Но в том – часть нашей радости, что мзда

Нам по заслугам нашим воздается,

Не меньше и не больше никогда.

И в этом так отрадно познается

Живая Правда, что вовеки взор

К какому-либо злу не обернется.

В России XIX века фамилии Волконских, Трубецких, Муравьевых, Фонвизиных, Давыдовых были известны и уважаемы. В истории страны все они сыграли заметную роль.

Не менее знаменит был и род Нарышкиных. Вспомним, что матерью Петра Алексеевича, в будущем Петра I, была Наталья Кирилловна Нарышкина¹. Однако здесь речь пойдет о Михаиле Михайловиче Нарышкине, который продолжил свой славный род, начиная с 1798 года. Его отцом был Михаил Петрович, подполковник, крупный землевладелец. Мать, Варвара Алексеевна, происходила из рода Волконских. Семья имела 8275 душ крепостных в нескольких имениях. В Москве на Пречистенском (ныне Гоголевском) бульваре они владели большим домом. В семье кроме Михаила были еще два брата – Кирилл и Александр и шесть сестер. Об одной из сестер будет сказано несколько позже. Родители Михаила Нарышкина ушли из жизни рано и один за другим: отец – в 1825 году, мать – двумя годами позже.

Мальчик воспитывался и учился дома, учителями были немцы – Гесслер и Кастнер. Службу Михаил Михайлович начал в Псковском пехотном полку в 1815 году – ему исполнилось 17 лет. Служил хорошо: прошел путь от портупей-прапорщика до полковника (1823 г.), т. е. жизнь складывалась удачно и привычно для молодого человека дворянского сословия, однако где-то внутри таилась неудовлетворенность, на какие-то появляющиеся вопросы он не находил ответов. В 1818–1819 годах юноша решил послушать в Петербурге курсы лекций профессоров Сергея Соловьева, Александра Куницына, Готфрида Германа². Спокойный, уравновешенный, исполнительный, уверенный в себе юноша понимал, что надо получать более широкое образование.

Портрет Михаила Михайловича Нарышкина (1798–1863).

Неизвестный художник. 1823–1824 гг.

Такая жизнь в поисках себя и своего места в этой жизни продолжалась до тех пор, пока М.М. Нарышкин не вступил в «Союз благоденствия». Его друзья, блестящие офицеры, вели разговоры о дальнейшей судьбе России, о бессилии или нежелании государя Александра I выполнить данные им после окончания Отечественной войны обещания – добиться прогрессивных изменений в стране, перейти от самодержавной к республиканской форме правления.

В каждой главе, в каждом повествовании о жизни декабриста мы мысленно останавливаемся на некоторых вопросах и пытаемся найти на них ответы: почему эти благополучные, мыслящие, энергичные молодые люди стали членами тайного общества? Чего им в жизни не хватало – они были образованными, принадлежали к дворянскому сословию, были в основном обеспеченными людьми, имели влиятельных, знатных родственников, были приняты при дворе – чего им недоставало?

Ответы на поставленные вопросы совпадают почти дословно. Эти молодые люди были людьми чести и долга. В одной из современных песен есть слова: «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Будущие декабристы в свое время так и поступали. Михаил Нарышкин слышал резкие суждения своих товарищей о положении в стране, в высказываниях улавливал справедливость и правду, близкую ему. Он чувствовал: надвигаются серьезные события и оставаться от них в стороне не хотел.

Как стало известно позднее, Александр I по поступавшим доносам знал о создании тайных обществ, имел списки их членов, но ничего не предпринимал.

В 20-е годы Михаил Михайлович вел переговоры между Северным обществом и Южным, участвовал в подготовке восстания в Москве. Однако выступление, которое планировалось, должно было состояться, по его мнению, гораздо позже, не в декабре 1825 года. По мнению многих членов тайного общества, сначала необходимо было проделать большую работу по подготовке народа к предполагаемым изменениям, в том числе отмене крепостного права. Для этого надо было организовать просвещение народа, разъяснять суть планируемых преобразований. Этим и занимался М.М. Нарышкин со своими московскими единомышленниками.

Кроме того, члены общества старались расширить свой состав, т. е. привлечь к делу людей уважаемых, опытных, верных. Так, М.М. Нарышкин, вовлекая в общество своего двоюродного брата В.Л. Мусина-Пушкина, капитана лейб-гвардии Измайловского полка, разъяснял ему незыблемые правила: не открывать никому, что член общества; должен жертвовать в пользу общества двадцатую часть своего годового дохода; должен думать о состоянии своих крестьян, способствовать их образованию для достижения будущей свободы и проч.

Как видно, Михаил Михайлович относился к той группе членов общества, которые не торопили события, не поддерживали скорых и решительных мер, тем более устранения царской фамилии.

В 20-е годы, проходя службу в лейб-гвардии Московском полку, Михаил Михайлович стал капитаном, а через год, в 1823 году, – полковником. Был переведен в Бородинский пехотный полк, затем в Тарутинский³. В 1823 году М.М. Нарышкину было всего 25 лет, а достиг он уже многого. Молодой, полный сил и планов, он пока не думал о создании своей семьи, занимался делами тайного общества. Однако иногда не человек руководит своей судьбой, а случай помогает определить судьбу.

Семьи многих декабристов образовались в 1820–1825 годах. Вспомним, что С.Г. Волконский женился на М.Н. Раевской в январе 1825 года; А.Е. Розен женился на А.В. Малиновской в апреле того же года; В.Л. Давыдов заключил брак с А.И. Потаповой в мае. Михаил Михайлович немного опередил своих товарищей: он женился на Елизавете Петровне Коновницыной 12 сентября 1824 года.

Свадьбы в середине 20-х годов не были случайными. Молодые офицеры или участвовали в Отечественной войне 1812 года, или по возрасту не успели оказаться на полях сражений, но сопереживали. Война была этапом жизни любого человека того времени. Участие некоторых офицеров в тайных обществах – это тоже был период их жизни. Однако в середине 20-х годов по возрасту они подошли еще к одному этапу, когда надо было создавать семью, думать о продолжении своего рода, жить своим домом.

Семьи Нарышкиных и Коновницыных были дружны. Михаил еще юношей видел девочку Елизавету, которая была младше его на четыре года. Отцом ее был Петр Петрович, герой Отечественной войны 1812 года. Мать, Анна Ивановна, была урожденной Римской-Корсаковой. В юности Елизавета не произвела на Михаила никакого впечатления. Но в 1823 году Михаил Михайлович заметил девушку на балу. Она была фрейлиной императрицы Марии Федоровны. Хрупкая, скромная, она сразу понравилась Михаилу. Семейное счастье показалось ему обеспеченным на долгие годы.

Молодые поженились в 1824 году. Они были счастливы, жили надеждами, но уже первые надежды иметь ребенка не оправдались: дочь умерла при рождении. В августе 1825 года скончался Михаил Петрович, отец Михаила Нарышкина. А 30 декабря был арестован Михаил Михайлович. Во время восстания 14 декабря М.М. Нарышкина на Сенатской площади не было. Он находился в Москве и, получая сведения из Петербурга, готовил со своими единомышленниками планы поддержки восставших. Члены московской группы ежедневно собирались у Нарышкина и обсуждали доходившие до столицы слухи – четких сведений о том, что и как произошло в Петербурге, не было. Однако понятно было то, что поддерживать в Петербурге уже некого: слухи об арестах долетели быстро. Восстание подавили, надо было и в Москве ждать арестов.

М.М. Нарышкин был арестован и сразу переправлен в Петербург на главную гауптвахту, затем помещен в Петропавловскую крепость в каземат № 16 между бастионами Екатерины I и Трубецкого. В один момент благополучная, счастливая жизнь семьи Нарышкиных закончилась.

Портрет графини Елизаветы Петровны Коновницыной (1802–1867), в замужестве Нарышкиной.

Художник К.К. Гампельн. 1823–1824 гг.

Из следственного дела М.М. Нарышкина известно, что на первых допросах арестованный отрицал свою принадлежность к тайному обществу. «В 1819 году некто господин Токарев сказывал мне, что желательно б было составить общество тайное, но, не желая никогда в оное входить, я прекратил разговор и более уже о сем не слыхал. С тех пор никто мне никакого предложения не делал, и я о существовании общества совершенно не знал» (21 января 1826 г)⁴.

Однако затем Комитет потребовал от арестованного «чистосердечного и сколь можно ясного и подробного показания». В апреле полковник Нарышкин дал признательные показания: «Удовлетворяя долгу совести и живейшего раскаяния, признаю себя виновным в том, что находился в тайном обществе Союза благоденствия, был принят в 1818 году в Санкт-Петербурге…» Как и многие допрашиваемые, он пытался объяснить причины вступления в тайное общество самыми благородными намерениями: «Цель общества состояла в том, чтобы Россия со временем могла получить положительные законы, средство – длительное распространение просвещения, освобождение крестьян, преумножение членов, влияние на общее мнение – привлечение коего могло бы обратить внимание благодетельного правительства и через то доставить отечеству желаемые постановления»⁵.

Только через четыре месяца после первого допроса М.М. Нарышкин ответил на вопросы комиссии, правдиво и последовательно объяснил свою связь с тайным обществом. Именно здесь у читателей могут возникнуть вопросы: почему Нарышкин, ничего не скрывая, рассказал о задачах, планах общества? Почему назвал фамилии единомышленников? Может быть, это было проявлением слабости его характера, может, он предал товарищей по борьбе?

Однако вспомним, что так же искренне, подробно и убедительно на допросах отвечали С.Г. Волконский, С.П. Трубецкой, М.А. Фонвизин, В.Л. Давыдов и другие. Чтобы правильно понять поведение декабристов в течение следствия, надо отступить на несколько шагов назад, к послевоенному периоду времени. Не только представители образованного, мыслящего слоя общества, прошедшие войну, поняли необходимость перемен. Александр I после победы в Отечественной войне тоже замышлял некоторые преобразования, а они были нужны и в армии, и в государственном устройстве. Какие-то попытки были предприняты, но успехов они не принесли.

Александр I получал донесения о недовольствах в армии, об образовании тайных обществ, но это его не очень беспокоило. Он считал, что в молодые годы многие заражены вольнодумием, но с возрастом это проходит. Кроме того, император чувствовал себя уверенно, так как победа в Отечественной войне и его авторитет в мире и в стране являлись для него как бы охранной грамотой, защитой от всяких недовольств и возмущений. Поэтому, просмотрев списки недовольных, представленные ему доносчиками, он положил эти листки бумаги в стол и никак на эту информацию не отреагировал.

Однако за несколько лет после 1816 года члены «Союза спасения», а затем «Союза благоденствия» выработали ряд важных документов: устав, программу действия (П.И. Пестель написал наказ будущему революционному правительству «Русская правда»), был создан проект Конституции. Были написаны статьи по вопросам отмены крепостного права, причем появились разные варианты того, как применить его на практике, чтобы и помещики, владеющие крепостными, и подневольные крестьяне поняли необходимость реформы. Тогда же, в 1820 году, М. Орлов, не дождавшись от правительства каких-либо постановлений по армии, сам издал приказ, запрещавший телесные наказания для солдат, и «правила поведения офицеров».

Кроме организационных мероприятий, производимых в тайных обществах, члены этих обществ были в курсе того, что в Европе вспыхивают революции. Значит, считали они, революционный процесс в разных странах – это мировое прогрессивное движение, а не потребность изменений в одной стране. Именно поэтому на допросах в Следственном комитете обвиняемые приходили к решению не запираться, а, наоборот, использовать допросы для прояснения своей позиции, объяснения своей правоты и правомерности того дела, которому они служили.

Однако после множества допросов арестованные поняли и другое: в их объяснения никто не вслушивается, их намерены были осудить, а не понять. И все же, рассказывая о своей роли в делах тайных обществ, они надеялись хотя бы обратить внимание государя и судей на разработанные программы, написанные статьи. Они очень хотели быть понятыми.

На вопрос о возможности решительных действий, покушении на царя, устранения царской фамилии М.М. Нарышкин решительно ответил: «…в первый раз слышу и никогда ни от кого о сем гнусном намерении не знал»⁶. Здесь он был совершенно искренен. Нарышкин ненавидел жестокость, отрицал насилие, и это отмечено в «Алфавите» Боровкова: «Участвовал при заведении Управы в Москве. Слышал о замысле Якубовича посягнуть на жизнь покойного императора и убеждал Пущина, ехавшего в Петербург, стараться всеми мерами отвратить сие злодеяние. О возмущении 14 декабря узнал в тот самый день, когда уже в Москве носились о нем слухи»⁷.

Понятно, что М.М. Нарышкин не только не покушался на жизнь царя, но, будучи человеком миролюбивым, мягким по характеру, никакого насилия не желал. Однако осужден Нарышкин был по четвертому разряду, т. е. на 12 лет каторжных работ с дальнейшим поселением в Сибири. Затем срок сократили до 8 лет. В Сибирь Михаил Михайлович был отправлен 2 февраля 1827 года и 20 марта прибыл в Читу. Осужденные по 4-му разряду начали отбывать свой каторжный срок в Читинском остроге.

Декабрист А.П. Беляев хорошо запомнил, как осужденных, доставленных в Читинский острог, поместили в каземат. «В углу между печью и окном могли поместиться трое, и эти трое были Николай Иванович Лорер, Нарышкин и Михаил Александрович Фонвизин… Выходить за двери могли не иначе как с конвоем; выходить не куда-нибудь из тюрьмы, а в самой тюрьме»⁸. Таковы были первые впечатления Михаила Нарышкина об остроге.

Но мы надолго и совершенно напрасно оставили без внимания жену осужденного, Елизавету Петровну. Фрейлина императрицы Марии Федоровны, затем жена человека, которого она верно и преданно любила, молодая женщина вдруг оказалась женой осужденного на каторжные работы «государственного преступника» и сестрой двух братьев, Петра и Ивана, тоже проходивших по делу декабристов, но наказанных не столь жестоко.

Что пережила эта милая и на первый взгляд слабая женщина в первые дни ареста мужа, можно представить себе: и отчаяние от всего происшедшего, и невозможность что-либо исправить, и бессилие противостоять несчастью. Однако Елизавета Петровна быстро взяла себя в руки и начала действовать. Как написал в своих воспоминаниях декабрист Н.И. Лорер, «узнав об участи ее мужа… тотчас же как милости просила письмом у императрицы, своей благодетельницы, позволения следовать за своим мужем, получила его и снесла крест свой до конца»⁹. Встреча мужа и жены в Чите была очень трогательной. Ее описал А.П. Беляев: «В первое лето однажды мы ходили по своему двору, как вдруг увидели подъехавшую карету. Нарышкин, гулявший с нами, узнал карету своей жены, бросился к ней, позабыв, что перед ним частокол, а она, когда вышла из кареты и увидела его за частоколом в оковах, упала в обморок. Тут началась страшная суматоха между всеми нами – кто бежал за водой, которую все же нельзя было подать ни сквозь частокол, ни через частокол очень высокий; некоторые же из товарищей догадались послать за дежурным плац-адъютантом, который принес ключ от ворот и выпустил Нарышкина к жене его, которую сейчас же увела к себе Александра Григорьевна Муравьева, увидевшая карету и в это время вышедшая из своей квартиры»¹⁰.

Попробуем представить себе, какой была эта женщина, в 25 лет последовавшая за мужем в Сибирь и увидевшая «его за частоколом в оковах». События последних месяцев, как град камней, обрушились на Елизавету Петровну. До этого она испытывала от жизни только радость: родители ее обожали и не отказывали дочери ни в чем; братья, их было пятеро, любили свою сестру и были готовы защищать в случаях опасности. Но как защитить от неотвратимой судьбы?

Вот какой увидел ее декабрист Андрей Розен: «От роду было ей 23 года; единственная дочь героя-отца и примерной матери, урожденной Корсаковой, она в родном доме значила все, и все исполняли ее желания и прихоти. В первый раз увидел я ее на улице, близ нашей работы при Чертовой могиле, в черном платье, с тальей тонкой в обхват; лицо ее было слегка смуглое с выразительными умными глазами, головка повелительно приподнятая, походка легкая, грациозная»¹¹. Она не блистала красотой, но держалась независимо, гордо. Была замкнутой, необщительной, не сразу сходилась с незнакомыми людьми.

Мария Волконская и Екатерина Трубецкая, прошедшие труднейший период жизни на Благодатском руднике, взявшие на себя обязанность помогать выживать и своим мужьям, и отбывающим каторгу декабристам, здесь, в Чите, уже знали, как выживают в Сибири. Надо было постоянно трудиться, считали они, только деятельность, энергия, стремление вносить в тюремный быт хотя бы элементы нормальной жизни – только это помогало выживать и жить дальше. Но для Елизаветы Петровны все в Чите было чужим, непривычным, да она поначалу и не старалась стать здесь своей.

П.Е. Анненкова такой вспоминала Е.П. Нарышкину: «Нарышкина… была не так привлекательна, как Муравьева. Нарышкина казалась очень надменной и с первого раза производила неприятное впечатление, даже отталкивала от себя, но зато, когда вы сближались с этой женщиной, невозможно было оторваться от нее – она приковывала всех к себе своею беспредельной добротою и необыкновенным благородством характера»¹².

О Читинском остроге мы уже составили какое-то впечатление по письмам М.Н. Волконской, Е.И. Трубецкой, А.Г. Муравьевой, П.Е. Анненковой. Елизавета Петровна свои первые впечатления после прибытия в Читу передала в письме к матери:

«Дорогая, горячо любимая мама. Я прибыла сюда 4-го, но лишь позавчера мне удалось добиться свидания. Не стану его описывать, так как Ваше сердце поймет все то, что почувствовали наши сердца. Каждый день Мишель проходит мимо меня, я же не смею к нему приблизиться. Ничего не скажу Вам о том, как он переносит свой жребий, потому что Вы хорошо знаете его душу и никогда не измените своих чувств к нему».

12 авг. 1827 г., Чита¹³.

В письме к матушке присутствуют две даты: 4 авг. и 12 авг., значит, Елизавета Петровна находилась в Чите уже восемь дней, уже было свидание, которое дочь не описывает, – оно было в присутствии охранника, о чем же здесь писать! Но главное для молодой женщины – она видела мужа каждый день, когда заключенных вели на работу. Она вглядывалась в его лицо, стараясь увидеть в нем главное, и увидела главное: он спокоен, сосредоточен, уверен в себе. Елизавета Петровна за годы совместной жизни узнала в муже «его душу», она чувствовала его, понимала и успокаивалась: он выдержит и каторгу, и ссылку. После этого она, как и другие жены декабристов, начала писать письма от осужденных к их родным, и в «повествовании» о В.П. Ивашеве мы увидим родителей осужденного, читавших письмо от сына, написанное рукой Е.П. Нарышкиной.

Кроме этой работы, у жен декабристов появилась еще одна сфера деятельности. В «Записках» и «Воспоминаниях» многие декабристы написали о работе артели. В Читинском остроге и в Петровском Заводе стало понятно, что государство об осужденных заботиться не намерено. По закону о ссыльнокаторжных каждый осужденный получал 6 или 8 копеек в день (бывшие заключенные запомнили суммы от 4 до 8 копеек), и это, конечно, привело бы к гибели людей. Однако не сразу, но через некоторое время было разрешено получать деньги от родственников; некоторым заключенным пересылали крупные суммы, другие не получали ничего. Важным совместным решением осужденных было создать казематскую артель, чтобы подкармливать заключенных, и кормить стали сытно: на обед – тарелку густого супа с куском мяса. Утром и вечером чай с ломтем хлеба. От голода никто из декабристов не умер, а их в то время было около 100 человек. Но вскоре встал другой вопрос: что делать? Начала изнашиваться одежда, разваливалась обувь, пришли в негодность головные уборы. В Чите и в особенности в Петровском Заводе заключенные добились постройки мастерских и стали учиться шить для себя одежду и мастерить обувь. Декабристы, в основном офицеры, дворяне, люди обеспеченные, привыкшие с детства к комфорту, старались постичь портняжное искусство, овладеть сапожным ремеслом. Они изготавливали мебель для своих казематов, и в этом прославились П.С. Бобрищев-Пушкин, П.П. Беляев, Е.П. Оболенский, А.Е. Розен, К.П. Торсон и другие.

Как вспоминал декабрист А.П. Беляев, «П.С. Пушкин сделал для Елизаветы Петровны Нарышкиной большое кресло, так как она сильно страдала разными нервными болезнями… Креслу Пушкина суждено было вместе с Нарышкиными переехать на Кавказ, а потом в Россию.

Когда отец Пушкина увидел это кресло работы своего сына, он заплакал и просил его у Елизаветы Петровны, а так как и ей не хотелось расставаться с креслом, то она решила, что по смерти ее оно перейдет к нему»¹⁴.

В этом воспоминании декабрист А.П. Беляев упомянул о болезнях Елизаветы Петровны. Действительно, условия жизни, сибирский суровый климат, переезд из острога в острог, постоянные волнения за здоровье мужа – все это разрушало организм молодой женщины, но она не сдавалась.

В 1830 году Нарышкины неожиданно для себя взяли на воспитание семимесячную девочку Ульяну. От незаконнорожденного ребенка отказалась мать, и Елизавета Петровна решила взять малышку в свою семью. Ребенка выхаживали, растили, обучали. Оказалось, у девочки был хороший голос, ее стали учить пению. Вместе с Нарышкиными Ульяна переезжала с каторги на поселение, испытывала и трудности, и радости семьи. Девочку любили, Михаил Михайлович позднее в письмах с Кавказа, из армии, каждый раз передавал приветы Ульяне, своей любимой воспитаннице. В 1850 году Ульяна вышла замуж за капитана Петра Давыдова, у них родилось четверо детей. И хотя в замужестве Ульяна не была очень счастлива, Нарышкины помогали молодой семье.

Из Читы, как мы знаем, заключенных перевели в Петровский Завод. В этой тюрьме Нарышкины прожили около трех лет. Заключенные обживали здесь новую тюрьму, построенную специально для них. Жены получили разрешение находиться в казематах с мужьями. В Петровском уже все знали друг друга и, кроме совместной работы, старались как-то разнообразить свою жизнь. Мы помним, какие вечера устраивала Мария Николаевна Волконская, которой удалось привезти в Сибирь фортепиано. Оказалось, что Елизавета Петровна тоже была музыкальна, имела красивый голос, и некоторые декабристы в своих «Записках» вспоминали эти прекрасные импровизированные концерты. У Николая Лорера осталось в памяти, как перед отправкой в Курган он побывал на званом вечере в Иркутске. Вместе с Нарышкиными он оказался в доме губернатора и услышал пение Елизаветы Петровны: «Скоро началась музыка, пение, и Е.П. Нарышкина восхитила своим голосом все собрание»¹⁵. Запомнился и другой вечер: «Не забуду никогда вечера сочельника, накануне рождества Христова. Все ссыльные и поляки были приглашены к Нарышкиным. Был ужин персон на 20. После ужина Нарышкина села к роялю, и восхитительные звуки национальных польских песен и гимнов полились по зале… Нарышкина перешла к веселым мотивам, заиграла мазурки, краковяки… и мы весело провели этот вечер и поздно разошлись по квартирам»¹⁶.

В воспоминаниях, написанных через десятилетия, замечаешь, что уже освобожденные и амнистированные декабристы тянулись к перу и бумаге: им хотелось не забыть «пережитое и перечувствованное». Несмотря на перенесенные трудности, им вспоминались и счастливые дни, когда они были молодыми и испытывали хотя бы минуты счастья.

На каторге однообразные и похожие один на другой дни тянулись медленно. В 1832 году заключенным по четвертому разряду предстояло находиться на каторжных работах еще один год, однако Николай I по случаю рождения сына – Михаила Николаевича – подписал указ Правительствующему сенату о сокращении срока каторги на разные сроки, в том числе Нарышкина, «освободив от оной, обратить на поселение в Сибирь»¹⁷.

Благодаря письму осужденного А.И. Вегелина нам стало известно, с каким чувством декабристы встретили это сообщение:

«…мы получили приказание собраться в большой зале, находящейся в самом здании нашей казармы, и там нам прочли указ его величества… первый момент, как вы можете хорошо себе представить, был преисполнен одним всеобщим ликованием, но понемногу мысль о разлуке с людьми, столь близкими нашему сердцу, в сильной степени его смутила»¹⁸.

Тем не менее на сборы дано было немного времени, и семья Нарышкиных, а вместе с ними и их друг Лорер, были отправлены в город Курган Тобольской губернии.

Как этот новый поворот в их жизни встретила Елизавета Петровна? Конечно, с радостью, но и с волнением. В последнее время здоровье ее ухудшилось, требовалось изменить климат, хотелось жить в более теплом районе России. Но чем поможет им Курган? Сумеют ли сразу найти жилище? Опять же, друг их Н.И. Лорер хорошо запомнил, как он и Нарышкины добирались до города, где должны были поселиться.

«На другой день мы явились к генерал-губернатору Вельяминову, который принял нас очень любезно, объявив нам, что мы поселены будем в городе Кургане, что место это – Италия Сибири, что там зреет виноград и цветут вишни…

Курган – хорошенький, небольшой уездный городок, с каменною церковью и 3 тыс. жителей на левом, несколько возвышенном берегу р. Тобола. Кругом плоская равнина, напоминающая мне мою родину Украину, но не Италию»¹⁹.

Переехав на новое место своего поселения и рассчитывая, что это надолго, Нарышкины купили большой дом, отчасти его перестроили и починили, потому что построен он был лет 50 назад. В доме всем было где разместиться: 7 комнат могли вместить и хозяев, и двоих слуг, и маленькую воспитанницу Ульяну, и посещающих их гостей. В начале 30-х годов в Курган были присланы и другие декабристы, некоторые из приехавших стали или друзьями, или хорошими приятелями: это Н.И. Лорер, который нашел на некоторое время приют в семье; А.Е. Розен, А.Ф. Бригген, И.Ф. Фохт. Постепенно «образовался свой кружок».

Елизавета Петровна знакомилась с жизнью города, наблюдала за нравами горожан, метко отмечала то, что, с ее точки зрения, было своеобразным, необычным, и описывала это в письмах к матери. В целом жизнь в провинциальном городе казалась ей тихой и унылой. Это уныние оживляли проводимые иногда ярмарки. Тогда «все обыватели Кургана, все кухарки, наконец, все здешние жители – всех слоев общества, имеют привычку одеваться во всякое тряпье, обматывать себе лицо платком в виде масок да бегать по всему городу, во все время праздника… то есть умеют веселиться»²⁰.

С иронией описывала Елизавета Петровна, в недавнем прошлом столичная светская женщина, светское «курганское общество»:

«Жители остаются всегда в своих домах, и это только в праздничные дни, когда видишь так называемое светское общество города, выходящее очень поздно вечером, на наши улицы, полные пыли, не думая пройтись в окрестные поля, что было бы гораздо более приятно… Все женщины горят желанием выставлять свои наряды и казаться светскими женщинами, – весьма мало оправданная претензия, которая подкрепляется с помощью разного рода жеманства, а также боязнью загореть на солнце»²¹.

Из письма видно, что Елизавета Петровна имела острый взгляд, легко подмечала фальшь в поведении «светских женщин» и умела оставаться самой собой.

Декабристы в Кургане проводили свободное время так, как им было интересно. По пятницам собирались в доме Нарышкиных и «устраивали творческие вечера, где обсуждались последние новости из Центральной России, известные декабристам из писем родных и близких»²². На вечерах обсуждались прочитанные книги, звучала музыка. Хозяйка дома пела; звучал чистый голосок воспитанницы Ульяны – Михаил Михайлович любил слушать пение девочки. Восьмого ноября на именинах Михаил Нарышкин собирал своих самых дорогих друзей, приобретенных на каторге и встреченных на поселении. В одном из писем Н.И. Лорер напомнил А.Ф. Бриггену:

«Помнишь, друг мой, восьмого ноября в Кургане, когда мы собирались к его хорошему обеду, где тихо в кругу своих мы празднуем этого милого человека именины. Ты надеваешь свой черный праздничный сюртук; наш длинный методист Розен валит на своих длинных дрожках. Как все тогда было хорошо, дружно, и все это, мой друг, судьба одной рукой разметала нас по всему белому свету».

Запомнилось Н.И. Лореру и еще одно событие, поистине знаменательное: посещение Кургана молодым государем Александром II.

«Тут, в храме божием, имели мы счастье в первый раз видеть нашего любезного наследника. Он стоял на ковре один, скромно и усердно молился. Ему едва минуло 18 лет, и он был прекрасен. Жуковский собрал нас в кучу и поставил поближе к наследнику. Вот надежда России, вот наша надежда»²³.

Конечно, празднования именин, когда собираются в доме гости, запоминаются лучше, чем какие-то рядовые события. Однако Андрей Евгеньевич Розен, для которого чтение литературы было необходимой составляющей жизни, а денег выписывать книги у семьи не было, вспоминал, что Нарышкины получали и «новейшие сочинения», и «занимательные книги, и газеты, журналы, которые можно было взять почитать. Это буквально спасало человека, который постоянно тянулся к информации и знаниям²⁴.

В Кургане для поселенцев жизнь постепенно налаживалась. Мужчины, люди деятельные, искали то или иное поле применения своим силам и фантазиям. Земли Нарышкина и Лихорева «заключали пастбища и луга, что было очень кстати, потому что Нарышкин для конного завода имел отличного жеребца орловского завода и хороших заводских кобылиц»²⁵.

Вероятно, М.М. Нарышкин и другие декабристы, проживавшие в Кургане, сумели бы заняться хозяйством, долго еще собирались бы в доме хлебосольного хозяина по пятницам, но судьба снова разбросала их по разным местам России. Н.И. Лорер подвел итог их четырехлетнему пребыванию в Кургане: «Семейство Нарышкиных было истинными благодетелями целого края. Оба они, и муж, и жена, помогали бедным, лечили и давали больным лекарства на свои деньги, и зачастую, несмотря ни на какую погоду, Нарышкин брал с собою священника и ездил по деревням подавать последнее христианское утешение умирающим. Двор их по воскресеньям был обыкновенно полон народа, которому раздавали пищу, одежду и деньги»²⁶.

В 1837 году Нарышкины выехали из Кургана. Конечно, предписание явиться в Кавказский корпус для прохождения службы рядовым было неожиданным. Но спорить не приходилось. То, что еще в 1823 году М.М. Нарышкин был уже полковником, вероятно, теперь никого не интересовало; то, что ему было к этому времени 39 лет, тоже никого не тревожило; то, что предыдущие 11 лет прошли на каторге и в ссылке, и вовсе не имело для правительства никакого значения.

Михаил Михайлович отправился в Навагинский пехотный полк, а Елизавета Петровна поехала в село Кярово повидаться с матерью, которую очень любила, но в последние годы общалась с ней только в письмах. Там произошла неожиданная встреча с другом, А.Е. Розеном, который тоже был отправлен на службу на Кавказ, но перед поездкой сломал ногу, был уволен с военной службы и теперь с женой и детьми ехал в Эстляндию. Елизавета Петровна, погостив у мамы, собиралась через несколько дней ехать к мужу на Кавказ – так дороги друзей пересеклись и снова разошлись в противоположные стороны.

Михаил Нарышкин и его верная и преданная жена в годы заключения не расставались. Казалось, они связаны были какой-то невидимой, но крепкой нитью. Поэтому Михаил Михайлович, доехав до места службы, поспешил написать жене о трудной дороге и своих первых впечатлениях:

«Наконец дотащились мы до Новочеркасска, и гораздо позднее, нежели полагали, по причине дурных дорог и недостатка в лошадях. Первою мыслью по прибытии сюда было написать тебе несколько строк, моя дорогая, возлюбленная Лиза, тебе и добрейшей Матушке, которую не отделяю от тебя ни в письмах, ни в сердце. Надеюсь, что вы все, друзья моего сердца, здоровы и хранимы Господом. Что вы под влиянием самых сладких впечатлений – в этом я не сомневаюсь – и от души разделяю семейную радость, в которой и я не менее вас участвую, несмотря на отдаление, на разлуку с вами… Я живу теперь вашим благополучием – оно дает мне силу жить на время без Лизы, без той, которая и составляет всю цену этой жизни»²⁷.

Каждое письмо, написанное Михаилом Михайловичем жене, все более и более раскрывает душу этого человека. «Моя дорогая, возлюбленная Лиза», – с нежностью обращается муж к жене после 13 лет совместной жизни. Он заботливо интересуется, как она перенесла «многотрудный путь», беспокоится за ее безопасность в дороге. Михаил Нарышкин постоянно интересуется здоровьем Матушки (Анны Ивановны Коновницыной), с любовью упоминает воспитанницу Уленьку, домочадцев – Анисьюшку и др. Вспомним, что М.М. Нарышкин ехал на Кавказ не отдыхать, а в Навагинский пехотный полк, где будет участвовать в сражениях, но об этом в письме ни слова. В этом человеке, рядом со сдержанностью, надежностью, ощущается душевность, способность глубоко чувствовать.

Муж и жена Нарышкины, впервые за долгие годы, разделенные пространством от Ставрополя до села Кярово, находившегося в Гдовском уезде, сумели в письмах многое сказать друг другу. Михаил Михайлович, отправлял жене письма регулярно: в октябре – ноябре 1837 года – 5, 10, 20; в декабре – 3, 7, 8, 12, 22, 27, 30 числа. 1 января 1838 М.М. Нарышкин написал жене:

«Я писал к тебе третьего дня, но чувствую потребность начать новый год беседою с тобою. Не успею написать много – но обниму тебя, моего друга, прижму к моему сердцу – и пролью молитву перед Господом: Да сохранит тебя, помилует и приведет ко мне – скорее-скорее. Сколько это возможно… Твое предположение, мой друг, очень справедливо, что, если Бог приведет тебя ко мне благополучно – нам не нужны будут ни воды, ни что другое – разве бы твое здоровие того требовало. Мне нужна только ты – ты все мое счастие!»²⁸

Среди писем этого периода сохранилась купчая на «строение», приобретенное у М.Д. Нефедьева. Дом, небольшой, но с деревянным флигелем, частью амбара и фруктовым садом, находился в Прочном Окопе, где Михаил Михайлович проходил службу. Вероятно, Нарышкины понимали, что надежды на недолгое пребывание и в этом месте нет, значит, надо устраиваться поудобнее. Они не ошиблись в своих предположениях: впереди были 7 лет службы на Кавказе.

Елизавета Петровна выехала на Кавказ к мужу 23 февраля. Едва супруги встретились, как Михаил Михайлович должен был уйти в военный поход. К счастью, жена осталась с приехавшим к ним погостить ее братом. Из письма к А.Ф. Бриггену, который в Кургане занимался продажей их дома, узнаем, что сестра и брат отправились на Кавказские воды восстанавливать здоровье. Об этом событии Елизавета Петровна, очень сдержанная женщина, написала восторженно:

«Вы понимаете, что для людей вроде нас, проживших много лет в бездействии, этот новый образ жизни казался настолько ошеломляющим… Во время лечения на водах мы совершали чудесные прогулки»²⁹.

В это время молодой женщине исполнилось только 35 лет, но прошлое даже вспоминать не хотелось: там осталась тюрьма.

Военные походы, в которых участвовал ее 40-летний муж, были постоянными, Елизавета Петровна привыкла ждать мужа, волноваться за него, радостно встречать. Матери она писала:

«Вот письмо от Мишеля, дорогая мама, которое докажет вам, что мы снова соединились и очень рады, что мы снова вместе. Слава Богу, что он испытал только сильную усталость во время экспедиции, но это не повлияло на его здоровье».

Елизавета Петровна признавалась матери, что они с мужем мечтают уехать с Кавказа, что Михаил Михайлович «с удовольствием сменил бы ружье на плуг».

Конечно, жена в это время думала не только о здоровье мужа – она думала и о его жизни. Надо сказать, что беспокойство о жизни мужа не было излишним. Служба на Кавказе не исключала военных столкновений.

«В одной экспедиции он чуть не утонул в Кубани, переправляясь верхом, в другом – пуля попала в его товарища, находящегося рядом с ним».

Поэтому Елизавета Петровна мечтала уехать отсюда не в Петербург, не в Москву, а в небольшое имение Высокое, которое находилось недалеко от Тулы и которое она недавно купила.

«Я надеюсь, Высокое в наших руках будет мирным приютом… Там не будут разговаривать о сражениях, ни о ближних, и дверь там будет открыта только для настоящих друзей, которых не будут шокировать ни наши деревенские нравы, ни наши довольно сильные привычки. Я очень нуждаюсь в отдыхе, Мишель тоже, все это придет в свое время»³⁰.

Служба в армии рядовым была тяжела для М.М. Нарышкина. В 1840 году он стал юнкером, а в 1843-м ему было присвоено звание прапорщика. В апреле 1843 года он писал жене:

«Друг мой возлюбленный, родная, Богом данная мне Лиза, обнимаю тебя от всей души, сопровождаю тебя и думаю сердечною и усердною молитвою. Завтра, я предполагаю, ты рано будешь переправляться через Дон, молю Спасителя, да сохранит тебя от всякой опасности и укрепит силы твои!..

Приветствую тебя с благополучным приездом в Высокое, где, может, и мне Бог даст отдохнуть с тобой и насладиться мирной жизнью… Тяжело мне без моей старушки, но благодаря Бога, я спокоен душой, буду нетерпеливо ожидать твоих писем – в них будет моя отрада»³¹.

Михаил Михайлович писал это письмо, когда он и Елизавета Петровна прожили вместе уже почти 20 лет. Каковы были отношения супругов? Сохранил ли муж прежнюю любовь к жене? Вопросы кажутся неуместными, а ответы на вопросы очевидны. Любовь мужа так же нежна, свежа, как и раньше, но она дополнилась постоянным беспокойством о здоровье, настроении, за жизнь жены.

Следующее письмо М.М. Нарышкин послал из лагеря при Невинном Мысе, и оно наполнено не описанием их военного быта – а чувством любви к жене.

«Благодарю бога, утешившего меня твоим письмом от 10-го мая; ты уверяешь, что здорова, друг мой Лиза, что грудная боль прошла; хочу этому верить и душевно радуюсь, славя моего Спасителя. Благодарю тебя за твое милое письмо, которое так свежо, как роза, сорванная полчаса назад».

«Жаль мне только, что ты тревожишься обо мне, тогда как я посиживаю еще на берегу Кубани – ожидая движения далее. И ты знаешь, что мы пойдем строить укрепление; – около нас будут только мирные аулы; следовательно, можешь быть спокойною».

Утешив жену, Михаил Михайлович, находясь так далеко от своего Тульского имения Высокое, мысленно представлял себе свой, вероятно, последний дом, ощущал, как хорошо будет находиться Елизавете Петровне «под тению наших древних дубов и лип», советовал жене отложить перестройку дома и трогательно напоминал ей:

«…ты – мое сокровище, моя радость – позаботься для меня о себе. Не слишком утомляй себя и берегись в сырую погоду». И подпись: «Ваш друг М. Нарышкин»³².

М.М. Нарышкину в это время исполнилось 45 лет, Е.П. Нарышкиной – 41 год. Они уже были не молоды, но чувства друг к другу сумели сохранить, и это несмотря на каторгу, поселение, на службу на Кавказе, на тревоги, переживания, болезни. Вероятно, жизненные неурядицы иногда разрушают чувство любви, но иногда, наоборот, укрепляют любовь, если…

Если они основаны на глубоком взаимном уважении, на понимании слабостей друг друга и на готовности идти на жертвы ради сохранения этого хрупкого, но такого драгоценного союза. Если, несмотря на все трудности, супруги продолжают видеть друг в друге не только спутника жизни, но и лучшего друга, опору и утешение, никакие невзгоды не смогут сломить их любовь, но лишь закалят ее, сделают еще крепче и глубже.

Когда читаешь письма супругов Нарышкиных, написанные с 1837 года по 1843 год, то понимаешь: в них больше недосказанного, чем сообщений о новом и добром, о чем так хочется сказать друг другу. Михаил Михайлович старался не писать жене об опасностях, которым подвергался, понимал, что она и без того постоянно думает об этом. Елизавета Петровна не писала мужу о том, что подчас плохо себя чувствовала, а, наоборот, убеждала, что «здорова, грудная боль прошла».

Боль и тревога, которые она таила, вылились в письме к другу, декабристу А.Ф. Бриггену:

«…последние 6 лет были труднее, чем предыдущие одиннадцать».

В марте 1843 года ушла из жизни Анна Ивановна Коновницына, мать Елизаветы Петровны. Эта женщина в течение 18 лет душой болела за дочь, находящуюся рядом с мужем на каторге, и вместе с тем любила и уважала своего зятя – Михаила Михайловича. Елизавета Петровна, передавая в письме к другу А.Ф. Бриггену свою боль в связи с такой потерей, снова беспокоилась и о муже:

«Вот наступила весна, он проследует в часть, в лагерь, возможно, будет в бою, понимаете, как я буду беспокоиться. Да сохранит мне его Господь! Мы оба очень стареем»³³.

В 1843 году М.М. Нарышкину за отличие было присвоено звание прапорщика – это в недавнем прошлом полковнику Тарутинского пехотного полка! Но чего ни случается в жизни…

В 1844 году Михаил Михайлович отправился в отпуск на шесть месяцев, и через полгода был «уволен от службы», но с обязательством жить в селе Высоком Тульского уезда³⁴. Здесь, в Высоком, Нарышкины, наконец, стали жить, как мечтали несколько лет назад. Они занимались сельским хозяйством, читали книги, принимали гостей. К ним приезжали И.Д. Якушкин, М.А. Фонвизин, Е.П. Оболенский, супруги Розены. В 1853 году муж и жена Нарышкины приехали погостить к своим друзьям Фонвизиным в имение Марьино. Они знали, что умер брат Михаила Александровича, двумя годами раньше погибли их сыновья, с которыми родителям не удалось увидеться. Горе сломило Михаила Фонвизина, он сразу постарел, ослаб. Встреча с Михаилом Михайловичем и Елизаветой Петровной была для старика Фонвизина (ему исполнилось 77 лет) большой радостью.

Мария Дмитриевна Францева, ставшая с годами другом семьи Фонвизиных, так описала супругов Нарышкиных: «Личность Михаила Михайловича Нарышкина была необыкновенно симпатична. В его благообразной старческой фигуре (он был в молодости очень красив собой) сияло что-то детское, мягкое. Приветливо-ласковое его обращение привлекало к нему невольно всех». В Елизавете Петровне Францева отметила «умное выражение лица», «ум у нее был в высшей степени острый, игривый и восторженный; она все подметит и ничего не пропустит без замечания»³⁵.

Михаил Александрович любил супругов Нарышкиных: их соединили каторга и ссылка; весь трудный период они прошли бок о бок и не только хорошо знали друг друга, но стали по-настоящему близки, понимали один другого. Марию Дмитриевну Францеву удивило, что «при свидании в Марьине они вспоминали о жизни, проведенной на каторге, но без малейшей горечи и грусти, напротив, много смеялись, припоминая разные смешные эпизоды, случавшиеся там с ними»³⁶.

М.А. Фонвизину оставалось прожить меньше года. Супруги же Нарышкины после этой встречи с друзьями прожили еще десять счастливых лет. Михаил Михайлович съездил во Францию, побывал в Париже, встречался с людьми, которых любил.

По воспоминаниям друзей-декабристов и других людей, знавших М.М. Нарышкина, по письмам супругов друг другу мы постепенно составили портрет этого человека. Но вглядимся в акварель Николая Бестужева, созданную в 1833 году.

В «Литературном наследстве» по поводу этого портрета написаны такие слова: «…декабрист сидит, положив руку на спинку стула – это превосходная вещь, мастерски исполненная. Портрет прежде всего пленяет глубиной психологической характеристики: художнику удалось так полно передать чистоту духовного мира Нарышкина, что, глядя на один этот портрет и не прибегая к каким-либо другим документальным свидетельствам, можно было бы рассказать о характере изображенного»³⁷.

Нарышкин, Михаил Михайлович (1796–1863).

Петровская тюрьма. Коллекция И.С. Зильберштейна.

Станковая графика Н.А. Бестужева. 1832–1833 гг.

Однако можно дополнить сказанное: так, Н.И. Лорер писал:

«У тебя теплая и высокая душа… только недостойный человек не может быть другом Нарышкина»³⁸.

А.Е. Розен отозвался о друге так:

«…получив совершенно светское и блестящее воспитание, сохранил он скромность, кротость»³⁹.

Е.П. Оболенский высказал несколько слов в память погибшего, уже прощаясь с Михаилом Михайловичем. Он отметил то уважение, «которое возбуждали его добрая симпатичная натура, его кроткий, тихий нрав, его стремление к добру, его верность в дружбе»⁴⁰.

О любви и согласии супругов Нарышкиных Е.П. Оболенский тоже написал свои добрые слова: по его мнению, М.М. Нарышкин в жене «нашел ту полноту сочувствия, которая в жизни выражается полной гармонией и стремлений, и целей жизненных, и надежд, и желаний; в этом сердечном союзе протекли многие годы, везде они были вместе, и везде их сердечная жизнь выражается в любви чистой, отражаемой во всем строе жизни»⁴¹.

В начале нашей работы был задан вопрос: «Какое счастье могло быть у декабристов?» Осужденные, загнанные в Сибирь, на каторгу, они не могли жить полной жизнью – они выживали. Однако из предыдущих повествований постепенно, но неожиданно становилось ясно: многие из них выжили, не погибли от отчаяния, не сошли с ума, сохранили в себе Человека, а большинство нашли свое счастье.

Что же тогда заключает в себе это странное, до конца так и не понятое, неуловимое понятие: счастье?

Список литературы

1. Нарышкин А.К. В родстве с Петром Великим. Нарышкины в истории России. М.: ЗАО Центрополиграф, 2005.

2. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988 С. 125–126.

3. Там же. С. 125.

4. Материалы Следственного комитета. Показания полковника М.М. Нарышкина. С. 401.

5. Там же. С. 404.

6. Там же. С. 405.

7. Алфавит Боровкова. Биографический справочник. Там же. С. 291.

8. Беляев А.П. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. СПб., 1882. С. 212.

9. Лорер Н.И. Записки декабриста. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1984. С. 137.

10. Беляев А.П. Там же. С. 214.

11. Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1984. С. 151.

12. Анненкова Полина. Воспоминания. Русская старина. 1988. С. 161.

13. Из письма Е.П. Нарышкиной к А.И. Коновницыной. 12 авг. 1827 г. ГБЛ, отдел рукописей, ф.133, м. 6796, лл. 26–27.

14. Беляев А.П. Воспоминания декабриста. Там же. С. 222.

15. Лорер Н.И. Записки декабриста. Там же. С. 167.

16. Там же. С. 175.

17. Литературное наследство. Декабристы-литераторы, кн.11.: Изд. Академии наук СССР, М., 1956. С. 180.

18. Сиверс А.А. Письма А.И. Вегелина из ссылки. Былое, 1925. № 5. С. 121–122.

19. Лорер Н.И. Записки моего времени. Там же. С. 169.

20. Из письма Е.П. Нарышкиной к А.И. Коновницыной. 4 янв. 1834 г. Менщиков В.В., Тетюева О.В. Влияние ссыльных декабристов на социальное пространство города Кургана. С. 30.

21. Е.П. Нарышкина к Л.И. Коновницыной. 2 июля 1837 г. ГАКОФР – 2380. Оп. 4 – Д. 143.

22. Менщиков В.В., Тетюева О.В. Там же. С. 29.

23. Н.И. Лорер к А.Ф. Бриггену, Записки моего времени. 5 дек. 1841. С. 351–354.

24. Розен А.Е. Записки декабриста. Там же. С. 300.

25. Розен А.Е. Там же. С. 305.

26. Лорер Н.И. Записки моего времени. Там же. С. 174.

27. М.М. Нарышкин к Е.П. Нарышкиной. 5 окт.1837 г. ОРРГБ. Ф. 133. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 1–2 об.

28. М.М. Нарышкин к Е.П. Нарышкиной. 1 янв.1838 г. ОРРГБ. Там же, л. 21–22. Публикация проф. А.К. Нарышкина. 2000. Отдел рукописей ИРЛИ. Ф. 133 Коновницыных и Нарышкиных.

29. Из письма Е.П. Нарышкиной к А.Ф. Бриггену. 9 окт. 1838 г. Там же.

30. Е.П. Нарышкина к А.И. Коновницыной. Исторический архив. 2001. № 5. С. 197–198.

31. М.М. Нарышкин к Е.П. Нарышкиной. 20 апр.1843 г. Письма и документы декабриста М.М. Нарышкина и его жены Е.П. Нарышкиной. ОРРГБ. Там же, л. 27–28 об.

32. М.М. Нарышкин к Е.П. Нарышкиной. 21 мая 1843 г. Там же. № 8. С. 196.

33. Е.П. Нарышкина к А.Ф. Бриггену, 29 марта 1843 г. Исторический архив. 2001. № 6, С. 198.

34. Материал из Биографического справочника Декабристы. Там же. С. 125. 30.

35. Францева М.Д. Воспоминания. Исторический вестник. 1888. Гл. 6.

36. Там же. Гл. 6.

37. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Там же. С. 205.

38. Лорер Н.И. Записки моего времени. Там же. С. 390.

39. Розен А.Е. Записки декабриста. Там же. С. 200.

40. Оболенский Е.П. Несколько слов в память погибшего сего января 3-го 1863 г. Михаила Михайловича Нарышкина. «День», 1863. № 3 от 19 января.

41. Оболенский Е.П. Воспоминания. В кн. Верные сыны отечества. Воспоминания декабристского движения в Петербурге. Л., 1982. С. 252.