– Товарищ командир, товарищ командир, – пробивался сквозь сон к «Матвею» чей-то голос.

«Началось в колхозе утро», – мысленно чертыхнулся. Открыть глаза сил не хватало, да и откуда им взяться, если уснул перед самым рассветом: командование намекнуло, что пора передавать автомат более молодым. А профессионалов, мол, ждут открывающиеся шахты: забой – тот же фронт передовой!

«Когда потребовалось, то Матвеич вперёд, грудью на амбразуру. А укрепили обстановку – спасибо, больше в вас не нуждаемся», – сверлил червячок обиды.

Умом понимал, что кроме ведения войны Донбасс должен заниматься экономикой, а это – шахты. Не пойдёт на-гора уголёк, так до скончания века и придётся не только ему, но и внукам-правнукам бегать с автоматом. Он не обижен вниманием – орден «За заслуги перед Республикой» на груди, почёт и уважение что у подчинённых, что у начальства. И чувство собственной гордости, что не сдристнул, как некоторые, в Россию или Киев при первых выстрелах, а собрал друзей и закрыл отрядом «Тэшку».

Жена, ясное дело, обрадуется, да и ему самому, если совсем уж откровенно, пора прибиваться в своём возрасте если не к дивану с телевизором, то к проходной. Война воистину дело молодое, но когда столько сил и здоровья отдано ей, то начинает казаться: с твоим уходом где-то что-то обязательно проморгают. Война воспитывает в человеке незаменимость.

Вот и усни с такими мыслями…

Голос отстал, можно было снова провалиться в сон, но теперь его затеребили за плечо:

– Товарищ командир, смотрите.

Никогда не выключавшаяся лампочка освещала одного из бойцов, державшего на руках Шнурка, обвязанного белым балахоном.

– Товарищ командир, это от Артёма.

Прозвучавшее имя мгновенно лишило сна.

– Шнурок вернулся с ночной прогулки обмотанный мокрой майкой. Посмотрели, а на ней надпись, – боец выставил клеймение, и, как ни было тускло в землянке, фамилия и инициалы прочитались отчётливо.

– Где была, откуда вернулась? – вскочил «Матвей», требуя ответа то ли у собачонки, то ли у бойца.

Обоюдное молчание вернуло к способности действовать.

– Дежурную группу на выход! Дай, – затребовал к себе живность.

Развязал оттаявшую в тепле от льда майку, снова всмотрелся в маркировку: Шнурок каким-то образом обнаружил Артёма, и тот попытался дать о себе знать таким способом?

Пятеро бойцов в полной боевой экипировке уже стояли в траншее перед командирской землянкой.

– За Шнурком. Он должен привести к Артёму. Бегом, – отдал, возможно, самый короткий приказ подчинённым «Матвей». Подсунул собачке под нос майку, напоминая ей запах хозяина, и выпустил на бруствер. Та рванулась в сторону «серой зоны», поминутно оглядываясь и убеждаясь, что подмога хозяину следует за ней.

«Матвей» тоже готов был бежать следом. То, что Артём в опасности, не вызывало сомнений. Значит, требовалось привести в готовность к бою весь личный состав, если потребуется отбивать парня у укров. Поднять на уши и на ноги собственную медицину. Прогреть дежурный БТР, если потребуется эвакуация в Донецк. Всё же парень полез в пекло…

Суетился, заглядывая за бруствер, где скрылись подчинённые. Шум послышался с правого фланга, и он бросился туда, задевая боками траншейные изгибы. Созданные для безопасности, чтобы одним снарядом не положило всех укрывшихся от огня, сейчас они мешали бежать, удлиняли секунды, не позволяли заглянуть дальше десяти загнутых метров.

Артёма, закутанного во все имевшиеся у бойцов куртки, несли на руках. И раз торопились в землянку к медбрату, значит, был живой!

«Матвей», развернувшись, побежал в медпункт впереди процессии, распахнул дверь ударом ладони. Медбрат Ванечка, имевший диплом санитара и полугодовой опыт лечения любых болезней полусотни мужиков «Тэшки», кипятил на всякий случай воду.

Упаковку из бушлатов уложили на топчан, и подавшийся к бывшему подчинённому командир в недоумении отпрянул: свернувшийся эмбрионом Артём был обмотан флагом Республики.

– Обморожен, – доложил сразу и командиру, и врачу старший разведгруппы. – Через ручей бежал. Провалился в полынью.

– Что? – потребовал «Матвей» ответа и распоряжений уже от врача-санитара. Белые халаты – они такие, они могут командовать начальниками, даже если имеют полтора метра росточку и девятнадцать лет от роду.

– Лучше в больничку, – бросил Ванечка, колдуя со шприцами и пузырьками. – Воспаление лёгких обеспечено, теперь бы избежать осложнений. Все свободны.

Двух недель хватило, чтобы Артём уронил температуру, но встал на ноги. Дожидавшийся его выздоровления капитан Гречин при каждом посещении больницы пересказывал училищные новости так, словно вопрос возвращения в суворовское подразумевался сам собой.

– Сначала к бабе Клаве, потом в школу, потом на «Тэшку», – выстроил ему в ответ очерёдность первичных поездок Артём, благоразумно не назвав Тулу.

Он ещё сам не решил, возвращаться или остаться дома. В любом случае, он пропустил столько занятий, что догнать однокашников окажется невозможным. Плестись же в хвосте отметок, когда за тройки вычёркивают из списка увольняемых, а взвод и рота из-за него теряют призовые места в соревновании, он не намерен. Да и не это главное. Вновь оказаться в одном строю с ворами и подставщиками и делать вид, что ничего не произошло, – это перестать уважать себя.

Больше порадовал приехавший справиться о здоровье представитель Министерства обороны подполковник Зазимко. По секрету, оглядываясь по сторонам даже в пустой палате, сообщил: в Донецке открывается кадетский корпус. Не суворовское, конечно, но для Республики ого-го! Так что Артём, если захочет, будет зачислен в него первым.

Словно узнав о конкуренции, туляк засыпал сладостями и медицинский персонал, и самого Артёма. Перезвонил Зазимко со встречным предложением: он приедет в кадетский корпус с целой группой суворовцев на 23 февраля. Отпразднуют вместе праздник и завяжут кадетское побратимство между Тулой и Донецком. Пациент согласен приехать первым.

А пациент тайно ждал «Матвея». И извиниться, и помириться, и расспросить про крёстного, как всё случилось. Напроситься на дальнейшую службу. Даже заранее вычертил схему артиллерийской позиции укров на обороте одного из рецептов – вот, продолжаю исполнять обязанности.

«Матвей» тоже зашёл с целой пазухой гостинцев, но едва за санитаркой закрылась дверь, распахнул халат, и из-под него высунулся нос Шнурка. Собачонка дёрнулась к хозяину, но его не то что не выпустили, а и зажали на всякий случай морду: молчи, не выдавай, это тайное свидание.

Как ни готовился Артём к встрече, а говорили мало. Про крёстного вообще ни слова, потому что врач запретил волновать больного. Про продолжение службы никаких перспектив, потому что у «Матвея» заканчивался контракт и он возвращался на шахту, снова становясь Василием Матвеевичем. А вот рисунок на рецепте тот оценил. Прочёл заодно и рецепт со схемой лечения воспаления лёгких, медицинские сведения показались ему не менее важными, чем разведданные. Уложил врачебный листок в карман, под непосредственную охрану Шнурка: пригодится Ванечке, который при такой скоротечности событий скоро станет главврачом блок-поста.

Шнурку удалось всё же лизнуть хозяина перед тем, как снова упрятали под халат, командир по-взрослому пожал Артёму руку:

– Спасибо за службу. Сколько выпало нам на плечи, мы с тобой столько и вытащили. И стыдиться в этой жизни нам нечего, – подвёл он итоги их военных биографий. – А за прошлый раз прости. Я ругался, но так и должно быть. Мы просто боялись за тебя с крёстным. Давай, не прощаемся и не расстаёмся. Мы ведь с тобой побратимы.

Наклонился пониже, чтобы не для всех ушей донеслось:

– А на той стороне ты дал всем копоти. СБУ пытает капитана, тот часовых. Короче, полный «белый шум».

Шнурок не знал этой фразы, попытался потребовать объяснений, но был зажат грузным животом командира и благоразумно затих. Кому надо, тот знает, что «белый шум» – это когда разведчики создают путаницу в головах противника.

Чем ближе подходила выписка, тем настоятельнее требовалась определённость от Артёма. Тула отпадала, Артём не желал видеть никого, кто мог быть причастен к воровству часов. А это весь взвод. При этом вольно-невольно, но он как бы тоже своровал стропорез. Объясняться, что подкинули? А где тогда сам нож? У какого-то лесника, выращивающего ёлку для Кремля? Ещё та сказочка. И ведь ни телефона, ни адреса дядь Лёши не взял. Даже не предполагал, что когда-то вернётся. И ещё не прыгнул вместе со всеми с парашютной вышки, и его наверняка в роте держат за труса. Уже не говорит про Таню…

Более всех на возвращении настаивал Гречин, показывая печати на отпускных билетах с открытой датой – в любой момент можно трогать на Москву.

– Иван Иванович открыл новую секцию по метанию ножей, топориков, дротиков, – делился очередной новостью из училища, не ведая, что метание ножей Артём уже проходил в этой жизни с паном майором. Вот повидаться после войны с ним было бы интересно…

Неожиданным оказался визит одноклассников под водительством рыжули Почечуевой. На правах человека, первым встречавшим Артёма, она приняла на себя роль распорядителя встречи.

– Заходим по два-три человека. Не топчемся. Все успеем. Но по две минуты, не больше.

Впечатление от встречи осталось тягостное, очередь представлялась словно для последнего прощания. Да и отношение одноклассников выглядело отстранённым. Он чувствовал себя отрезанным ломтем, утратившим связь с происходящим в классе. Останься он на блок-посту, ходил бы в ранге героя. А раз уехал, пусть и в наручниках, к более сытой и безопасной жизни, то невольно потерял букву «м» в слове «мужики»: именно «ужики» уползали с Донбасса, оставляя родной край в опасности. Лишь растолстевший Второй Поп честно позавидовал и помечтал на случай, если вдруг Артём с какой-то стати заимеет право набирать людей на учёбу:

– Эх, я бы тоже там поучился…

В добавление ко всему появившийся не к месту Гречин принялся расписывать одноклассникам блага, которыми пользуется их друг в Туле. Не понимая, что друзья, остающиеся на войне, должны не завидовать, а жалеть его. Чтобы матери их плакали судьбе уехавшего одноклассника, радуясь остающимся под боком детям!

Получалось, что ни война, ни школа, ни в целом Донбасс уже не видели его в своих рядах. Через пень-колоду, но всё подводилось к тому, что он должен возвращаться в Тулу.

Радовалась его житейскому обустройству лишь баба Клава. Сил брать на себя обузу по воспитанию родственника не чувствовала, а что отправляют в дальние края против воли, так не ситцевый, не полиняет. Потом сам спасибо скажет, он не с холодным носом, во всём разберётся. Потому обихаживала домашней выпечкой и соленьями командира, оставшегося ночевать с Артёмом в его доме перед отъездом в Россию: лишь бы ничего не переменилось.

Капитан, укрывшись бушлатом, устроился на диване. Лежал тихо, и было непонятно, уснул или сторожил хозяина дома. Артём же ворочался, одолеваемый сомнениями. Перед самым сном спохватился, что остался бесхозным набор спичек. Придётся отдать бабе Клаве, пусть распорядится царями сама. А ехать, наверное, и впрямь лучше в Тулу, чтобы не стать здесь никому обузой. Чёт-нечет…