Чем хороши суворовские училища? Сначала все причастные строят их, а потом уже они сами начинают строить своих создателей.

Тульское не составило исключения, разве что оказалось самым молодым среди восьми собратьев. Это позволило строителям учесть опыт предшественников, а возводимые с нуля корпуса делать с учётом специфики заведения. Так хозяйка будущего дома сначала водит пальчиком по плану архитектора, высказывая пожелания по поводу окон и дверей, потом ходит среди первых венцов брёвен и уточняет, что и под какую руку пристраивать.

Но как только в училище возвели крышу, подали свет и тепло, когда личный состав впервые выстроили на плацу и прозвучал гимн России, тут-то ловушка для всех причастных и захлопнулась. С этого момента офицеры, служащие, сами суворовцы начинают подчиняться единой армейской библии – распорядку дня, в котором отдельными главами прописаны уставы строевой, боевой, караульной и всяких иных служб.

И не командиры – уставы и только они командуют, кому, куда и когда идти, что делать, в присутствии кого, за какое время. В одиночку или подразделением. Расписано до буквы, что делать перед сном и во время обеда. Как подойти к начальству и не менее важно – как отойти от него. Про выражение лиц, конечно, не пишут, но подразумевается бодрый вид и рвение, хотя по правде жизни честный солдат хочет спать, а не служить. Для этого в помощь армии приходят принуждение и командирская мудрость: «Чтобы ничего не делать, надо уметь делать всё».

Подчинённость предполагает насилие над личностью, но с какого-то момента именно она облегчает жизнь: делай, что требуется, и будет тебе благодарность да служебный рост. При этом та же армейская библия каждый параграф-раздел начинает с требования к человеку в погонах плясать в своих докладах от слов: «Я решил…»

Решил – выполни и ответь!

У Артёма после увольнения вызревало пока не решение, но уже желание – снова увидеть Таню. Никогда не пробовавший рисовать, он теперь на клочках бумаги, среди физических формул и математических таблиц начал тайно набрасывать её профиль. Но тайна рассыпалась буквально на следующий день, когда забыл набросок в кубрике рядом с учебниками. Агапов не пропустил женские контуры:

– Ахматова, что ль? – сам же и подарил соседу отмазку, благо портреты писателей висели по всему первому этажу, и не запомнить их лица и имена даже при желании не получится. Русичка Лидия Фоминична даже утверждает, что больше всего в России памятников именно писателям и воинам.

– Ага, – охотно согласился на поддавки Артём и даже демонстративно подписал в углу наброска «А. Ахматова». Вопросы сняты. – Хочу почитать.

– А я пойду кружок по стадиону сделаю, – Славка облачался в спортивный костюм, пряча что-то за пазухой. На ужин давали рыбу, неужели утащил, как кот, со стола и пойдёт глодать косточки в углу стадиона? Вот же ненасытный. Надо один раз застукать, чтобы подавился и перестал позорить себя. В армии единоличность в еде не прощается.

Выскользнул на улицу вслед за соседом. Фонарей на освещение территории не пожалели, но они давали и тень, в их перепадах Артём выдвинулся к стадиону. Когда воришка оглядывался, делал поклоны и приседания, благо желающих заниматься спортом даже в вечернюю стылость оказалось предостаточно.

Бег по кругу Агапов начал, поглядывая на часы. Ни о какой скорости речи не шло, а у футбольных ворот вообще сошёл с дистанции. Пооглядывался и, вытащив из-под спортивки свёрток, сделал рывок к училищному забору, где за металлическими прутьями мелькнула чья-то тень. Славка выбросил пакет в щель и не менее ретиво вернулся на гравийную дорожку.

Где и упёрся в Артёма.

– Ты тоже тут? – замер от растерянности. Оглянулся на забор. Тень исчезла, улик не осталось, и он даже предпринял попытку контрнаступления: – А я думал, ты весь вечер будешь рисовать свою Татьяну Ахматову.

О, не таким уж простачком оказался Славка. Всё, всё замечал и понимал. Перетягивать его на свою сторону общими тайнами или запугивать тем, что знает о передаче военных секретов неизвестным лицам?

– Да тут и другие сюжеты привлекательны, – глядя на забор, осторожно, чтобы сосед не сорвался с крючка, подтянул удочку Артём.

Теперь уже Славке пришлось думать над оправданием.

– Младшая сестра, – решил не ловчить Агапов. – Мы с ней у бабушки живём.

Посмотрел жалобно: заложишь начальству? Мимо пробежали Димка Нестеров и Валерка Шпагин, успели обоих хлопнуть по спинам – на круг, спортом надо заниматься, а не прикрываться им.

– Иногда подкармливаю, – сделал и второй шаг в признании Славка. Возможно, ему самому хотелось хоть перед кем-то приоткрыть завесу своей судьбы, чтобы не подтрунивали и не кололи глаза. – Я-то получаю всё, а им такие вкусности, какие дают нам, вовек не купить на пенсию.

Вот тебе и хомяк…

– Только не говори никому.

Артём хлопнул его по плечу и побежал вслед за вышедшими на второй круг Нестеровым и Шпагиным: он в самом деле не следил, шёл пробежаться перед сном. А любое слово, попавшее к нему, растворяется как копейка в серной кислоте. Или даже рубль. Ни следов, ни запаха.

А тайны и впрямь, оказывается, сближают людей крепче кровных уз: отношения между Артёмом и Агаповым перестали считаться просто соседскими. Они хитро улыбались друг другу, когда Чумаченко время от времени проверял Славку на выходе из столовой, потому что припрятанное выносил Артём. И даже несколько раз, запутывая следы возможной слежки, вместо друга носил передачки к забору.

В награду Славик совершил то, чего никогда не делал за время учёбы – пригласил Артёма к себе домой во время увольнения, что позволяло командирам отпустить Воеводу в город самостоятельно.

Маршрут до «Тыры-пыры» досконально изучился по городским картам – где придётся ехать, где можно идти пешком, экономя деньги. Никакой надежды на встречу с Таней не имелось, зато увидит дома, мимо которых она ходит каждый день. Погуляет в парке, раз он расположен напротив. Темнеет, конечно, рано, но зато и она может возвращаться домой не так уж и поздно.

Улица оправдала своё народное название. В самом её начале ещё высились современные многоэтажки, но дальше вдоль разбитого асфальта брели погрязшие в думы, нахлобучившие треуголки крыш подслеповатые частные домики. Однако это и облегчало задачу: наверняка сёстры жили в современных домах, рядом с которыми и стал прогуливаться Артём. Понимал, что позора не оберётся, если попадётся на глаза девчатам. Хотя он оказался в этом районе совершенно случайно, и уж ни о какой встрече тем более не мечтал. А вот попрощаться будет можно. До отъезда они вряд ли увидятся, хотя скоро начнётся подготовка к новогоднему балу. Ничего, он отметит Новый год дома. Выпросит у «Матвея» пару сигнальных ракет, отсалютует в небо. Хотя кто ж их даст, во время войны даже обыкновенная охота запрещена. На войне людям разрешено убивать только людей…

Чем гуще становились сумерки, тем явственнее понимал Артём глупость задуманного. Какая встреча? Красивые девушки холодными ноябрьскими вечерами сидят дома в тепле. Или в кафе, если есть ухажёр.

Воспоминания о еде напомнили об ужине, и чтобы не остаться на ночь с пустым желудком, следовало возвращаться в училище. Там и накормят, и уложат спать. Если оставаться честным перед собой, то жаль, что немного времени осталось кайфовать в этом благополучии. Но день в день с обещанием полковнику Карагодину он помашет училищным воротам ручкой. В крайнем случае, дотянет до Нового года, чтобы получить оценки за четверть. И, говорят, новогодний бал в училище славится на всю Тулу. Посмотреть бы. Наверняка и Татьяна придёт. Если Чума не пригласит, он готов отдать ей свой билет. А потом точно на Донецк…

Приняв решение возвращаться, в тот же миг увидел Ветку. Та степенно пересекала улицу со стороны парка, а достигнув тротуара, обернулась помахать рукой. Жениху-ухажёру? Но тот бы точно перевёл через улицу. Татьяне? Это она осталась в парке? Но не одна же в темноте!

Мысль заработала в одном направлении – она, конечно же, не одна. Её ухажёр не мог считаться соперником по причине того, что он сам, Артём Воевода, для неё никто. Всего лишь случайно оказавшийся рядом человек, да ещё с цифрой 13 едва ли не на лбу.

– Таня, Танечка, Танюша, – тем не менее захотелось произнести её имя вслух так, как услышал впервые. Он не был виноват, что в этом возрасте любая понравившаяся девушка кажется единственной и последней.

Снял шапку, потому что именно армейский головной убор более всего рисует силуэт и выдаёт человека. Перебежал дорогу. Что хочет увидеть или доказать? Сердце покалывали ноготки, но как ни странно, эта боль несла и сладость, потому что ощущалась ненужность этому миру, собственная никчёмность. Какая это, оказывается, обволакивающая сладкость – жалеть себя! В виновные записывались все, а значит, можно и дальше царапать душу. Главное, не столкнуться при этом лоб в лоб с парочкой, не услышать презрительное «Следим?». Он не следит. Он… он…

Что можно делать в парке осенью в темноте, вариантов не находилось, но это не останавливало Артёма. Хотелось сделать себе ещё больнее, потому что, как оказалось, боль оправдывает ещё и любые поступки. Теперь надо, чтобы оправдались предположения насчёт жениха-шпака. После этого он с чистой совестью уедет на Донбасс.

Выручила сама Таня, её смех выдал и местоположение, и настроение. А уж подойти по мягкой мокрой листве к прилипшей к стволу тополя парочке для человека военного труда не составило.

– Перестань…

– Не уговорила.

– Получишь.

– От твоих кадет, что ли?

– Нашёл моих…

– Ага, моих. Подумаешь, лампасы налепили. Ходят, как швейцары в ресторане.

– Ой-ой, ревнуешь. Да они мне самой нужны как помада памятнику Тёще. Просто когда ведут в училище на уроки танцев, из школы раньше отпускают. Чем не выгода?

Собеседник что-то шепнул в ответ, Таня снова рассмеялась. Артём не имел на неё никаких прав, их знакомство – одно из тысяч соприкосновений, которые случаются у неё в жизни. Мало ли что любовного взбрело ему в голову, какие планы начал строить. Охолонись, парень. Ты кто такой? Над суворовцами, а значит, и над тобой откровенно смеются, а ты…

Больше не опасаясь, что заметят, и даже желая, чтобы парочка испугалась свидетелей, с шумом пролез через кустарник к дороге. Не было никого из девчат, и искать нечего. Вон Валька Почечуева, небось, спит и видит себя в фате, ему остаётся только пальчиком поманить. А свидание Татьяны – это не по нему удар, а по Чумаченко. Это он навыставлялся, будто девчата висят на его погонах виноградными гроздьями. Ну-ну, винодел…

Встреча в парке словно повалила костяшки домино, выставленные друг за другом. Валится лёгким щелчком последняя, и уже не остановить падение всех.

– Суворовец Воевода, это же простейшая формула. Соберитесь. Больше на послабления не надейтесь.

А он их и не просил! Или любите такого, какой есть, или чао-какао. Как же вольготно жить никому ничем не обязанным!

– Товарищи суворовцы. Подведены предварительные итоги по успеваемости. Мы вновь скатились с первого места. Самые слабые показатели у третьего взвода.

Всем понятно, что ниже Агапова только Воевода. Зачем тогда зачисляли в училище? Чтобы было в кого тыкать пальцем?

Десять дней. За окном падает снег.

Куда бы деться от взвода? В бассейне на плавании поднырнули, дёрнули за ноги, увлекая на дно, – нахлебался хлорной воды. В тире пустили зеркальцем на мушку электрического зайчика – и у него, лучшего стрелка «Тэшки», пули позорно ушли за «молоком». Все эти шуточки, скорее всего, проделывались в той или иной степени с каждым, но Артём концентрировал их только на себя. Жизнь превратилась в сплошную чёрную полосу, и в какой-то момент он опустил руки, перестав выполнять даже домашние задания.

– Воевода. Здесь дисциплина, а не донецкая вольница!

А вот это вы зря, товарищ майор.

Добил, как ни странно, Олег Латыпов, каждый вечер исчезающий на репетицию ансамбля «Фуражечка». Несмотря на дурацкое название, пели в ансамбле хорошо, ребят постоянно приглашали выступать в городе, и Олежек предложил сердобольно:

– Слушай, может, к нам запишешься? Попоём песенки…

Вот именно – песенки! Ему, защищавшему герб, флаг и гимн Республики, петь «тра-ля-ля»? Как же надо пасть!

Получивший презрительный отпор Фуражечка пожал плечами, отошёл. И, скорее всего, переговорил с ребятами во взводе, потому что больше никто не стал с Артёмом не то что разговаривать, но и общаться. Игнор полный. Бойкот. Нет человека, нет Донбасса. Родных нет, друзей нет. Катись ты, боец Республики, колбаской по Большой Спасской. Но не покатится. У него осталось десять дней. Потерпите уж, господа хорошие. Скоро у вас всё станет хорошо, даже первое место в соревновании вернётся, если оно у вас главнее главного.

Сама того не ведая, добавила масла в огонь заведующая кабинетом психологической разгрузки Завьялова Ирина Васильевна. То ли в самом деле случайно, то ли всё же целенаправленно перехватила его около комнаты психологической разгрузки. Он шёл из библиотеки с томиком Ахматовой, книгу полистали, удовлетворённо кивнули. Пригласила сопроводить её в свои апартаменты. Мимоходом показывала-гордилась содержимым кабинетов:

– Здесь нет стульев, только пуфики. Но зато на них можно читать книжки хоть вниз головой. Даже Ахматову. Это хорошо, что стихи любишь.

Пятиклашки и без книг дурачились на кожаных подушках, не обращая внимания на вошедших. Та же отрешённая свобода и умиротворённость наблюдались в соседнем помещении, где дети кувыркались в сухом бассейне с шариками. Какой-то малец орал, приседая от натуги, на экран в стене, который от силы звука окрашивался различными цветами. К «окну» стояла очередь из желающих докричаться до звёзд, когда на экране реально вспыхивало звёздное небо. Или оно начинало искрить у кричащего в глазах. Воистину что-то с психикой делается у людей, попавших сюда и начинающих считать себя пациентами.

– Хочешь попробовать? – поинтересовалась Завьялова.

Артём напрягся. Она и впрямь думает, что он уже с ума тронулся? И ему надо выкричаться, чтобы стать нормальным человеком? А причина банальна, уважаемая Ирина Васильевна, и она на поверхности: раз он никому не нужен, то и ответ подобный. На Донбассе это называется «минусовочка» – когда артиллеристы открывают огонь на прилет снарядов от укров.

– Ирина Васильевна, у нас построение. Разрешите идти?

Восемь дней! И за окном настоящая метель.

Быстрее бы всё заканчивалось. А чтобы потом не упрекали, будто он кого-то объедал, можно перестать есть. Не ходить общим строем в столовку не получится, но Славке в два раза больше можно носить сестре с бабулей продуктов. Тем более он прятал телефон в кроссовках и в любое время мог вызвать сестру для передачки.

Семь!

Только вот понедельники не зря называют голгофой недели. После занятий по укладке парашютов Артём спохватился и побледнел: на руке не оказалось часов. Мамкиных!

Взвод уже построили в коридоре для перехода на другой урок, но он рванулся обратно в класс. Уложенный общими усилиями парашют на месте. На столах пусто, если не считать стропорезов и крючков с линейками, с помощью которых стропы засовываются в газыри. Чисто под столами, на стендах. Но нет же, нет! Так не должно случиться! Под парашютом, под столами, за стендами и шкафами. У себя в карманах. Пусто!

– Воевода! – послышался голос Чумаченко.

Что Воевода? Где часы? Позарились? Украли?

Старший вице-сержант зашёл вытащить его из класса, но Артём опередил:

– Часы пропали.

– За своими вещами нужно смотреть, – назидательно произнёс Чумаченко. Но прошёлся по закоулкам, которые дважды разве что не обнюхал Артём. Словно «азовцы» прошлись по магазинам – пустота. Но те хоть ставили для юмора на весы или засовывали в кассовый аппарат гранаты, а тут…

Звонок на урок заставил Чумаченко кивнуть головой на выход:

– После занятий поищешь.

Но надо отдать должное, спросил у взвода:

– Часы Воеводы никто не видел?

Никто.

«Проверь у каждого в карманах и сумках», – мысленно попросил Артём, но Чума не услышал и дал команду бежать на алгебру.