Дымарцев долго не брал трубку и взял ее уже тогда, когда Вера решила отключиться.

– Слушаю, – отозвался он сухо.

– Здравствуйте, Марк Захарович, это…

– Я понял – кто вы. Я вас пометил в телефоне. Что вы хотите? – Дымарцев явно раздумывал, стоит ли откликаться на звонок следователя, и все же решил откликнуться, опустив элементарное «здравствуйте».

Следователь же решила проигнорировать нелюбезность, сказав как раз очень любезно:

– Я хочу с вами побеседовать.

– Снова о Викторе? – не скрыл неприязни Марк Захарович.

– Совершенно верно. И желательно нам побеседовать по видеосвязи, поскольку я нахожусь в Кураевске.

– Ну ладно, – после короткой паузы сделал одолжение Дымарцев. – Если вам непременно нужно меня лицезреть, сейчас включу компьютер.

Последовали какие-то тихие щелчки, и на экране Вериного планшета появился хозяин компании «Альянс», причем, судя по спинке кресла и части фасада шкафа, восседавший в своем офисе. Выглядел он заметно хуже, чем в их первую и единственную встречу: словно еще больше посеревшим, осунувшимся и… печальным. Даже глаза, смотревшие с прежней холодностью, напоминали не чистые льдинки, а подтаявшие лужицы.

– У вас что-то случилось? – хотела спросить Вера, но сочла такое вторжение в чужое настроение неуместным и заменила вопрос на нейтральный: – Вы в субботу на работе?

– У меня ненормированный рабочий день, особенно если накануне я весь день посвятил семье. – Похоже, последнее уточнение показалось Дымарцеву излишним, но как человек, привыкший следить за словами, а если они вдруг вырывались на волю сами по себе, считающий нужным ставить после них точку, сказал: – Вчера было сорок дней Алеше, моему внуку.

– Очень жаль, – искренне посочувствовала Вера, подумав, что этот человек, которого она сравнила со стальным прутом, имеет слабое место, и это его семья. Впрочем, о семье она все поняла в первый раз, а сегодня поняла и причину его особой печали.

Дымарцев посмотрел внимательно прямо ей в глаза и, видимо, оценив искренность, произнес уже не сухим неприязненным тоном, а вполне спокойным:

– Так что вы еще хотите узнать у меня про Виктора?

– Почему вы мне не сказали, что подарили ему машину? – Вопрос был задан в лоб, но Вера и не считала нужным выписывать кругаля.

Марк Захарович не удивился. Более того, с некой долей одобрения усмехнулся:

– Я допускал, что вы до этого докопаетесь. Вы произвели на меня впечатление весьма разумной и въедливой женщины, которая наверняка узнает про новую машину и постарается выяснить, откуда она появилась у такого нищеброда. А на дарственной стоит моя подпись. Так что все логично.

– Но почему вы от меня это скрыли?

– Потому что при нашей встрече присутствовал Володя Иноземцев, а я не хотел, чтобы он знал.

– Вот как? – озадачилась Вера. – Насколько я поняла, он ваше самое доверенное лицо…

– И самый близкий друг, – последовало уточнение. – Он слишком много сделал для меня и моей семьи, а потому я не хотел, чтобы он знал о моих действиях за его спиной. Да, это было мое сугубо личное дело, я не обязан был ни перед кем отчитываться, я заплатил за машину из личных денег, а не из средств компании, но Володя, если бы узнал, обиделся. Володе… – Дымарцев почти нежно улыбнулся, – свойственна обидчивость.

– Вы хотите сказать, что Иноземцев был бы против вашего подарка?

– Безусловно.

– А почему?

– Потому что, когда у моей дочери случилась трагедия, меня рядом не было. Я, как вы прекрасно помните, сидел за решеткой. Через адвоката я обо всем был в курсе… хотя отнюдь не обо всем, меня явно жалели, не посвящали в детали. А у Володи все это происходило на глазах. Более того, именно он непосредственно разбирался со всеми проблемами. И потому у него было другое, более жесткое отношение к Виктору. Он бы ему стакана воды не подал, даже если бы видел, что тот умирает от жажды.

– Но вы ведь тоже ненавидели Марычева, но почему-то решили подарить машину, – заметила Вера.

– Я вам уже говорил: я его презирал, – скривил губы Дымарцев. – А это несколько иное, чем ненависть. Ненависть отключает мозги, а я их как раз включил. И потому, подарив Виктору машину, я от него откупился. Я выкупил у него Алешу.

– В каком смысле?

– Он подписал официальный отказ от родительских прав.

– Вот как?.. Но ведь Марычев и так не претендовал на сына… – озадачилась Вера. – Насколько я понимаю, он его, по сути, вообще не знал…

– Все правильно. Он отказался от сына, когда обнаружил, что тот болен, а мои деньги могут попросту раствориться. Однако Иноземцев позаботился и о деньгах, и о моей семье, да к тому же я сам вернулся. То есть ситуация кардинально изменилась. И Виктор явился ко мне в офис с повинной… Впрочем, я вам это рассказывал.

– Да, рассказывали, – подтвердила Вера. – И вы его едва ли не спустили с лестницы, после чего он уже не появлялся на горизонте.

Дымарцев кивнул.

– Но я предположил, что он может появиться. И уже не с просьбами. В конце концов, он отец Алеши. В общем, могли возникнуть проблемы.

Вера вспомнила свой юношеский бурный роман, который продлился недолго, прекратился по ее инициативе, но после которого родился (прежде всего по настоянию мамы и бабушки) Ярослав. Его отец, тогда тоже еще очень юный, быстро растворился в дальних далях, так и не узнав о рождении сына и не проявив в дальнейшем ни малейшего интереса к подобному продолжению романа. О том, что он может вдруг вторгнуться в ее с Ярославом жизнь, Вера никогда не задумывалась. Впрочем, у нее и не было ответа на вопрос: а зачем? Но этот вопрос вполне зримо мог встать перед семьей Дымарцева.

– Вы полагаете, он мог требовать каких-то контактов с сыном? – предположила Вера.

– Который ему совершенно не нужен, – уточнил Марк Захарович. – И которого ему никто бы даже на секунду в руки не дал. Но юридически право он имел. А это что значит? Он мог попытаться устроить скандал. Он мог даже обратиться в суд. Иными словами, он мог начать нас шантажировать. Да, все его атаки я бы отбил, вздумал бы он судиться, проиграл, у меня достаточно доказательств, что он отец чисто номинальный. Но! Я не смог бы оградить от этих разборок Дину и Анну Федоровну. Им бы так или иначе пришлось в этом участвовать, особенно Дине. А мои женщины достаточно натерпелись, у них и так было слишком много забот с Алешей, и прежде всего душевных забот. И Виктор, совсем не дурак, все это прекрасно понимал. И действовал бы как истинный шантажист – пытался тянуть деньги за то, чтобы оставить всех в покое.

– А шантажисты, как правило, не умеют вовремя остановиться, – сказала Вера. – И вы бы все время жили под дамокловым мечом.

– Ну, меч против меня Виктору было не поднять, – презрительно скривил губы Дымарцев. – Но подцепить на крючок вполне мог. И разбросать крючки по всему моему дому – тоже. Однако это не все. – Губы решительно сжались, потом чуть разжались, четко выдавливая слова. – Я умею смотреть не на пять, а на двадцать пять шагов вперед. Да, мне нет еще и шестидесяти. Однако моей жене не было и сорока, когда она умерла. И представим, что со мной что-то случится. Тогда у Виктора как отца Алеши появились бы все основания влезть в мою семью. А точнее – в деньги моей семьи. Дина и Анна Федоровна вряд ли смогли бы ему противостоять надлежащим образом.

– Минуточку, – остановила Вера. – Но если с вами что-то случится, кто должен будет позаботиться о вашей семье? Иноземцев?

– Разумеется. Либо Володя, либо его сыновья. – Прозвучало это не просто твердо, а совершенно безапелляционно. – Двадцать восемь лет назад мы не просто договорились позаботиться о семьях друг друга, мы это скрепили совместным договором. Ну да, это не юридический документ, но есть договоры, которые скрепляются пусть условно, но кровью.

– Вот даже как? – Вера посмотрела с любопытством и улыбнулась. Была тут какая-то детская романтичность, которая, казалось, никак не увязывалась с суровым Марком Захаровичем. Впрочем, прикинула она, ему тогда было тридцать лет, возраст, когда романтика могла еще не испариться.

– Именно так, – без малейшего намека на ответную улыбку подтвердил Дымарцев. – Мы с Володей дружим со студенчества. И вместе начинали бизнес. Сначала простой, сугубо торговый, это уж потом расширились, открыли новые направления… Изначально основная часть принадлежала мне. Потому что я вложился деньгами, продав квартиру деда, а у Володи тогда не было ничего, кроме желания, трудолюбия и определенных идей. Да, существует правило: хочешь сохранить друзей, никогда не веди с ними совместный бизнес. Но мы стали исключением. Мы даже квартиры потом купили в одном подъезде, а затем загородные дома построили на соседних участках. Да, мы периодически спорили, но никогда не конфликтовали и всегда могли договориться. И прежде всего потому, что грамотно распределили роли: я отвечал за финансы и производственные процессы, Володя – за маркетинг, реализацию и все, что связано с взаимодействием с людьми. Выгодные контракты, которые мы имели, – на девяносто процентов заслуга Иноземцева.

– Грамотное разделение труда… – оценила следователь.

– Хотя каждый из нас хорошо знал работу друг друга. Именно поэтому, когда меня отправили за решетку, наша компания не рухнула. Хотя я подозреваю, ради этого все и замышлялось. Пусть теперь кое-кто кусает себе локти. – Прозвучало это весьма многозначительно, с мстительной ноткой. – Так вот, двадцать восемь лет назад, – быстро переключился Дымарцев, – с Володей случилась большая беда. Он попал в автокатастрофу. Он не был за рулем – ехал в такси, причем на заднем сиденье. В машину врезался грузовик, причем так, что водитель отделался шишкой на лбу, а Володю доставала команда МЧС. Его еле спасли, лечили больше полугода. А у него была жена и двое маленьких сыновей. Моя дочь тоже была маленькой. И вот тогда мы и договорились: если что-то случится с кем-то из нас, другой берет на себя все заботы о семье. И эти заботы переходят по наследству нашим детям. Как видите, Володя полностью выполнил свои обязательства.

– А Виктор, вы считаете, мог бы помешать заботам Иноземцева? – вернулась к Марычеву Вера.

– Мог. Именно как отец Алеши. Не утверждаю, что он зажал бы семью в кулаке, хотя Виктор был достаточно хватким человеком, но он мог стать очень серьезной проблемой. Вот поэтому я решил закрыть эту проблему раз и навсегда. Виктор должен был официально отказаться от родительских прав. Володя меня поддержал, но он был настроен гораздо радикальнее. Он предлагал Виктора просто заставить. Но я Володю понимаю… все было на его глазах. А я считал, что во избежание дальнейших осложнений отказаться Виктор должен добровольно, без всякого принуждения, причем на условиях, о которых он потом рта не посмеет раскрыть.

Да уж, весьма дальновидно, отметила Вера, с грустью признав, что просчитывать на двадцать пять шагов вперед в отношении безнадежно больного внука – это удивительная смесь надежды и отчаяния.

– Вы, наверное, удивляетесь, что я думал о ребенке, у которого было мало перспектив? – словно подслушал чужие мысли Марк Захарович. – Так вот именно в июне эти перспективы появились! Попробовали новое, из последних разработок, лекарство, и у Алеши резко наступило улучшение. Конечно, полностью выздороветь он не мог, мы понимали. Но у него появились серьезные шансы. К сожалению, потом все резко пошло на спад… Но тогда, когда была надежда, я решил, что нужно полностью закрыть проблему с Виктором. Я ему позвонил и предложил сделку: взамен на хороший автомобиль он подписывает отказ от родительских прав, дает мне расписку, на каких условиях автомобиль получает. Честно говоря, – на лице Дымарцева вновь отразилось презрение, – я полагал, что мне придется его всячески уламывать, я даже приготовил аргументы с угрозами, но он уломался без сверхусилий. Больше интересовался маркой автомобиля и своими гарантиями, успокоился, когда я сказал про дарственную, которую мы подпишем одновременно с его отказом от отцовства. Да, он интересовался маркой! Заикнулся про «гелендваген», но я тоже умею торговаться, хотя не стал бы упираться, если бы он настаивал, но он согласился на RAV4, видимо, решил не рисковать. Сын ему в тот момент был не нужен, а машина нужна.

Обычно при таких беседах (а уж при допросах тем более) Вера тщательно следила за выражением своего лица. А тут, похоже, не уследила или Марк Захарович оказался слишком проницательным, потому как он вдруг спросил:

– А вы ведь испытываете отвращение к этому мерзавцу?

– Он для меня просто жертва преступления, – произнесла Вера сдержанно, явно ощущая неискренность своих слов и прекрасно понимая, что и Дымарцев это уловил.

– И вы будете рады, если поймаете его убийцу?

– Это моя работа. А радости я нахожу в других ситуациях. – Следователь постаралась, чтобы прозвучало это максимально уверенно, но Марк Захарович посмотрел с откровенным скепсисом.

– Ну ладно, продолжим, – сказал он. – Я заказал машину в Москве, сообщил Виктору, когда можно будет забирать. Но потом мне перезвонили, извинились за небольшую задержку. Я, соответственно, позвонил Виктору. Ну а в субботу он приехал ко мне в офис, где ждал нотариус и Саша, мой водитель. Нотариус частично, а Саша полностью был в курсе дела. Саша – доверенный человек, – счел нужным уточнить Дымарцев, – он со мной двенадцать лет, не уволился, даже когда меня посадили, продолжал возить мою семью. И у Саши хорошие знакомства в автоинспекции, он договорился, чтобы машину без проволочек зарегистрировали. Я хотел все сделать максимально быстро. В том числе и потому, что в воскресенье прилетал из отпуска Иноземцев. Я не хотел вступать с ним в споры, хотел, чтобы все произошло без него и вообще как можно тише.

– А зачем такие сложности… я имею в виду машину? Не проще было просто дать денег?

– Проще, – подтвердил Марк Захарович. – Гораздо проще. Но… гораздо менее надежно. – На мгновение он согнулся, только затылок на экране мелькнул, и разогнулся, держа в руках две тысячные купюры. – Вот видите: деньги. Говорят, они не пахнут, но это не так. Деньги пахнут. Особенно если их толстая пачка. И это не фигура речи – это факт. Кстати, довольно противный запах. И это опять-таки не фигура речи. Но, в отличие от запаха, деньги не имеют четкого лица. Вот две бумажки по тысяче. Если вы в магазине расплатитесь банковской картой, оставите вполне конкретные следы. А если наличными… Вам трудно будет доказать, что вы дали эту купюру, – он ткнул пальцем в левую бумажку, – а не вот эту, – палец переместился вправо. – Понимаете, куда я клоню? – спросил Дымарцев, но ответа ждать не стал. – Если бы я вручил Виктору деньги, естественно наличные, даже в присутствии свидетелей, даже под камеру, и получил расписку, он все равно мог потом заявить, что сына не продавал, денег не брал, стал жертвой инсценировки, а расписку его заставили написать под угрозой. Машина же совсем другое дело. Я официально оформил дарственную, с этой дарственной Виктор официально оформил машину на себя. Не отвертишься.

– Весьма предусмотрительно, – оценила Вера.

– Конечно, – не стал скромничать Дымарцев. – Виктор получил дарственную в обмен на подписанное заявление об отказе от родительских прав и расписку, где указал, как и на каких условиях он отказывается от отцовства. Это чтобы он потом не решил выкинуть какой-нибудь финт. Да, ему очень не хотелось ее писать, но я настоял. Без какого-либо особого давления, просто объяснил, что тогда он отправится в свой Кураевск без машины, а я его все равно лишу родительских прав, оснований достаточно.

– Ну хорошо, вы могли втайне подарить машину. В том числе втайне от Иноземцева, который, насколько я поняла, был бы против такого щедрого подарка. Но отказаться от родительских прав – это же не просто закорючку на заявлении поставить. Дальше есть определенная процедура, в том числе судебная. Вы бы никак не смогли скрыть это от своей дочери, тещи и того же Иноземцева.

– Да, не смог бы, – кивнул Дымарцев. – Но тут важно, как дело представить. Володе я бы сказал, что дал Виктору некоторую сумму денег. Володя не стал бы докапываться – сколько именно, он вообще не из тех, кто лезет под кожу в сугубо личных делах. А Дине и Анне Федоровне просто бы сообщил, что Виктор подписал отказ, без всяких пояснений. Думаю, они не стали бы задавать лишних вопросов.

– Думаете? То есть наверняка не знаете? – уточнила Вера.

– Я не успел никого поставить в известность. Вскоре Алеше стало резко хуже, не до того было. А потом… Необходимость сама по себе отпала.

Возникла пауза, которую Вера не стала нарушать, – ее нарушил сам Дымарцев.

– Вы ведь не нашли следов наших с Виктором созвонов в его телефоне, – сказал он.

– В телефоне не нашли. Выяснили по распечаткам. Так же, как и то, что симка в телефоне, с которого звонили вы, зарегистрирована не на вас, а на вашу компанию.

– Все правильно, – подтвердил Марк Захарович. – У меня три телефона. Мой личный знает узкий круг людей. Кстати, по этому номеру звоните вы. Вероятно, потому, что он единственный зарегистрирован на мое имя. Но есть еще два, они зарегистрированы на фирму. Один – рабочий, его знают многие. И еще один я держу, если так можно выразиться, для разовых общений… ну, всякие ведь возникают ситуации… а еще для звонков тем, чьи встречные звонки мне не нужны. Ну то есть мне не надо, чтобы они сами названивали. Этот телефон я обычно держу выключенным.

– Как сейчас, – заметила Вера.

– Совершенно верно. С этого телефона я и разговаривал с Виктором. И потребовал, чтобы он все стер. И даже потребовал, чтобы он это сделал в моем присутствии. Я не хотел оставлять следы нашего общения. Разумеется, я не думал ни о какой полиции. Я прекрасно знаю, что, если вам понадобится, вы возьмете распечатки.

– Вероятно, вы Марычева хорошо припугнули, потому что он без всякого вашего пригляда стер звонки к вам и на следующий день. А звонил он вам в течение трех часов восемнадцать раз. Но вы не откликались. Последний звонок длился шесть минут, похоже, что-то наговаривал на автоответчик. И только в одиннадцатом часу вечера вы перезвонили сами. Не разъясните ситуацию? – поинтересовалась Вера.

– Но вы ведь наверняка выяснили, что Виктор новой машиной попользовался только до своего Кураевска, а следом ее разбили в хлам, сбросив в какой-то овраг, – не спросил, а уверенно констатировал Дымарцев.

– Выяснили.

– Так вот он мне названивал по этому поводу. А потом наговорил на автоответчик. Вернее, наорал. Дескать, он выполнил все требования, подписал отказное заявление в обмен на машину и т. д. и т. п., а я кого-то нанял, чтобы ему машину разбили. То есть он решил, что это все я устроил! Я просто изумился. И, не буду скрывать, позлорадствовал. Но эта проблема была уже не моя. Сначала я хотел просто проигнорировать, а потом подумал, что этот идиот может что-нибудь выкинуть, и перезвонил. Сказал, что не имею к этому никакого отношения и не стал бы заниматься такими фокусами, поэтому пусть он оставит меня в покое и ищет, кто и за что ему захотел так отомстить. А ему явно отомстили, потому что я понимаю, когда машину угоняют, а когда ее просто разбивают до полной негодности, то это делается от большой злости. И – да, велел стереть все звонки, иначе я ему голову оторву. – Дымарцев осекся. – Про голову – это, разумеется, в фигуральном смысле. Надеюсь, вы понимаете.

– Понимаю, – кивнула Вера. – Но понял ли вас Марычев?

– Уверен, понял. Он достаточно хорошо меня знает, а потому знает, что я человек конкретный: о чем договорились, то и будет. И если я сказал, что не имею отношения к уничтожению машины, значит, не имею. По крайней мере, больше он мне не досаждал.

– А почему вы так долго не реагировали на его звонки?

– Да потому, что после обеда я уехал из дома, а телефон этот с собой не взял. Я далеко не всегда беру его с собой. Правда, и отключить забыл. Он лежал у меня дома в кабинете, а когда я вернулся часов в десять вечера, обнаружил кучу неотвеченных вызовов от Виктора.

– А ваш кабинет запирается?

– Зачем? – удивился Марк Захарович. – Во-первых, я ничего ценного там не храню, разве что в сейфе. Во-вторых, у нас принято соблюдать чужое личное пространство. Ни моя дочь, ни моя теща не заходят в мое отсутствие в мои кабинет и спальню. Я тоже не захожу без них в их комнаты. Разве что домработница делает по понедельникам и четвергам уборку, но она у нас и, кстати, у Иноземцева, который, как я вам говорил, живет по соседству, пятнадцать лет, с того момента как мы переехали за город.

– В общем, ни Дина, ни Анна Федоровна ничего не знают о вашей сделке с Марычевым?

– К счастью, ничего. Они его гораздо раньше вычеркнули из своей жизни.

– И ваш друг Иноземцев тоже остался в неведении?

– Совершенно верно. Но я вам опять-таки говорил: Володя умеет соблюдать деликатность. И… – лицо Дымарцева явственно напряглось, – я надеюсь, вы тоже проявите деликатность и сохраните в секрете наш разговор. Я не хочу наносить еще один тяжелый удар дочери. В конце концов, она ведь когда-то любила Виктора.

– Если это никак не связано с убийством Марычева, я, конечно, буду молчать, – пообещала следователь. – Но у меня к вам еще вопрос: за последние полгода вы встречались с Марычевым дважды, а вы видели у него на пальце такое кольцо?

Она придвинула фото на телефоне поближе к планшету. Дымарцев внимательно уставился в экран, произнес уверенно:

– Нет. Раньше у Виктора вообще не было колец, только обручальное и то очень тонкое.

– А вот такую цепочку видели? – Вера высветила фото с юбилея, увеличив изображение.

– Такую цепочку?.. – Марк Захарович задумался и на сей раз произнес с некоторым сомнением: – Если я не ошибаюсь, ее подарила на свадьбу моя теща. Да, пожалуй, так… Правда, Виктор ее постоянно не носил, только по особым случаям… Он вообще не был падок на ювелирку. Вот Дина любила, да. И ей на свадьбу Анна Федоровна подарила красивый браслет с синими сапфирами, я это хорошо помню. Дина его часто надевала. В том числе и тогда, когда последний раз фотографировалась с Алешей. Вот посмотрите. – Он на мгновение пропал из видимости и появился с фотографией в изящной рамке.

На фото была запечатлена Дина в синем платье, откинувшаяся на спинку высокого кресла и держащая на коленях полулежащего мальчика в голубом комбинезоне. У мальчика было милое, но отрешенное лицо, а запястье правой руки матери, которой она прижимала к себе сына, обхватывал красивый браслет с синими камнями.

– Снимок сделан в конце июня. Когда у Алеши было явное улучшение, а у нас – надежда, – вздохнул Марк Захарович. – Нам всем очень нравится эта фотография.

– Очень хорошая, – согласилась Вера и включила на планшете камеру.

Марк Захарович не обратил на это внимания. Он показывал любимых дочку и внука, словно позабыв, что следователя интересовало совсем другое.

… – Ну как тебе все это, Рома? – спросила Вера, распрощавшись с Дымарцевым.

Дорогин, который сидел у противоположной стены, вне зоны видимости собеседника Веры, а потому все мог оценивать исключительно на слух, усмехнулся:

– Умный мужик… предусмотрительный… Но явно не имеет отношения к убийству. Когда он говорил о Марычеве, мне казалось, что ему собачья шерсть в рот попала и он начнет отплевываться.

– Ну да, – согласилась Вера. – Не стал бы он о Марычева мараться. Да и нужды ему нет никакой. Но кое-какие зацепки он дал…