Почти один в один повторяя Шнурка, тоненько скулил от безысходности и холода в своём подземелье и Артём.
Погреб оказался хранилищем для продуктов. Когда глаза привыкли к темноте, он обследовал все углы и понял: из подземных тюрем сбежать невозможно. Единственный выход – это дверь, но артиллеристы, похоже, продукты укрепляли надёжнее, чем боеприпасы: два замка и три засова за его спиной звякнули на пять нот, пока он летел после тычка по земляным ступенькам до пола.
– Сиди, думай и молись своей русне и Мааскве, – в охотку исковеркал город капитан.
Думать Артёму как раз и страшно. Лишь однажды через их «Тэшку» проводили обмен пленными. И если украинских военных не отдавали до тех пор, пока каждого не осмотрит доктор, то возвращавшиеся ополченцы волокли друг друга, бессильно падая в руки парламентёров. Один из вернувшихся сказал подбежавшей с микрофоном журналистке:
– Гестапо отдыхает.
Однако радовались, что остались живы и, хотя покалеченными, но вернулись домой. После увиденного бойцы блок-поста молились об одном: не попасть в плен, не оказаться в лапах СБУ или нациков. А как сладко и красиво они клялись на майдане:
«Украина, святая мать героев. Войди в моё сердце, оживи мою душу и освети своей славой. Ты, святейшая из святых, ты – моя жизнь и моё счастье».
«Святейшая» ломала рёбра, убивала матерей, называла фронтовиков «колорадами» и ненавидела тех, кто говорил на русском языке. Не говоря уже о брошенном под ноги, чтобы топтать ежечасно, флаге Республики. Хотя ненавистные «ватники» на Параде Победы в 45-м бросали даже фашистские знамёна не на землю, а на специальный помост. Идите в суворовское, поучите историю благородства…
Но сейчас Артёму вместо спора требовалось избавиться от улик – снять трусы с майкой или просто вырвать из них куски материи с маркировкой. Утром придут, а ничего нет…
Усмехнулся своей наивности, понимая, что лучше уж придумать легенду, как бельё оказалось на нём. Например, баба Клава купила его с рук, а подписал сам, потому что… потому что…
Он не встречал ни одного человека на гражданке, кто бы маркировал свою одежду. Не станут слушать его лепет и контрразведчики. Пальцы в дверь и…
Передёрнулся. Какой же он дурак. Учился бы себе дальше, живя в тепле и сытости. И мамкины часы легче было бы отыскать, находясь в училище, а не за тысячу километров от него. Может, даже уже подкинули в кубрик, как стропорез ему в рюкзак. И Таня не та проблема, чтобы совать голову в петлю. Скорее всего, она и не заметит его исчезновения. Да и мало кто заметит, потому он и взаправду станет «летучим голландцем» – пропавшим без вести на этой земле. Как же многое становится никчемно, когда оглядываешься назад. Хотя мамкины часы не могут считаться никчемностью. И даже Шнурок не позволяет себе вилять хвостом, если ему что-то не нравится. Так что прощание с суворовским – закономерно. Главное, что сейчас на «Тэшке». «Матвей», знай о захвате, наверняка бы что-то предпринял по освобождению. Да просто-напросто не пустил бы его в «серую зону»:
– Мы не должны на радость врагу одеваться в одежды мишеней! Шнурок, подтверди.
– Гав!
Но вот случилось, он – мишень в полный рост. И никто не пошлёт за ним горниста или барабанщика – именно их со времён Петра Первого никто не имел права задерживать, а тем более убивать во время переговоров. Да только украинцы этого не знают, они книг нынче не читают, историю не учат…
А в суворовском их рота сидит на самоподготовке, скоро поведут всех на ужин. Сегодня у них первая смена захода в столовую, сосиски достанутся всем. Агапов потащит добычу сестрёнке…
Напоминание о еде заставило проверить содержимое хранимых в подвале ящиков, мешков и пакетов. Всё самое вкусное оказалось закатано в банки, но есть бутылки с маслом, лавровый лист, горы сахара. Только вот если голод можно терпеть, то к холоду привыкнуть невозможно. Почему не подпоясался дома двумя платками?
Принялся разминаться. В училище на физзарядку с наступлением холодов надевается форма № 6, самая тёплая из возможных, толстовка. Начальник физподготовки капитан Иван Иванович Иванов примет доклад Чумаченко:
– 3 взвод 6 роты к зарядке готов. В строю 20 человек. Отсутствует по неуважительной причине суворовец Воевода.
Отсутствует, присутствует – жизнь в СВУ не остановится и последует неизменная команда:
– Приготовиться к бегу!
Команда словно прозвучала наяву, Артём согнул руки в локтях, но вовремя спохватился: пока силы есть, нужно сооружать ночлег, а не предаваться благостным воспоминаниям. Они остались в прошлой жизни. Неужели позёмка перевернула похоронные ветки от могилы крёстного в его сторону, и Степан Ильич пришёл с кладбища за ним? Нет же, нет, это наверняка просто языческий обычай, а он должен думать, что отвечать утром на допросе. И как не замёрзнуть!
Лежанкой определил мешки с сахаром. Вообще-то непонятно, почему их занесли в подвал, песок вбирает в себя влагу и со временем станет одним большим комом. Не знают или горе-вояки прячут сладкое друг от друга?
Вокруг мешков выстроил ряд картонных коробок с консервами: худо-бедно, но поддержат тепло. А укроется сеткой с луком. Он начинает подгнивать, но ему ли воротить нос от запахов. А гниёт потому, что осенью поленились обработать и высушить луковицы. Мама всегда брала его на огород, когда шла заготовка лука.
– Самый полезный для человека продукт, – радовалась она урожаю, тряпицей нежно вытирая золотистую кожицу от земли. – Съедобны и корешки, и вершки. Попробуй найти другой такой же овощ. Весь в деле, настоем из шелухи даже можно красить на Пасху яйца.
Пасха в этом году по календарю вышла поздняя, почти перед самой смертью мамы. И что ей сталось выйти в огород именно в момент обстрела? Просто солнце уже не так пекло к вечеру, а весна – она жадная. Осенью люди стонут, убирая огород, но весной семя пырнут в любой клочок земли…
– А чтобы лук дольше хранился, мы с тобой сейчас уберём с донца корешки, – легко срезала белые отростки. – А шейку от перьев кончиком ножа разлохматим. Так в два раза быстрее высохнет, не задержится в нём ни капельки влаги.
Подсохший на солнце лук они потом поднимали на сеновал под крышей дома, где он и доходил до нужной кондиции. Эх, мамка-мамка. Учила всему, даже мужским делам по хозяйству, а он не смог сберечь часы…
Но лук, конечно, ерунда. Это он заговаривает себя, чтобы не думать о будущем. Что заинтересует контрразведку? Куда повезут потом? В СБУ, наверное, всё равно лучше, чем у нациков. От тех живым ещё ни один человек не вернулся, попавших к ним людей как корова языком слизывает с земли.
Повернувшись, задел коробку. Упаковка упала на пол, из неё, как из брюха, вывалились банки с дешёвой килькой. В суворовском на ужин завтра тоже рыба. Они наизусть учили нормы довольствия, принятые в училище: мясо птицы – 80 грамм в сутки на человека, творог – 60, колбасы полукопчёные – 25, молоко коровье – 500 миллилитров и далее по списку – овощи свежие, в том числе лимон, соль, специи, какао-порошок, а последним тридцатым пунктом шло даже драже поливитамина – одна штука. Командиры не раз подчёркивали: вы обходитесь государству в десять раз дороже обыкновенного школьника. Цените.
Он заценил…
Стал биться лбом в мешок с сахаром. Мало было 80 грамм в сутки? Получай десять мешков на ночь. Всё твоё! Твоё! Твоё!
Остановился, когда начала гореть кожа на лбу и во рту вновь не появился солёный привкус от вновь закровоточившей разбитой щеки. Замер. В училище кроме норм довольствия они заучивали назубок и обязанности суворовца. В первую очередь то, что запрещалось:
«Нарушать установленный в училище распорядок дня. Появляться не по форме одетым. Играть в азартные игры, курить, употреблять спиртные напитки, наркотические, токсические, психотропные вещества, бранные выражения. Запрещены любые финансовые отношения между суворовцами. Нанесение татуировок, пирсинга и других форм самоповреждения».
На последней фразе прикрыл глаза, хотя в темноте это и не требовалось: СБУ и без этих правил нанесёт ему «самоповреждения». В остальном он почти ничего не нарушил. Кроме пункта, что не по форме одет…
Стало жалко себя до такой степени, что глаза наполнились слезами. По вздутой щеке проскочила тёплая бороздка. Почему в самый тяжёлый момент жизни тепло идёт лишь от слёз? Или это самообман, и он не греется, а медленно остывает? Успеет до утренней потехи костоломов из «барсучьего» племени? Он не хочет пыток, после которых если и останешься жить, то калекой. Зачем, зачем он пошёл через линию фронта? Кому и что доказал? Для кого создавались поговорки, что в одну реку дважды не ступают? Самое страшное, что никто никогда не узнает, как и где он сгинет. И уже без разницы, здесь замёрзнет или замучают в СБУ. А на суворовское ещё навесят ЧП по его исчезновению. Плохо. Всё же училище классное. Полковнику Карагодину впору после этого перестать верить людям на слово. Во взводе будут убеждены, что он, Артём Воевода, предатель и подставщик. Плюнул на всех и сбежал. Это так и… не так. Может, всё же обменяют? Хотя бы ради того, чтобы узнали правду. А почему нет? У него не имелось на руках оружия, никто не докажет про «айдаровца». А бирки на майке… Да, его отправляли учиться в Россию, но он сбежал. Всё по правде…
Мечтал, делал расклады, словно кто-то станет утром учитывать его желания. Баба Клава бы сказала: «Красива брехэнька, да коротенька». И холодно до самой малой косточки, и горячо от слёз, хоть руки на щеках грей, а не под мышками…
Несмазанной телегой с картины в приёмной Карагодина заскрипела дверь, склад дополнился слабым светом и новой порцией холода. В проёме обозначились две фигуры, вошедшие пытались подслеповато высмотреть пленника. Артём запоздало встрепенулся: какая возможность для побега! Почему не предусмотрел? Целая минута открытых дверей! Чем думал раньше?
– Эй, пацан, где ты? – подал голос Петро.
Приподнял миску, постучал по дну ложкой. Вот бы горячая каша! В училище от неё стонали, мечтая о чипсах, пельменях и газировке. Дураки! А что, если попросить принести ещё чего-нибудь попозже, а самому подготовиться к прорыву? Охранника можно ударить по голове бутылкой с подсолнечным маслом, потом бросить в глаза горсть соли, а отодранной от ящика доской с гвоздями со всего размаха по мордасам…
– Выходи на свет! – потребовал золотозубый часовой, бдительно не переступая порог подземелья.
Плохо. Если придут ночью, то уже с фонарём. Ослепят. Да и с чего им приходить, он не на курорте, чтобы кормили три раза на ночь. Какой момент упущен. Наверняка Петро, добрая душа, уговорил часового покормить сидельца. Повара гвоздём по лицу нельзя, рука не поднимется…
От поданной миски пахнуло гречневой кашей с мясной подливкой. Сверху ломоть хлеба. Повар, постаравшись добавить голосу грубость, сказал скорее для цыгана-часового:
– Миску потом вернёшь. На учёте.
А сам вдруг стал дергать подбородком в сторону дальнего угла, словно указывал направление, где пленнику стоило поискать счастье.
Часовой ударом приклада по двери прервал свидание. Заранее согнувшись под низкую дверь, повар заспешил наверх, где традиционно получил пинок под зад. Смолчал, памятуя о конце контракта после Нового года.
Едва захлопнулась дверь, Артём торопливо забросил в рот полную ложку обжигающей гречки.
– Мяу, – раздалось под ногами, и Артём от неожиданности едва не просыпал драгоценные крупинки. За ним снизу наблюдали зелёные изумрудные глаза котёнка.
– Тебе что здесь надо? – дотянулся до мягкого комочка. Если любопытной Варваре нос оторвали, то коту уготовано остаться без хвоста. – Дурак, теперь будешь сидеть всю ночь.
Отщипнул кусочек котлеты, макнул в гречку, подсунул под свет двух блуждающих светящихся маячков. Котёнок, пока слизывал еду, согрел ладонь мягким тёплым язычком, благодарно потёрся о руку.
– Сиди и не мяукай, – оставил собрата по подземелью вылизывать пустую миску, а сам стал пробиваться через нагромождения в указанный Петром угол. Не нервный же тик случился у повара. Может, здесь стена у погреба наиболее тонкая и если всю ночь делать подкоп, то возможно вырваться из заточения? Он готов копать нору руками…
Однако в углу его ждала гора картошки, своим объёмом подтверждающая, что воевать укры собираются, по крайней мере, до следующего урожая. Только теперь эти сведения мало кому интересны. И есть сырую картошку он пока тоже не собирается. А стена погреба – из толстенных брёвен, бобру не перегрызть, не то что ему с разбитыми губами. Мелькнувшая надежда так и не обрела очертания. Пленное утро неизбежно.
Откуда-то сверху послышавшийся шорох. Мышь? Ещё этих тварей не хватало. Бррр…
Артём шикнул на хвостатую тварь, но шорох усилился до крысиного. Бедный котейка, ещё и его придётся спасать от тварей. Мамка на зиму в погребе разливала по блюдцам уксус, запах которого ненавистен мышам – тем и спасали картошку от подгрызаний. А свёклу и морковь укладывали в старые вёдра и засыпали песком.
Милые хозяйские воспоминания из далёкого далека. А тут крысы.
Артём поднял к ним голову и в изумлении замер: с потолка в подземелье проникал узким лезвием свет, разжижая собой пыльную темноту. Но главное, у самого основания начал просматриваться контур вытяжки. Ну конечно! Конечно же, во всех погребах делают вытяжки, чтобы не зарождалась плесень. У них она ведь тоже есть, у бабы Клавы, – у всех! Что в погребе, что в фундаменте дома хоть в один кирпич, но делают отдушину. Как он забыл!
Свет густел, в его пределах начали видимо осыпаться вниз соломинки. И это тоже вселило радость, потому что да, да, да! – перед холодами отдушины затыкают пучком соломы, удерживающим воздушную пробку. Петро? Он пробивает ствол? А как часовой? Не заметит?
Артёма начало колотить, но при этом умолял спасителя: осторожнее, не торопись. Но и быстрее!
Свет провалился в яму вместе с пучком соломы. Дааа! И – тишина. Гробовая.
– Мяу.
– Тссс, – приказал Артём затаиться и Изумруду, словно он тоже мог привлечь часового. Не торопиться! Пока не стемнеет, вообще ничего нельзя предпринимать! Но насколько широк лаз, пролезет ли он в него?
Нетерпение пересилило, и он, скользя, залез на картофельную гору, заглянул снизу в квадрат начинающего сереть перед сумерками неба. Надеялся увидеть там лицо повара, но – пусто. Петро и так может расплатиться жизнью за сделанное, поэтому дальше Артём всё сделает сам.
– Брысь! – отпихнул котёнка, боясь наступить на него в темноте. – Погоди, брат. Не лезь.
Отдушина оказалась не трубой, как обычно, а деревянным желобом. Сработала леность артиллеристов: чтобы не носить картошку в мешках по ступенькам, они ссыпали её в закрома сверху именно по желобу, сделанному из снарядных ящиков. Дёшево и сердито. Но даже если снять всю одежду, всё равно в квадратное отверстие не протиснуться.
Присел, приказав себе успокоиться. Спасибо, дядя Петро. Авось когда-нибудь ещё увидятся, и он поблагодарит за всё лично. Может, вы и с мамкой где-то пересекались в толпе, Волынь и Тернополь рядышком, поезда и магазины одни и те же. Остались же на Украине нормальные люди! Даже западенцы, вроде бы рогули и селюки, как их обзывают в Киеве. Так что порой получается, что больше всего Россию ненавидят люди с русскими фамилиями и ругают на русском же языке. Словно и доказывают нацикам преданность, и оправдывают перед самими собой собственную трусость…
Прислушался к звукам за дверью. Тишина, даже шагов часового не слышно. Да и что бить ноги, коли на входе три запора, два замка. Можно даже палочкой подпереть и щеколду набросить…
Оборвал себя: у самого ещё ничего не получилось, а уже язвит противнику. Рубль – он имеет вес в собственном кармане, а не в кошельке у продавца. Будет лучше, пока имеется хоть какой-то свет, соорудить тумбу под лаз. И подумать, как расширить отверстие. Выкорчёвывать саму деревяшку, расшатать так, чтобы сама сползла в подвал? И успеть сделать всё до утра. Ему вовек не нужны «айдаровцы» и СБУ, которые обглодают его, как баранью косточку. А в аббревиатурах СБУ и СВУ разница, оказывается, всего в одной букве.
Принялся шатать жёлоб. Земля по бокам досок с шумом просыпалась, и это отрезвило, остановило его нервные попытки вырваться на волю сейчас и сразу. Небо вверху серело, ещё полчаса – и в подвале наступит сплошная темнота. Она хороша для побега, но не для подготовки к нему.
– Дядя Петро, ну что ты!
Тот услышал! Не шёпот, конечно, а мольбу. А скорее, просто сам думал, как завершить начатое дело. Небо закрылось, но лишь для того, чтобы прилетела какая-то доска, обмотанная в тряпьё. Чтобы не гремела? Повар оторвал упор, удерживавший на поверхности жёлоб? Наверху не оставил, чтобы создалось впечатление: пленник всё делал сам, в одиночку?
Артём затих, давая время помощнику уйти подальше. Даже переполз к двери. Если часовой начнёт шум, то и он его поднимет, отвлекая внимание на себя.
Но тишина. Да и смысл неотступно ходить у ямы, откуда и мышь не выскочит? А он не мышь, он боец Республики, он суворовец Тульского, которое готовит курсантов для элиты армии – ВДВ! «Десантники – гвардия мужества, ребята особого склада. Про их боевое содружество поэмы придумывать надо» – лозунги про десантные войска осели в каждой клеточке мозга. Даже то, что если при поступлении в другие военные училища суворовцам добавляется 4 балла к ЕГЭ, то в Рязанское десантное – 10. Сразу даёшь фору всем другим абитуриентам…
Снова переполз через консервные монбланы на картофельный Эверест. О каких же глупостях он думал на колесе обозрения. Выше любых вершин и хребтов – крыша продовольственного склада, ставшего тюрьмой. Покоришь, возьмёшь её – и получишь не удостоверение альпиниста, но пропуск в жизнь.
Тронул доски. Не шелохнулись. Без усилий и возможного шума не обойтись. Продлилась бы подлиннее ночь. И ветер бы выл посильнее, загоняя охранника в укрытие. А он начнёт сброшенной поваром доской выбирать землю вокруг желоба. На ширину своих плеч. Каким образом сможет подняться в тоннеле, об этом пока не думалось. Хорошо, что на краю доски остался гвоздь «сотка», он худо-бедно, но вгрызается в подмерзшую землю. На войне железо и сталь ценнее золота и серебра.
Сыпалась земля, колотилось сердце, дрожали от напряжения руки, метался-замирал под ногами тёмный клубок котёнка. Но мало-помалу доска продвигалась, жёлоб начал пружинить. Хотелось ещё хоть какой-то толики помощи от Петра, чтобы осознать, что не один в этом мире, а тем более в подземелье. Но нет и ещё раз категорически – нет! Наоборот, пусть крутится на виду у всех, чтобы утром на него не смогли подумать…
Мечтал, словно путь домой уже сложился, и оставалась самая малость – незаметно выползти и уйти. Кратчайшая прямая через родную «Тэшку». Она именно родная, он не хочет на неё наговаривать. Мало ли что случилось три месяца назад, он даже готов признать, что и «Матвей», и крёстный отправляли его в Тулу из лучших побуждений. Подумаешь, в наручниках. Он бы наверняка сам так же поступил с себе подобным. Не кисейная барышня.
Вспоминал прошлое, представлял будущее, а в настоящем скоблил, шкрябал, буравил землю вокруг лаза. Уставая от монотонности, по миллиметру расшатывал доски, по щепотке выбирал из-под них землю. Небо давно почернело, создавая впечатление, что никакого лаза на волю нет, что нора роется в бесконечность, которая если и приведёт куда, то только в очередное подземелье.
– Ничего, рак жаворонка не съест, – вспомнилось от крёстного. Поправил затупившийся о камешки гвоздь, норовивший увильнуть в сторону, уступить место стахановца-молотобойца чему-нибудь другому. Извини, брат, но замены нет.
Порадовался, когда под ноги потребовалось ставить новую коробку. Значит, и впрямь дело движется. И жёлоб уже явно пошатывается, как молочный зуб. Попадись под руки плоскогубцы, сам бы вырвал, да только тут надо работать хирургическим скальпелем.
И получилось! В какой-то момент деревяшка начала проседать под собственной тяжестью, потом и вовсе заскользила вниз, да так быстро, что Артём едва успел отпихнуть ногой Изумруда. Деревяшка имела приличный вес, и Артём едва удержал её. Вытер со лба пот. Кто там замерзал пару часов назад? Работать надо, а не сворачиваться калачиком.
Но радость не стала полной, потому что даже без деревянного макинтоша лаз оставался узким горлышком, в котором ничего не стоило застрять. И даже расширив его, сможет ли подняться по отвесным земляным стенам? В училище на физподготовке у них в обязательном порядке шло упражнение по руколазанию. Обожавший этот тренажёр физрук капитан Иванов поучал:
– Чтобы не бегать в этой жизни ногами, вы прежде думайте головой и действуйте руками. Запоминаем: ум в голове, сила в руках, страх в ногах. Подпрыгнули, – запускал он выстроенный в колонну взвод на перекладины, идущие в ряд вдоль стены спортзала. Суворовцы зависали сосисками, ожидая общей команды. Их натаскивали действовать в одной цепочке, единым боевым коллективом. – Пошли.
Подтягиваясь, бросали свои тела к следующим перекладинам, расположенным на разных уровнях. На первом занятии Артём одолел всего метров десять. Сорвавшись вниз, не без зависти смотрел на прыгающих, словно обезьяны по лианам, однокашников. Оправдательно усмехнулся: ноги – это не только страх, а ещё и возможность уйти от погони.
Но ничего в училище не делали впустую, сегодня как раз понадобится в первую очередь именно сила рук.
Переместился к упаковкам с луком: связанные меж собой сетки могут стать канатом. Останется лишь зацепить его за что-то сверху. Как бы сейчас мог помочь дядя Петро! Всего-то набросить конец на какой-нибудь крюк – и исчезнуть. И ветер, наконец-то вспомнив прежнюю просьбу, начал подвывать, подсвистывать в земляной трубе. Но теперь это плохо, потому что заглушает не только его шорохи, но и те, что рождаются наверху. Вдруг вместо повара у выхода уже покуривает часовой, чтобы ударом приклада по голове снова спустить вниз и уже навсегда?
А канат надо укрепить на перекладине. Привязать один конец сетки к доске, вытолкнуть её наверх, там устроить поперёк ямы.
Расшатал, вырвал боковины с жёлоба.
– Давай, давай же, ну, – то ли мысленно, то ли всё же шёпотом умолял Артём устроиться наверху перекладину. – Зараза, – пожаловался зелёным глазам, настороженно глядящим на его действия из темноты.
Руки немели, и лишь после десятикратных попыток перекладина осталась покоиться поперёк ямы. Потянул сетку, испытывая сооружение на прочность. А в небе появилась первая звезда. К ней и надо ползти.
Застрял в дыре ровно посредине. Руки пытались тянуть тело вверх, ноги тщетно искали опору на гладких откосах, и стало за счастье провалиться обратно в преисподнюю. Возвращению обрадовался только Изумруд. Эх, брат, тебе будут все двери открыты, так что извини, наверх не взять…
Переждав отчаяние, принялся снова счищать лишнюю землю в норе. Но оказалось поздно.
У двери завозились, залязгали засовами. Сбивая в темноте и спешке колени, Артём метнулся к ступеням: он на месте. Только бы не забирали отсюда. Обещали же до утра держать!
Как и предполагал, его осветили фонариком. Встал, демонстрируя себя: он в целости и сохранности, покорно ждёт утра, когда во всём разберутся. Не волнуйтесь. А Изумруд молодец, прошмыгнул на волю.
– Прыймай товару, – раздался голос часового.
Скорее всего, он сдавал смену новому охраннику, и тот желал убедиться, что пленник на месте и жив. Плохо. Первое время наверняка станет проявлять бдительность, делать обходы, прислушиваться. Придётся замереть, теряя драгоценное время. Какое счастье, что зимняя ночь долгая…
– Без меня не раждавайте, – попросил новый охранник вслед удаляющимся шагам.
– Ты ещё скажи – не разливайте, – отозвалось уже издалека.
Вновь вспыхнул фонарик, но на этот раз луч ощупывал не арестанта, а скользил по ящикам. Завальсировал вокруг рассыпанных консервных банок, обли– зал красные этикетки с килькой в томате.
– Эй, брось-ка шюда пяток, – приказал шепеляво охранник Артёму.
Да хоть ящик! Только побыстрее иди раздавать карты и закусывать. И что это у нациков все или картавят, или шепелявят? Вот собрали войско, да ещё мечтают до Москвы дойти. Перед ней дядя Лёша в лесу встретит на своих деревянных лыжах и бензопилой, полетят ошмёточки по закоулочкам…
Как заправский завскладом, в дополнение к консервам Артём выбросил на волю несколько банок тушёнки и сгущённого молока. Пожрать в тепле и на халяву – фирменный стиль украинской армии. Отож – двери запирались в два раза быстрее, чем скрипели на открытие: добытчику не терпелось припрятать свалившиеся пусть и не с неба, но всё равно подарки. А ещё говорили, что «барсуки» – единственные, кто за свою жестокость получают в переводе на российские почти сто тысяч рублей. Получать можно и двести, только жадность всё равно границ не имеет.
Несколько минут Артём выжидал, пока скрипучие от мороза шаги охранника не удалились. Вновь метнулся к лазу. Звезда в небе, до которой ему теперь предстояло дотянуться, разгорелась ещё ярче. Принялся долбить стены и с радостью отмечать, как много земли сыплется вниз. Снял полушубок, который тоже займёт пространство. И бурки тоже долой, всё равно бесполезно скользят по стенкам. Их можно повесить на шею, как связку бубликов. А полушубок тоже привязать к поясу и вытащить за собой, потому что на холоде без одежды не выжить. Под это дело пойдёт хоть и хиленькая, но бечёвка, перепоясавшая коробки с консервами. Платок на шею, потому что прошлый раз земля сыпалась за шиворот. А в зубы, как кинжал пирату, заострённая щепа от ящика.
Ну, Иван Иванович Иванов, запускаем рукоход?
Тащить за собой полушубок оказалось несподручно. Он не мешал, но вес имел и тянул вниз. Зато плечи хотя и с трудом, но протискивались в норе. В одном месте упёрлись в каменный выступ, и Артём, упёршись пальцами ног в шероховатости лаза, пиратским кинжалом в деревянном исполнении принялся в отчаянии долбить землю вокруг оказавшейся на пути преграды. Несколько раз отдыхал, и булыжник мало-помалу, но зашатался и заскользил вниз. Однако его удара по полушубку хватило, чтобы тот, и так державшийся на полусгнивших соплях, сорвался вслед за каменным ядром вниз.
Руке стало значительно легче, плечам свободнее, и Артём сделал рывок к звёздочке в небе, повис на доске. И ухо, острое ухо локатором вокруг.
Где-то вдали легонько, незлобиво, ради острастки постреливали – так гавкают из подворотни шавки, ничего не знача в происходящих на улице событиях. Тарахтел движок генератора, вырабатывая электричество, и Артём торопливо надел бурки. Свитер от холода не спасёт, но не идти же в землянку выпрашивать ватник. Да за одно это слово на ножи поднимут. «Ватник, москаль, колорад» – сколько новых значений дала война безобидным прежде словам.
Думал, а сам вертел головой, выбирая путь отхода. Он не сделал основного – не поджёг ящики со снарядами, но в данной ситуации требовалось хотя бы унести ноги. А на карту «Матвея» нанесёт, наконец, точное расположение позиций.
Оглянувшись на лаз, оставил всё как есть: ему никто не помогал, он выбрался из ямы сам. Спрашивайте с часовых, умыкнувших у своих же сослуживцев тушёнку со сгущёнкой. Не говоря уже о кильке в томате. А он – домой. На «Тэшку».
Как ни тянуло сразу выскользнуть через бруствер, но нашёл в себе силы вернуться в штабную «отдыхайку» морских пехотинцев. К брошенному ими под ноги флагу Республики, который пропитан уже и его кровью…