времена такие.

Ночь для Артёма длилась бесконечно. И диван подтащил к печке, и раздеваться не стал, и подбрасывал железным совком в огонь всё новые и новые порции угля, а звёзды в запотевшем окне оставались будто навек пришитыми к ночи пуговицами.

Но никто ещё не мог перебороть человеческой усталости, и пытка бессонницей – это, наверное, и впрямь одно из самых страшных истязаний. И когда к утру стены худо-бедно, но прогрелись, настоялся и тёплый воздух, это сморило Артёма окончательно.

Спал бы, может, до обеда, да стук в окно заставил открыть глаза. Сложив ладошки домиком, с улицы из выстроенного шалашика всматривалась баба Клава. Уловив движение, пошла к крыльцу, к запертым по её же совету дверям.

– А я блинчиков испекла, – прижимала она к животу укрытую от холода рушником тарелку. – Горяченького надо обязательно поесть. О, и хатка натопилась, молодец. Ты у нас всегда молодец был…

Она говорила ещё что-то, накрывая стол, а Артём, не теряя времени, начал перебирать в шкафу оставшуюся от отца одежду. Выбирал поплоше, поразномастнее: чем более несуразным чучелом он станет выглядеть, тем лучше для дела.

– А ты куда собираешься, внучек? Если на кладбище, то подожди меня, я тоже соберусь. Курочкам сыпану зерна – и готова. И сама проведаю всех. Ох, Осподи, – привычно перекрестилась, даже не заметив, наверное, этого. – А пока садись кушать. Блинчики – они хоть на свадьбу, хоть на поминки. Хоть к завтраку, хоть на сон.

Сама села напротив, принялась кручиниться по своей доле: и таблетки в очередь стоят за ней, а врачам хоть корову дай – всё возьмут. И давно уже нет цельной ночи, просыпается часто. И раскорячилась с лета на две палки, ноги отказывают, потому далеко не ходит. И уже не владыка своим словам, забывать многое стала. И если другим убрать огород – это как слону дробинка, то ей уже всё равно, что бревно без Ленина поднять. Вот такая у старух нынче жизнь, вся в раздадыр. Но у Бога дней много, и он ещё уважает её, помогает шкондыбать по белу свету…

Она ещё и ещё жаловалась на жизнь, не давая Артёму думать о своей несчастной доле: у других тоже бывает намного горше всего и разного.

– Доедай, доедай остаточки, а то будут бегать за тобой до ночи. Вот и умница, – погладила, как маленького, по голове, едва не признавшись вслух: выдернул ты себе, внучек, как редиску, несчастную жизнь. А проживать её всё равно надо… – Пошла собираться.

Едва соседка сошла с крыльца, Артём сбросил с себя суворовскую одежду, меняя её на отцовские брюки, свитер, полушубок. Штанины демонстративно закатал, свитер подпоясал мамкиным платком – и спине теплее, и вид соответствующий для побирушки. Долго думал над обувью, сошёлся на том, что практичнее всего будут шитые мамкины бурки – и тепло, и мягко, и не так тяжелы, как валенки, если потребуется бежать. В промежутках глотал блины, не утратившие хруста корочек по краям. Билет суворовца положил в центр стола, где обычно мамка оставляла каравай хлеба.

«Черствеет же, Мария», – не уставал недоумевать отец, выгадывавший каждую копейку на выпивку.

«Хлеб на столе должен быть всегда. Так у моей мамки было, так и у нас пусть будет».

Из своего детства она перенесла и привычку покрывать зеркало вышитым рушником, и добавлять в раствор перед побелкой печи горсть синьки для придания голубоватого оттенка. Голубизна исчезала через месяц после топки углём, но мамка раз за разом возвращалась к побелке. Аккуратисткой слыла в посёлке. Она же заставила отца, когда ещё не так сильно пил, установить навесы по периметру хаты, как у них на Волыни: в жару дополнительная тень дому, осенью защита стен от лишней влаги.

Эх, мамка-мамка. Прости, но сегодня он не придёт к тебе на могилку. И дядя Степан тоже прости. Пока не отомстит сволочам, не хватит совести глаз поднять даже на кладбищенские портреты. Это у Бога дней много, но он постарается не затягивать с «ответкой»…

Повертел спичечный набор с портретами царей. Можно попробовать задобрить им майора, но вовремя спохватился: всё российское вызывает ныне у щирых, оголтелых украинцев лишь раздражение. В один карман сунул дешёвые домашние спички в бумажном коробке, в другой специально приготовленный пузырёк с керосином. Готов.

Всё же не забыл ночные автобусные думки, обошёл углы в избе. Потрогал металлические шары на спинках мамкиной кровати, под которой прятался в детстве от отца. Посидел на скрыне – длинном сундучке, приставленном к стене. Надо попросить бабу Клаву перебрать вещи в доме, они без дела и присмотра будут только гнить и мышей приманивать.

Стрелки в настенных часах понуро стояли, и, не зная точного времени, Артём просто окинул взором стены и торопливо покинул хату, опережая появление соседки. Она приберётся после его ночёвки и опять закроет дверь. А он… Он на «Тэшку». Точнее, мимо «Тэшки» в гости к увешанному автоматами пану майору. Покушать супчика…

Вместо бабы Клавы нос к носу столкнулся у школьного стадиона с рыжулей Валькой Почечуевой. В посёлке каждый знал, что сначала на свет родилась вредность и пока оглядывалась, к какой душе прилепиться, тут и Валька появилась, да ещё подала сдуру голос. Вредность к ней, самой громкой, и шмыгнула в палату…

– Артёёёём? – ей оказалось сложно соотнести появившегося из-за угла оборвыша с одноклассником, уехавшим в Москву в суворовское училище. – Ты чего такой? Откуда? Здравствуй.

Обняла и тут же оглянулась в поисках хоть какой-нибудь людыны, с кем можно было поделиться новостью. Но для любопытных и зевак рань ещё стояла несусветная, она и сама бежала в школу с ведром для угля: самовольные копанки изъели всю землю вокруг школы. Что поделать, если построили здание на антрацитовой жиле, а ходить копать уголёк за посёлок и далеко, и опасно. Сказали, после войны все норы засыплют, только когда эта война закончится? Школа быстрее рухнет… А тут – на тебе, новость несусветная.

– Рассказывай! Ты в школу? Смотри, ты ещё прибивал, – показала на баскетбольный щит, где вместо кольца висело сиденье от стула. – А у нас Первый Поп тоже уехал. С родителями в Ростов. Знал? – Рыжуле очень хотелось и самой хоть чем-то удивить одноклассника.

– Второй на месте? – В классе училось два Поповых, причём оба Василия, вот на первого-второго и делили…

– Как был лоботрясом, так и по жизни, видать, пойдёт. Остальные на месте. А знаешь, как мы боялись, что в школу будет прилёт чего-нибудь первого сентября! Им же за счастье испортить людям праздник. И грозились. Но Бог миловал, – торопилась и рассказать, и выпытать побольше сама, чтобы другим уже ничего не осталось на язык. – Только чего ты так одетый? Не зрозумлю…

– Своё постирал, пришлось набросить, что попалось под руку.

От одноклассницы требовалось избавляться, пока не налетели другие знакомые. Хотя узнать школьные новости сам мечтал. Но теперь чуть позже. Как вернётся. Может, даже расскажет, какой бог миловал школу от обстрела первого сентября. Не поверят, конечно, Второй Поп в первую очередь…

– О, забыл деньги, придётся вернуться, – не дал больше Вальке слова. – Привет всем нашим, я в магазин и потом забегу. Обязательно. Соскучился за всеми, – тут не соврал.

Но можно было не возвращаться: Валька, рыжей курицей взмахивая от нетерпения руками, помчалась к школе, неся в клювике хоть и малую, но уж точно самую невероятную пищу для разговора. Главное, чтобы больше никто не увидел Артёма до уроков, и тогда она – королева!

Сам король срочной новости дальше двигался с оглядкой, благо снега намело не как в подмосковном лесу и ничего не стоило прятаться за деревья, если кто-то показывался навстречу. Около проулка крёстного увидел под ногами сосновые веточки, подтвердившие его смерть: их оставляют по пути к кладбищу. На Донбассе каких только переселенцев и обычаев не переплелось. Сосновые веточки на похоронах – это привычка от приехавших с севера России. Никто толком объяснить смысл этого ёлочного обряда не мог, и лишь всезнающая рыжуля докопалась до языческих времён: ветки не просто бросают, а обязательно иголками в сторону кладбища, чтобы они мешали покойнику вернуться домой за кем-то из родных. Только вот позёмка перевернула их по своему хотению. Чур, не его!

На окраине посёлка у случайного водителя стареньких «жигулей» хватило сердобольности без лишних расспросов подбросить попутчика почти до «серой зоны». Война для жителей прифронтовой полосы стала привычной, она копошилась как крот в огороде – надоедливо, но и не вывести. Хотя мужики уверяли: если набросать в норы кусочки карбида и полить приправу водой, то от едкого запаха подземной реакции убежать могут. Но – к соседям.

Только вот где взять столько карбида на всю Украину, вдруг навалившуюся своими нациками на Донбасс? Конечно, кто-то не надел кастрюли на голову, не славит Бандеру. И мамкины родственники с Волыни на похоронах ругать в открытую нынешнюю киевскую власть не осмеливались, но глаз тоже ни разу не подняли на разрушенные снарядами дома в посёлке. Понимали, кто убил родную кровинушку. Похоронили, помолились и обратно уехали туда же, откуда выбранная ими власть продолжает убивать уже других сородичей. Самая странная из всех войн…

Ноги, словно в родной дом, вели Артёма на «Тэшку». Увидеть и обнять там сослуживцев. Почувствовать теплый шершавый язык Шнурка на своём лице. Извиниться перед командиром. Расспросить о произошедшем. Но и это откладывалось на потом.

Перепоясался платком, который незаметно стянул с пояса при Вальке, опустил уши в шапке-ушанке, заправил одну штанину в бурки, вторую оставил навыпуск. Ну, и где суворовец Тульского СВУ, где боец Республики, разведчик «Тэшки» Артём Воевода? Побирушка войны.