Артём всё рассчитал верно. С 4 до 6 часов утра, да ещё практически зимой – мёртвое время. Бдительных сморило, разоспавшихся из пушки не поднять. До общего подъёма час, хотя Славик утверждает: самое сладкое в училище – это проснуться за двадцать минут до подъёма, убедиться, что ещё рано, и снова провалиться в досыпание.

Пока же он сторожит носом подушку. Остаётся выждать, когда пройдёт с проверкой дежурный воспитатель. Поскольку двери в кубриках на ночь не закрываются, дежурным благодать – считай головы или ноги прямо из коридора и следуй дальше. На всё про всё по кругу у них 20 минут. Не подвёл бы воспитатель, начал свой обход вовремя. То, что камеры наблюдения на каждом углу – ерунда, охрана за мониторами – тоже люди, сутками никто в экран не пялится. А если что и увидят, то пока сообразят, он уже окажется за забором.

Дежурный не подвёл. Прошёл неслышно в тапочках дозором-счетоводом. Заказ такси. Извини, Славка, но два-три рублика с твоего счёта спишутся. Зато во благо общего дела: он – домой, остающимся – счастье не лицезреть больше донецких.

Теперь в предбанничек. В личном шкафчике всё выложено в очерёдность: сначала одевается красная толстовка, затем её яркий цвет прячется под такую же, но синюю одежку. Плащ, чтобы не шуршал, в руку. Погончики с него снимет в такси, шеврон с вечера надрезан, отрывается ноготком. На полуботинках долбаные шнурки дышат на ладан, истёрлись предыдущим хозяином до ниток, но послужить ещё придётся малёк. Дома заменит, на оставшихся от бати афганских берцах они капитальные и словно ждали своего часа. Хороша вязаная спортивная шапочка, половина людей ходит в подобных. Ну, а если всё же задержат охранники, то скажет о тренировке, шёл на стадион. На спортсменов, которые готовятся к большим соревнованиям, даже командование училища смотрит прикрытыми глазами, прекрасно понимая, что достойных результатов на обыкновенной зарядке и даже в секции не наработать. Так что для всех он спортсмен. По бегу с барьерами. А рюкзачок – для отягощений, положить в него кирпичи, создавая дополнительную нагрузку.

Хорошо, что их со Славкой кубрик – первый к запасному пожарному выходу. МЧС добилось, чтобы двери в них делались по системе «ниппель»: закрыты снаружи, но легко отворяются изнутри. До забора сто пятьдесят пять шагов. Высота ограды всего два с половиной метра. Для малолеток. Такси наверняка уже подъезжает. Плащ в рюкзак. С богом!

Как мог, сдерживал себя в ровном шаге: если охрана всё же глянет на экран, то среагирует в первую очередь именно на резкие движения. От уличного освещения в любом случае не скрыться, потому фигура на экране должна оставаться спокойной. Он движется в сторону стадиона. Мимо указателя на Донецк. Теперь снимут. Придёт рабочий с лестницей и одним ударом молотка собьёт указатель. Жалко, конечно, но… Теперь лёгкая разминка, пробежка. Ускорение.

Он не знал, какие участки забора находятся под видеонаблюдением, но скорее всего в мёртвую зону попало место, через которое Агапов передавал еду сестре. Иначе давно засекли бы.

Больше не таясь, бросился к ограде. Разбега по снегу особого не получилось, но его хватило, чтобы вспрыгнуть на кирпичную кладку, ухватиться за железные прутья. Спасибо Ивану Ивановичу Иванову с его рукоходом и скалолазанием – подтянулся по ним, перемахнул, даже не зацепившись за острые пики вверху. Приземлился в кусты шиповника с почерневшими от мороза ягодами, но благо за оградой снега оказалось больше, словно специально выбрасывали его с территории для мягкости прыжка.

Выдрав из колючек рюкзак, бросился к трассе, где около воздушного перехода уже стояло, мигая аварийкой, такси. А на ботинке порвался шнурок. Неужели не могли сделать липучки? Повоюешь в такой обувке, как же! Парадные войска!

– Са-мо-во-лоч-ка! – пропел залихватского вида молодой водитель вместо приветствия. Наверняка вспомнил свою недавнюю службу и подобные вылазки. – Куда? В комендатуру? В полицию? Обратно в училище через центральное КПП? Да не боись, главное, чтобы ядерный чемоданчик с президентской кнопкой не утащил. Или к девахе какой на свиданку с утра пораньше?

Сам того не сознавая, водитель подсказал самый правдоподобный вариант ответа на случай, если вдруг поднимется шум и беглеца задержат и допросят. Да, он едет на встречу. С Валькой Почечуевой. Других не знает. Она приедет на электричке из Москвы, и он её обещал встретить на станции. Ближайшая – Хомяково. Таня забыта. Она как порвавшийся шнурок, который легко перевязать.

– Если хочешь стать генералом, не женись на кухарке, – дал последний совет таксист, забыв при этом вернуть сдачу.

Таня не кухарка. Хотя что это он сразу о свадьбе? До неё, как до Донецка на велосипеде. Может, он вообще не женится. Для неё же таких Артёмов – целое училище. Или тех, кто может свободно гулять вечерами в парках. А при женитьбе он будет смотреть не в паспорт и диплом невесты, а в её глаза. И слушать своё сердце.

Железная дорога, в отличие от суворовского училища, вообще не спала. Большинство электричек, наполненных людьми, светом и теплом, проносились мимо укрывшейся соснами платформы в Хомяково без остановок, дав Артёму время освободиться от погон и эмблем.

Всё, теперь он гражданский человек, обыкновенный шпак, потому что именно погоны более всего говорят о принадлежности человека к армии. Хорошо, что в повседневной суворовской форме, на гражданский манер названной офисной, на брюках нет лампас, а то бы светил красными швейцарскими полосками, как определил принадлежность ухажёр Татьяны. А без военной атрибутики он легко смешается с толпой. Навсегда!

Денег после такси, билета до Москвы и не отданной сдачи остался с гулькин нос. На стакан чая с пирожком да медицинскую маску от коронавируса, которая и укроет лицо, и не даст полицейским возможности приставать за нарушение санитарного режима. Зато он на свободе, вне ненавистных царскосельских стен, где якобы готовят элиту страны. Воров в законе там готовят. Элита – это когда делятся последним. Как у них на «Тэшке».

Провёл ревизию рюкзака. Из СВУ особо ничего не унесёшь, воспитанник обеспечен вроде всем, и в то же время из личного – только зубная щётка. А ядерная кнопка, как пошутил таксист, она у президента. Точнее, в чемоданчике у морского офицера, который неотступно следует за ним. Учили на Рязанской, 25 и такие забавные мелочи…

На дне рюкзака ещё что-то бултыхалось тяжёленькое, и ещё даже не вытащив на свет находку, только ощупав её, Артём замер. Стропорез? Он! Зелёный пластмассовый чехол. Но почему в рюкзаке? Подбросили? Чтобы потом нашли и подумали, что своровал?

Подошла электричка, но Артём не тронулся с места, хотя через десять минут в суворовском прозвучит подъём, его хватятся и объявят в розыск. Просмотрят мониторы, догадаются о такси, прошерстят заказы, вычислят номер телефона, с которого звонили… Бедный Славик.

Но и это ерунда по сравнению с нежданной находкой. Стропорез – это хотя и холодное, но оружие. Оно закреплено за определённым человеком, который получит по полной за его утрату. Вернуться, подбросить к воротам училища? Но лишних денег на такси нет, да и попросту там схватят. Отдать полицейским? Это протокол и расспросы и без гарантии, что нож вернут по принадлежности, а не замылят.

Впрочем, с какой стати ему перед кем-то оправдываться? Захотят выяснить правду, пусть ищут его на войне. Кто смелый? А стропорез он оставит на память. Может, подарит «Матвею» или крёстному. Подкинутое – оно не сворованное, совесть чиста. И как же вовремя он сбежал из училища! Никто не знает, каких дохлых кошек навесили бы ему завтра.

В последнее мгновение впрыгнул в тамбур электрички. Половинки дверей стукнулись резиновыми лбами друг о друга, отрезая путь назад. А ему в прошлое и не надо. Ему домой. Прощай, Тула, хоть со своими пряниками, которых так и не успел попробовать, так и со своим Левшой, подковавшим блоху. А он не блоха, он боец Республики, как сказал «Матвей». И потому не подковывается.

Высмотрел местечко у окна, рядом со стариком, который отрицательно мотал головой на все вопросы сидевшей напротив спутницы. При наиболее резких ответах губы его болтались отдельно от головы, старик при этом непрерывно чесал ногтями щёку, зато сидела парочка у прохода, боясь сквозняка от окна. И уверенным шагом, словно ездил этим маршрутом и этим вагоном всю жизнь, Артём прошёл на облюбованное место.

– Вы все помрёте когда-нибудь, а мне отвечать, – шипела старуха мужу, и губы у того вновь замотались из стороны в сторону, не соглашаясь то ли с очерёдностью смерти, то ли с будущей ответственностью.

Новый попутчик поубавил обличительный пыл старухи, вместо почёсывания щетины дед принялся рассматривать свои ногти, и Артём, надвинув вязаную шапочку на самые глаза, прислонил голову к раме. От стекла в самом деле тянуло стылостью, но не до такой степени, чтобы искать новое место.

– Так что не сбивай меня с панталыку! – оставила за собой последнее слово старуха, топнув войлочным сапогом.

Наверное, самая великая тайна на земле – какими мы сами окажемся к старости. Но только бы не смешить людей.

Дед послушался жену, больше не перечил ей, и до Москвы Артём доехал в полудрёме, убаюканный снежными завихрениями вокруг мчащегося поезда. Пожалел, что ни разу не проверили билет контролёры: получалось, деньги выбросил на ветер.

Зато на московском перроне пассажиров электрички шерстил взглядами полицейский патруль в шеренгу из шести человек. Они создавали толчею, но стояли турникетами, сквозь которые не пройти безбилетнику. Засада. Ищут его? Тула успела передать приметы?

Артём попятился. Не на того поставили капкан. Он уйдёт по рельсам подальше от вокзала, перелезет через забор, и выставляйте хоть десять шеренг, как на параде на Красной площади.

– Не спи, – толкнули в спину.

Москва входила в рабочий ритм, в котором любое замедление ломало зубья в отлаженной шестерёнке. В противоход толпе пошли только Артём и отделившаяся от шеренги пара полицейских. Народу вокруг становилось всё меньше, и в какой-то момент Артём остался на перроне один. Патрульные ускорили шаг, и когда в стоявшей на соседнем пути электричке объявили о закрытии дверей, Артём впрыгнул туда. Куда идёт поезд, с какими остановками или опять до Тулы – разбираться было некогда. Лишь бы не сорвали стоп-кран.

Тронулись. С каждой минутой набирая скорость, состав уходил от Москвы, в которую Артём только что стремился. Предугадать действия оставшейся без улова полиции труда не составило: передадут сведения на первую же станцию, где остановится электропоезд. А дальше – дело техники.

Дремота, сморившая его перед Москвой, улетучилась. Раз преследователи увидели, что он забежал в середину состава, то по логике побега обязан идти в первый вагон, подальше от погони. А он пойдёт в последний. Или в предпоследний, чтобы оставить хоть какой-то люфт для разбега. Если остановка скоро, то никакой наряд ни по какому звонку не успеет оцепить всю платформу.

Не повезло. Электричка мчалась в какую-то слишком дальнюю точку, чтобы загрузиться в ней под завязку народом и привезти в столицу новую партию работяг. Каждый перестук колёс уменьшал шансы Артёма вырваться из западни. Остаётся лишь спрятаться под лавкой. Пока церберы проверят выходящих пассажиров, в вагон занимать места хлынут, сметая всё на пути, уже отъезжающие. А дальше – по ситуации…

Получилось ещё лучше. Не дождавшись остановки, в тамбур вышел покурить мужик. Упёршись спиной в стену, он ногой сдвинул дверь. Подмигнул Артёму: бычок оставить? Спасибо, накурился в первый день пребывания в училище. Но кто же тогда всё же достал сигарету? Теперь и не узнать. И не интересно.

Платформа с возможной охраной поплыла с противоположной стороны двери, и Артём примерился к открытой половине.

– Я без билета. Спрыгну сюда?

Мужик без слов переместил ногу повыше: пробуй.

Без проблем. Первый пошёл!

Высота оказалась достаточной, но не такой, чтобы поломать ноги. Вдали засвистел встречный поезд, и Артём юркнул под платформу. Задевая головой плиты, на карачках выбрался к площади с редкими такси. Не испытывая судьбу, перебежал дорогу, примыкающую к лесу. Что дальше?

Так и стояли друг против друга: Артём, не знающий ни одной секунды из своего будущего, и мрачный, уставший от столетней жизни, тяжёлого снега на плечах и беспросветного неба над головой хвойный лес. Не враги, но и совершенно безразличные один к другому.

Пауза затягивалась. Лезть в снег, наметённый под самый подол зелёных полушалков у подростков-сосен, желания не возникало, и Артём с надеждой оглянулся: вдруг на перроне всё спокойно, он сядет в электричку и поедет в обратную сторону. Пересидит на автовокзале ночь, а утром первым рейсом на Донбасс.

Но кто же с вечера запрыгивает сразу в утро: по платформе в его сторону шёл полицейский патруль! Он мог оказаться там случайно, по какой-то своей необходимости, но гадать на кофейной гуще могло дорого обойтись. Ведь ищут, по сути, не его, беглого суворовца, он вряд ли кому нужен в этой жизни. Наверняка идёт погоня за стропорезом! В самый раз сбросить в снег улику-приманку, да вот только кто найдёт по весне? Для чего использует? И как потом оправдаться за утерю? Хотя перед кем? Он в Тулу больше ни ногой…

Больше не раздумывая, Артём ступил на белый наст. Тот не выдержал веса, надломился торосами, словно лёд на реке. Снег мгновенно набился в полусапожки, предназначенные для занятий на плацу, но никак не походов в заснеженный лес. И, кажется, снова порвался связанный шнурок. «Стану министром обороны, первым делом заменю на липучки», – чертыхнулся в сердцах. Свисток с платформы заставил перейти на бег, и зайцем запетлял по лесу, пока бессильно не повалился в белое покрывало.

Нахватавшись жарким ртом снега, поднял голову. В просвете меж деревьев увидел строительный вагончик. Он одинаково мог как таить опасность, так и дать передышку, и Артём замер, наблюдая за ним. Не усмотрев в нём признаков жизни, пригибаясь, начал пробираться к жилищу. Распрямился и ускорил ход, когда увидел на двери огромный замок.

Подёргал засов. Замок откликнулся, постучав, словно по бестолковому лбу, по обитой цинком двери. Наскоком не взять. Решётки в узких оконцах тоже не давали никаких шансов проникнуть внутрь. Ясно, что не бомжатник, хотя за порчу государственного имущества можно ещё больше схлопотать по шее.

На задворках около хиленькой поленницы дров отыскал закоченевшую от мороза лопату. Почувствовав на себе взгляд, вскинул её и резко обернулся. Улыбнулся собственным страхам: с макушки выброшенного холодильника за ним наблюдал изогнутым клювом-носиком чернющий, словно вылезший из шахты, чайник с наметённым горбом белющего снега. По головешкам отыскал канавку с кострищем, вычистил её лопатой. Вытащил стропорез – вот и пригодился! Зубчатое остриё в охотку принялось лущить полешки на древесные стружки. На «Тэшке» только у него хватало выдержки подготовить для костра достаточное количество лучины, остальные вечно куда-то спешили и наваливали на спичечный огонёк всё, что имелось в запасе.

За работой вроде согрелся, хотя ноги продолжали стыть в мокрых носках. Оторвав от холодильника заднюю решётку, уложил над затеплившимся огоньком, поставил на рёбрышки-прутики чайник с утрамбованным снежным горбом. Отыскал на свалке скособоченный стул, уселся на него барином, сунув ноги в начинающую подтекать от огня канавку. Ощутил, как стали париться от близкого огня, обжигая ступни, полусапожки. Но это лучше, чем мороз. Посидит, погреется, попьёт кипяточку и станет пробираться на станцию. Благо слышно, в какой стороне гудят поезда. Всё образуется. И как сладко, тяжело и охотно слипаются веки. Нужно обнять рюкзак – и чтобы не украли, и теплее…

Его повалили в снег уколом в плечо. Лыжная палка, которую он в падении попробовал отбить, тут же упёрлась ему в грудь.

Над Артёмом возвышался лыжник в камуфляже, с большим рюкзаком за спиной. Вопросов не задавал, внимательно рассматривал явно не приспособленную для прогулок в лесу одежду, парящие полусапожки. Артём вновь почувствовал ступнями горячий пар внутри, но делать лишние движения не осмеливался.

Лыжник не выдержал первый:

– И чем здесь занимаемся?

– Греюсь, – глупо, но честно ответил.

Острие палки вдавилось в грудь: лыжник не желал играть в кошки-мышки, требуя более точного ответа. Шея вытянулась, словно хозяин боялся пропустить ответ.

– Заблудился. Замёрз.

– Отож. Не май месяц. Куда шёл?

– На электричку, – нарываясь на новый укол, односложно сообщил Артём.

Лыжник надавил на палку сильнее. Снизу в спину упёрся сук…

Но неожиданно укол ослаб. Лыжник отодвинул ногой полено, вытащил из-под него стропорез. Глянул на Артёма ещё более настороженно, ибо наверняка служил в армии и понимал, что такие вещи гулять на свободе не могут. Для гарантии отыскал выбитый на лезвии номер, посмотрел даже требовательнее, чем давил палкой: жду! Благо Чума любил поучать, когда кого-то вызывали к начальству на ковёр: «Говори правду, одну правду и ничего, кроме правды. Просто не всю!»

– Без него костёр бы не развёл, – продолжал держать статус наивного простачка Артём. Поднялся со снега, отряхнулся, потянул руки к притухшим углям. Он – паинька, случайно потерявшийся в лесу и не придающий значения боевому оружию. Да, чуть больше перочинного ножичка, но не тесак же!

Опережая новые расспросы, подвинул в угли прогоревшее полешко, пожалел себя, бедного:

– Эх, хотел согреться кипяточком.

Мужик смахнул с валенок широкие белые лыжи с надписью «Лесные. Деревянные». Пошёл к домику, на ходу выискивая в карманах ключ. Усмехнулся застрявшей в скобе ветке, с помощью которой Артём пытался войти внутрь.

Открыв дверь, пошарил вытянутой рукой в прихожке. Выудил оттуда веник, обмёл валенки и только после этого вошёл внутрь бытовки. Оставшийся без присмотра Артём торопливо огляделся. Бежать? Но есть ли смысл? Сколько он проспал?

Намерился посмотреть время, но вовремя остановился. Нету мамкиных часов. А других он носить не станет. Пусть хоть золотые упадут с небес. Летом специально приедет на выпуск их третьего взвода шестой роты. И посмотрит в глаза каждому однокашнику. И никого не простит…

– Официанта вызывали? – картинно возник на пороге хозяин домика, держа в руках поднос. Он оказался наполнен снедью, а красный термос в центре вообще красовался как кум королю и сват министру. Вокруг него ярко-жёлтыми цыплятками подобострастно катались мандаринки, пытались найти себе устойчивое пристанище варёные яйца.

По мере приближения скатерти-самобранки Артём различил также хлеб, ломтики сала, дольки чеснока, лука, щепотку соли. Не обед в суворовском, конечно, но и от такого застолья только полный идиот мог сбежать. А на блок-посту они сало насаживали на палочки и топили на костре, подставляя под стекающий жир корочки хлеба…

– Дочь собирала. Думала, отцу, а получилось, нежданному принцу.

Артём поднял опрокинувшийся при падении стул, подставил под поднос. Соучастие в сервировке стола лесничему понравилось, по крайней мере, вопросов больше не задавал, хотя и стропорез возвращать не торопился. Наколол им пластинку сала, протянул напарнику. Свернувшийся в завиток мёрзлый ломтик Артём снимать с лезвия не стал, взял нож за рукоятку. Лесничий замер, привыкая к повадкам гостя, но Артём уже сунул сало в огонь: я только подогреть. А на деле пусть лесник привыкает, что штык-нож – это просто походное средство выживания. Не более. И спокойно может передаваться из рук в руки…

– А вас как зовут? – не упускал инициативу Артём. – А то неудобно: вы ко мне с добром, а я и не знаю, как обращаться с ответным «спасибо». Я Артёмка.

– А я дядя Лёша. Местный лесничий. Так что ты сейчас в моих владениях. И я должен знать, кто ты и откуда, – хозяин леса налил в пластмассовый стаканчик чаю из термоса. Но протягивать не стал, ожидая начало доклада: баш на баш.

Артём вспомнил, как заинтересованно обернулись пассажиры на автовокзале, когда крёстный при поисках упомянул, что они приехали из Донецка. Постарался сообщить как можно нейтральнее:

– Я из Донецка, дядь Лёш. Не были у нас?

Лесничий с недоверием посмотрел на соседа, вранья не усмотрел и щедро долил в стакан чаю. Ура, Донбасс всё же рулит!

В ответ на чайную добавку Артём, уложив на хлеб поджарившееся с краев сало, протянул бутерброд хозяину. Последний раз вот так на равных за обедом он сидел с майором-артиллеристом. Как он там? Панствует? Занозой сидит лишь то, что не рассказал «Матвею» про карту. Но тот сам виноват: вместо того чтобы выслушать донесение, захлопнул наручники. Кому лучше сделал?

– А тут как оказался? – присел на чурбачок лесничий.

«…Просто не всю правду».

– Папка умер, мамка погибла под бомбёжкой. Привезли сюда. Учиться. А кому я тут нужен, дядь Лёш, если чужак?

«Такая у сирот доля горькая», – для сердобольности дополнил монолог долгим вздохом. И лесничему после этого оставалось снова плеснуть настоянного на травах, разбавленного клубничным вареньем и сдобренного долькой лимона чая.

Только ведь в лесу тоже не лохи работают, здесь носы и другие части тела морозят не только пай-мальчики, а и всякого рода бомжи с криминальным прошлым. Последним глотком чая поделиться можно, но и одному только честному взгляду довериться – себе дороже.

– Штуковина откуда? – кивнул на стропорез.

– У бомжа украл, – начал наговаривать на себя Артём. Оправдываются и выставляют себя пушистыми зайками как раз подозрительные люди. А он во всём сознаётся, даже в неблаговидном поступке. Тем более нож в самом деле как бы украден. Пусть и не у бомжа. И не им… – А что он, дядь Лёш? Валяется пьяный, нож рядом, бери кто хочешь. А если наркоман какой завладеет да бросится с ним на людей? Он же с двух сторон режет.

Останься в термосе чай, остатки точно ушли бы дончанину за бдительность. А так только дружеский хлопок по плечу да шоколадка «Алёнка» из кармана, вряд ли предназначавшаяся к общему столу. Не, Донбасс в России точно как палочка-выручалочка. А «Алёнку», небось, дочери припас. Отец ему из шахты тоже приносил вкусности «от зайчика»…

Чтобы отмести новые расспросы, пояснил главное:

– На платформе перерыв в расписании, вот я и пошёл сдуру посмотреть зимний лес. У нас, вы же знаете, степь да терриконы. А тут красотища! Только вот леший заплутал.

И с ходу сам в наступление:

– А чего это в лес привезли домик? Вор же может залезть.

То, что сам только что пытался вскрыть дверь – это не считается, это просто попытка согреться, не более. На подобные мелочи даже не стоит обращать внимания, замок-то не сорван.

Всё бы так, да только ведь неслучайно и он, лесничий Алексей Субботин, оказался в этом медвежьем углу с лыжами на босы валенки. Через месяц-полтора сюда придут лесорубы. А с ними не забалуешь, у них психология своя – рубить, а не сажать.

– После нового года будем рубить эти сосны. Домик для обогрева и пригодится.

– А зачем рубить? На дрова?

– Может, и на дрова пойдут.

– Жалко. Хорошие, крепкие.

– Это только на вид. В лесу нам не на красоту смотреть приходится, а на верхушки деревьев. Оттуда дерево начинает хиреть и сохнуть, куда соки перестают доходить. Так что тридцать четыре сосны на этом квадрате под корешок. Поштучно. Отож.

Лесничий вытащил из-за пазухи сложенную в квадратики карту, она привычно разложилась на лоскутное одеяло, где разноцветные заплатки наползали друг на друга. Не карта боевых позиций нациков, конечно, но из любопытства Артём успел отметить: осинник – в зелёных цветах, берёза – в синих, сосна – жёлтые пятна, ель – коричневые. В центре выделялась чёрная клякса, в которой и стояла названная цифра 34.

– Короед, сволочь, – постучал по кляксе указательным пальцем лесничий. – Если не провести санитарную рубку, через год-два уже весь квартал заразится. Это тебе не опята.

– А они что? – не понял Артём. – Грибы же.

– Это вам они грибы, а дереву – неизбежная гибель. Если грибница проникла в какую щель ствола – дерева не спасти. Здоровые сосны сами заливают повреждения смолой, а тут лесу больше ста лет. Старенький. Это в сибирской тайге сосна до двухсот лет может достоять, но тут Москва под боком смогом давит, спать дереву не даёт. Срок жизни и половинит. Отож. Вот под покровом зимы, темноты, морозов и выйдем, помашем, как санитары, топориками.

– А почему под покровом?

– Потому что набегут бдительные граждане, будущие депутаты, доморощенные экологи и поднимут вселенский вой, что мы губим природу. Наверняка на этом зарабатывая. Пока прокурорам всё разъясним, ещё два-три десятка стволов под нож. Тяжёлые времена пришли для спасения лесов, брат.

Тема оказалась больной, и лесничий махнул рукой: права качает каждый, а отвечать по делу – все сусликами в норах.

В благодарность, что его хотя бы выслушали, подмигнул:

– Ладно, пойдём, покажу кое-что. Только не в таком виде.

Вернулся в вагончик, вынес валенки. Суворовские полусапожки повертел, понюхал, на запах определяя влажность тоненького меха внутри. Палкой разбил остатки углей, чтобы те быстрее прогорели и не подпалили жаром подошвы. Поставил обувь на решётку вместо чайника. Остановил Артёма, попытавшегося во влажных носках нырнуть в валенки. Снова вернулся в домик и, как в ларце, отыскал в его закромах вязаные носки. Впрочем, на «Тэшке» тоже по мелочам всего и всякого полно…

Поразмышляв у дверей, дядя Лёша всё же не стал надеяться на благородство новых возможных посетителей и закрыл её на замок. Русское «авось пронесёт» оставил ботинкам над костром. Хотя кому они здесь потребуются?

В глубь леса вела узкая снежная тропка, и лесничий, несмотря на сто одёжек, залавировал в ней канатоходцем. Остановился лишь, показав Артёму на изъеденную кору на одном из стволов и труху под ним: привет от короеда.

– А если другие деревья сажать, не сосновые?

– Москве, брат, нужны лёгкие, а сосна даёт больше всего чистого воздуха, – дядя Лёша провёл ладонью по плечам низкорослых сосенок, стайкой выбежавших под руку хозяина. – Сосна тут как защитный пояс Богородицы для столицы. Отож! Ей ещё памятник поставят.

– Богородице?

– Сосне, бестолочь! – не обиделся лесничий. – Только и тут надо ловить момент, потому что после ста лет она сама начинает поглощать кислород. Не знал, что ли? – подмигнул бестолочи с чувством превосходства.

– Я вас тоже могу поспрашивать кое-что интересное про терриконы, – не принял совсем уж явного принижения Артём. – Приедете к нам на Донбасс, повожу по незнаемому.

– Приглашаешь?

– Как война закончится, так сразу.

Дядя Лёша остановился, снял шапку. Но не перед Донбассом: в просвете показался солдатский памятник, у подножия которого лежали припорошенные снегом венки. Рядом, несмотря на непогоду, пробовала сиять всеми цветами радуги расписанная скамейка, где каждая из дощечек указывала направление и расстояние до ближайших сёл. Почти как у них в суворовском. Жалко всё же, что донецкую дощечку собьют…

– Войны, брат, не закончатся никогда, – свёл воедино прошлое и настоящее лесничий и пошёл к памятнику.

Скорее всего, это было его детище, потому что ухаживать за могилой в глубине леса вряд ли бы кто сподобился, если только среди имён на плите нет родственников…

– Артиллеристы, – смёл иней с имён на плитке лесничий. – Вот на этой просеке на три дня остановили продвижение немцев на Москву. А делов-то оказалось – повалить перед танками деревья. Правда, и себе путь отрезали…

Привёл в порядок венки, разметал перед ними ногами снег. Вот ведь как история повернулась: фашисты обстреливали Москву, а через восемьдесят лет украинские артиллеристы – Донецк…

Дядь Лёша проверил и лавочку – вроде не сломана. Вандалов в лесу всегда меньше, чем в городе.

– Теперь туда, – указал на просеку, где красный квартальный столбик четырьмя обтёсанными щёчками не хуже компаса обозначал направления.

Тащиться дальше в огромных валенках Артёму уже не хотелось. Ну, увидит ещё один памятник, наверняка ещё одну лавочку, но ему надо выбираться в Москву. И не дай Бог ботинки сопрут. Надо думать, как вернуть и стропорез.

Только ведь в чужих валенках поневоле пойдёшь туда, куда шагает их хозяин. А он привёл к опушке, посреди которой величавой царицей стояла высоченная ель. Лесничий придирчиво осмотрел подступы к ней, удовлетворился отсутствию следов, похлопал по золотистой шелушащейся коре. Хитро глянул на попутчика:

– Хочешь государственную тайну? В Донецке не проболтаешься?

– Дядь Лёш…

Чуть было не ляпнул, что в разведке служил, где языком не мелят. Но подобное признание наверняка выглядело лишним в его положении.

– Даст Бог, в Кремль поедет, – негромко даже для болтливой сороки сообщил лесничий. Ему самому не терпелось поделиться с кем-то тайной, а тут под боком благодарный слушатель. Так что благое дело для Донбасса сделал, а то ведь через неделю к ёлке приедет федеральная служба охраны, комендант Кремля лично оценит лесную находку и при одобрении выставит круглосуточную охрану. После этого никто не подойдёт к поляне, будь ты хоть трижды донецким или даже дважды марсианином.

– Не верю, – чистосердечно признался и Артём. Чтобы вот так, ни с того ни с сего увидеть ёлку, которую будут показывать по телевизору на Новый год!? Пургу дядь Лёша гонит, вешает лапшу на уши. А он не из таких, чтобы носить её. – Не верю.

– И правильно делаешь, – охотно поддержал лесничий, спохватившись, что проболтался первому встречному о будущем государственном событии. Но ведь и тайна жгла…

– Их, правда, сразу три равных выискивают в разных уголках Подмосковья: вдруг при валке, погрузке, транспортировке что-то сломается. Но ведь красавица, – вновь стал убеждать скорее себя, чем напарника, что именно его находка победит в смотринах и по традиции лесничеству подарят всепроходный «шевроле». Артём не был комендантом Кремля, имевшим право решающего голоса, но лесничий продолжал нахваливать свой выбор лесной красавицы:

– Тут, брат, всё чин по чину: и возраст до ста лет, и высота за тридцать метров. Даже диаметр ровнёхонько 60 сантиметров, как по заказу. Да и стоит на опушке, ровный свет всю жизнь со всех сторон получала. Я её давно, родимую, приглядел. Лелеял лет пять, – постучал по стволу, в ответном звуке улавливая крепость ствола. Хотя убеждался в этом наверняка уже не раз.

– А почему тогда нельзя их просто выращивать где-то в поле? – откровенно не понимал Артём.

– Правильный вопрос. И уже заложили питомник, где ёлочки друг от друга почти на десять метров. Простор. Подкормка каждый день, как депутатам в Госдуме. Отож. Лет через тридцать-сорок, может, первую и возьмут оттуда. А пока… Пока в ход идут нашенские, полные естества. Только тссссс!

Артёмка провёл пальцем по горлу. Тайна впечатлила, но не настолько, чтобы забыть о возвращении в Москву. Ему важнее вспомнить для «Матвея» топографические знаки на карте пана майора, чем расположение опушки с секретной ёлкой.

Лесничий вытащил из-под куртки повешенную на шею буссоль на красном шнурке. Сверил координаты, словно ёлка перед рубкой могла сбежать в другой квартал или даже в соседнее лесничество. Вот тогда точно прощай «шевроле»! Но всё сошлось, и он кивнул напарнику – двигаем обратно.

Вернулись вовремя. Носки полусапожек подзагнулись вверх, демонстрируя хорошую просушку, и охотно переместились с решётчатого подиума на ноги хозяину. После этого Артём уже по-военному вытянулся, отдал честь. С губ едва не слетел доклад, что суворовец Артём Воевода готов к дальнейшим действиям. Встретились и разошлись, ничем не обременив друг друга. Самые желанные встречи…

– До электрички сам добежишь?

– Так точно, – продолжал машинально выдавать себя с потрохами армейскими замашками Артём. Засело, засело в нём суворовское, когда теперь отдерётся… Торопливо махнул по-граждански рукой: – Добегу, дядь Лёш. Не волнуйтесь.

Настал черёд обоим посмотреть на стропорез, вытащенный лесничим. По-хорошему, Артёму следовало от него избавляться. Даже если в Москве проскочит мимо патрулей, на границе прошмонают до каблуков и отсканируют до аппендикса. А тут какая-никакая, но надёжность в сохранности…

– Дядь Лёш, а можно стропорез у вас пока оставить? До лучших времён, – и вроде оставлял, но и не дарил окончательно нож Артём. – Авось когда-нибудь приеду в Москву, тогда и отдадите.

Лесничему не то что хотелось заиметь армейскую штуковину, но по жизни ведал: оружие притягивает к себе опасность, потому что за ним всегда идёт охота. И разговоры про бомжа – детские сказки.

Соглашаясь на сделку, лесничий полез в бездонные карманы за традиционной монеткой. Мелочи не отыскалось, пальцы ухватили в щепотку тысячную купюру. Чтобы не обидеть парня подачкой, перевёл тему в другую плоскость:

– А у тебя деньги-то есть на дорогу?

«Откуда», – откровенно усмехнулся Артём.

Две тысячи, заработанные за два месяца учёбы, ушли на такси и электричку. Поэтому было бы здорово, расщедрись лесничий на денежку. Не придётся ломать голову, как добираться попутками до границы, белым человеком доедет на автобусе.

– Как раз на проезд, – Артём не стал строить из себя гордого и даже заранее поклонился, отрезая лесничему пути к отступлению.

– Отож! – обрадовался и тот возможности ненавязчиво помочь парню. И уже на правах кореша, породнившегося оружием, протянул ещё купюру: – А это на еду. Молчи. Приедешь за ножом, тогда и отдашь. Договор?

Ударили по рукам, не оставив друг другу ни телефонов, ни адресов: слишком несбыточной представлялась новая встреча.