Нельзя, чтоб страх повелевал уму;

Иначе мы отходим от свершений,

Как зверь, когда мерещится ему.

…

Бояться можно лишь того, в чем вред

Для ближнего таится сокровенный;

Иного, что страшило бы, и нет.

О семье барона Андрея Евгеньевича Розена и Анны Васильевны Малиновской известно далеко не многим. Они не имели знатных родственников, проживавших в Москве или Петербурге; в их жизни не случилось ни подвигов, ни открытий, однако жизнь, прожитая этими людьми, как и многих других декабристов, по-своему замечательна.

Андрей Евгеньевич родился в Эстляндской губернии в дворянской семье в 1799 году. Отец его – барон Евгений Октавий Розен, бывший манрихтер (судья), жил в Ревеле, «за ним в Эстляндской губернии было 900 душ крепостных». Правда, в середине 20-х годов они были проданы.

Воспитывался А.Е. Розен в Нарвском народном училище, затем учился в Кадетском корпусе, позже служил и дослужился до поручика (1823 г)¹.

Розен Андрей Евгеньевич.

Репродукция с акварели Н.А. Бестужева. 1832–1833 гг.

Об Анне Васильевне Малиновской надо сказать особо. Она была дочерью известного просветителя, публициста Малиновского Василия Федоровича, первого директора Царскосельского лицея, который рано ушел из жизни (1814 г). Мать Анны Васильевны умерла двумя годами раньше. О Василии Федоровиче необходимо сказать хотя бы несколько слов, чтобы понять, в какой атмосфере росли не только воспитанники Лицея, но и его собственные дети. Отец Анны в 1871 году «окончил философский факультет Московского университета, блестяще владел многими иностранными языками, занимался… историей, литературой, сочинял прозу и стихи». По своим взглядам он был «убежденным врагом крепостничества, горячим сторонником политических перемен в России»². Такое воспитание не могло не оказать влияния на детей. После смерти Василия Федоровича его троих сыновей и трех девочек взял к себе в семью брат Павел Федорович. И он, и сестра Софьи Андреевны – Анна Андреевна Самборская любили племянников и делали все для их воспитания и образования.

В начале 20-х годов Андрей Евгеньевич Розен служил в армии и не помышлял об изменении своего семейного положения, однако знаменательная встреча с Анной Васильевной изменила все. Андрей Евгеньевич в «Записках», написанных много позже, подробно описал важный момент своей жизни – первую встречу с Анной Малиновской – и передал то первое впечатление, которое она на него произвела. «В конце августа 1822 года сослуживец мой И.В. Малиновский (брат Анны) ввел меня в круг своего семейства. Три сестрицы его, круглые сиротки, жили тогда в доме дяди со стороны отца П.Ф. Малиновского… Я рад был познакомиться с молоденькими девушками… И хотя тогда не имел никакого намерения жениться, но средняя сестра Анна своей наружностью, голосом, одеждою, скромным обхождением вызвала во мне чувства безотчетные.

С первого знакомства тайный голос нашептывал мне, что она должна быть моею женой, что только с нею буду счастлив»³. Однако, находясь на службе, Андрей Розен понимал, что женитьба потребует определенного материального достатка, а собственного состояния он не имел. И все же, переговорив с родителями, получив согласие родственников Анны, он решился. «Помню, это было в субботу вечером, мы сидели в кабинете дяди; я заранее затвердил речь с предложением, которую забыл в эту торжественную минуту, и просто и кратко, с чистым сердцем предложил ей мою любовь и дружбу»⁴.

Бракосочетание состоялось 19 апреля 1825 года. Андрей Евгеньевич вспоминал вечер этого памятного на всю жизнь дня: «С невестою моей был я соединен не одним обручальным кольцом, но единодушием в наших желаниях и взглядах на жизнь. В тот вечер мы долго беседовали наедине. Казалось, что мы уже век были знакомы»⁵. Однако заглянуть в дальнейшие и уже вскоре развернувшиеся события они не могли, и оба не представляли себе, каких решений от них потребует жизнь.

Членом тайных обществ А.Е. Розен не был, но известно, что присутствовал на совещаниях Северного общества и участвовал в восстании 14 декабря на Сенатской площади. Арестован был 15 декабря. В Следственном комитете, как и все арестованные, подвергся допросу. Были заданы десятки вопросов.

Вопрос. «Принадлежали ли обществу тайному?»

Ответ. «Обществу тайному не принадлежал. Я воспитан с Рылеевым, потому и остался с ним знакомым…»

Вопрос. «Знали ли вы что о намерении 14 числа?»

Ответ. «Никаких слухов насчет 14 числа до меня не дошло. Дней за восемь до сего видел я Рылеева и Оболенского, но разговор наш был совершенно чуждый сему обстоятельству»⁶.

Однако члены Комитета, казалось, слушали не подозреваемого и услышали то, что хотели услышать.

«При начальном допросе вы сделали отрицательное показание насчет принадлежности к тайному обществу; но, во-первых, ваши связи с членами оного; во-вторых, показания на вас других и, в-третьих, донесение вашего начальства ясно раскрывают, что вы принадлежали к тайному обществу и, содействуя намерениям его, поощряли солдат к непослушанию»⁷.

Как видно, в своих показаниях, этих и более подробных, А.Е. Розен решительно не соглашался с тем, что был членом тайного общества, и утверждал, что, «не знавши сего общества, не знал и цели его, ни средства к достижению оной»⁸.

В «Алфавите» Следственной комиссии по поводу арестованного Розена А.Е. сказано: «…пред 14 декабря находился у Рылеева и Оболенского и при нем говорили о средствах поднять солдат. 14 декабря он присягнул с полком и, приехав во дворец, услышал о возмущении Московского полка. Тогда пошел он на площадь, был в каре мятежников… По приговору Верховного уголовного суда осужден к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу на 10 лет»⁹.

Так сказано было в официальном документе. Но все произошедшие события до мельчайших подробностей остались в памяти Андрея Евгеньевича. «12 декабря вечером был я приглашен на совещание к Рылееву и князю Оболенскому; там застал я главных участников 14 декабря. Постановлено было в день, назначенный для новой присяги, собраться на Сенатской площади, вести туда сколько возможно будет войска… Было 10 часов утра, лошади мои стояли запряженные. Въехав на Исаакиевский мост, увидели густую толпу народа на другом конце моста, а на Сенатской площади каре Московского полка». Как видим, вихрь событий подхватил молодого офицера, который к этому времени мало что знал об идеях, убеждениях членов Тайного общества. «Я пробился сквозь толпу, прошел прямо к каре, стоявшему по ту сторону памятника, и был встречен громким “ура!”… Всех бодрее в каре стоял И.И. Пущин, хотя он, как отставной, был не в военной одежде, но солдаты охотно слушали его команду, видя его спокойствие и бодрость»¹⁰.

А.Е. Розен подробно описал в своих «Записках» то, что произошло на площади, ту трагедию, которая развертывалась перед его глазами. Но по прошествии многих лет он не только пытался воссоздать давно прошедшие события, продуманные и переосмысленные несколько раз, он анализировал эти события. Ему уже было известно, что в бумагах покойного Александра I был обнаружен донос с фамилиями всех членов тайного общества. Несомненно, что и Николай Павлович был знаком с доносом, знал все о целях общества. «О том знали и гр. Милорадович, и много приближенных к великому князю Николаю… Какие же меры были приняты к уничтожению предстоявших опасностей заговора или грозившего восстания? Решительно никакие»¹¹.

Дослушав приговор Верховного суда, А.Е. Розен понял, что он осужден по 5-му разряду, а это означало, что впереди – дни, месяцы, годы каторжных работ, ссылки. В числе первых в Сибирь отправляли осужденных по 1-му, затем по второму разрядам. Андрей Евгеньевич в это время находился в Петропавловской крепости, и условия содержания заключенных несколько смягчились. Главное, разрешили свидания с родными и женой. На свидания приезжали по очереди братья Отто и Юлий, но все мысли Андрея Розена были не о том, какие вещи ему понадобятся в дороге, о чем беспокоились братья, он думал о молодой жене и недавно родившемся сыне. Всей душой он был с ними.

Прошли десятилетия, но он отчетливо помнил: «Через неделю после приговора племянник мой А.И. Мореншильд получил позволение со мною увидеться и проститься… Благородный мой сослуживец, родственник и свадебный шафер, с любящей душой утешил меня насчет жены моей и правдиво передал мне, что она извещена о постигшей меня участи и с христианскою покорностью переносит это несчастье, что здоровье ее и сына посредственно, что она спрашивает меня о моих нуждах в дорогу и надеется сама меня увидеть. Через два дня прислала мне жена одежду и белье, а 25 июля приехала сама с сыном… Сын мой шестинедельный лежал на диване и, как будто желая утешить нас, улыбался то губами, то голубыми глазками»¹².

Андрей Евгеньевич подробно описал свидание с женой и сыном, потому что был взволнован и хорошо все запомнил. Он понимал, что следующая встреча, если она состоится, произойдет нескоро. Зная, что в доме лишних денег не было, он отказался от тысячи рублей, переданных женой, но попросил заказать ему в дорогу плащ из толстого сукна, «подбитый тонкой клеенкой» – он понимал, что его ожидает впереди.

3 февраля Анна Васильевна пришла на последнее свидание с мужем в Петропавловскую крепость, через день заключенных отправили в Сибирь.

Через много лет А.Е. Розен, работая над своими «Записками декабриста», не только вспоминал свою жизнь. Он все более понимал значение восстания, многократно думал об этом темными зимними ночами в ссылке, вспоминал своих товарищей, с которыми сроднился на каторге, и надеялся, что потомки их поймут, сделают свои выводы, оценят все так, как надо, по справедливости.

Долгую дорогу в Сибирь описывать не будем, остановимся на одном эпизоде: «29 марта ехал я последнюю станцию с Глебовым в крытой повозке, ямщик был бурят, сбруя коней была веревочная с узлами. На десятой версте от станции поднялись в гору, показалась долина Читы, а там небольшое селение на горе, окруженное горами». Встреча Андрея Евгеньевича с Читой могла закончиться трагедией, но судьбе, вероятно, нужно было, чтобы он пережил много другого: и тяжестей, и горя, и радостей – всего того, чем будет наполнена его жизнь. «Мы спускались шагом, вдруг лопнула шлея коренной лошади, лошади понесли, переломился деревянный шкворень – в один миг мы были выброшены из повозки… Я повис правою ногою на оглобле, левою – на постромке и на шлее левой пристяжной и обеими руками ухватился за гриву коренной. В таком положении кони таскали меня две версты»¹³.К счастью, все обошлось. Четверых осужденных поместили во временном остроге.

В «Записках» А.Е. Розен, вспоминая трудный для себя период, описывал приобщение к читинской каторге не с особенностей быта, помещения, в котором они жили, работы, которую выполняли – он описывал природу: «возвышенную местность», замечал, что зимой морозы достигали минус 37 градусов, но добавлял, что это способствовало очищению воздуха. Рассказал о сильнейших грозовых дождях, которые шли в августе, «раскатах грохота», отдававшегося в горах. Далее Андрей Евгеньевич подробно описал разработанные осужденными огороды, на которых декабристы выращивали не только картошку и лук, как это делало местное население, уверенное, что ранние морозы погубят любой другой урожай. Так, А.В. Поджио выращивал огурцы, другие – даже арбузы и дыни.

О питании заключенных он написал кратко: «Пища была у нас простая и здоровая: часто удивлялся я умеренности и довольству тех товарищей, которые привыкли всю жизнь свою иметь лучших поваров и никогда без шампанского вина не обедали, а теперь без сожаления о прошлом довольствовались щами, кашею, запивали квасом или водою. Гастрономов было много между нами, они сознавались, что никогда теперь не терпели от голода, но зато никогда досыта не наедались»¹⁴.

В воспоминаниях Розена нет ни жалоб на тесные и грязные казематы, ни отчаяния от того, что ссылка может быть бесконечной. Вспомним, насколько труден был читинский период для осужденного Василия Петровича Ивашева, и не для него одного.

Но Андрей Евгеньевич, судя по всему, был человеком неунывающим, всегда активным, бодрым. Это выделяло его, привлекало к нему внимание. Встречаются люди, которые во многом хорошем, добром все же стараются откопать пусть немногое, но плохое. И это радует их, потому что в благородные помыслы, героические поступки других людей они не верят, будучи сами не способны совершить что-то хорошее. Андрей Евгеньевич, наоборот, был уверен, что трудности, зло возможно устранить, неудачи – преодолеть, если использовать волю, собранность, если быть сильным человеком. Себе он не давал расслабляться на протяжении всех лет каторги и ссылки, да, пожалуй, и всей жизни. «Записки декабриста» он начал писать в то время, когда можно было с добром оглянуться назад.

Конечно, воспоминания многих декабристов часто окрашены в спокойные тона, и это неудивительно. Человеческая память просеивает впечатления жизни, ставя на первый план лучшее и дорогое и отодвигая в темные углы все тяжкое, потому что оно уже пережито и, значит, нечего возвращаться к этому даже в памяти.

В это время Анна Васильевна вся была погружена в кормление и уход за маленьким сыном Женечкой. От мужа она получала редкие письма – переписка была запрещена – и все же в каждом письме она искала то, что ее беспокоило: здоров ли, не голодает, выдерживает ли каторжную работу? Но муж в немногих письмах, переписанных женами осужденных, уже приехавших в Сибирь, старался не писать о трудностях, он понимал, что жена одна воспитывает их сына, и у нее и своих забот достаточно.

В «Записках» о работе заключенных написано немного: «Общие работы наши продолжались по-прежнему: от мая до сентября, когда можно было рыться в земле, мы засыпали Чертову Могилу, исправляли почтовую дорогу, сажали, поливали и пололи в огороде, который доставлял нам овощи и картофель на целый год». Для читателей своей книги Андрей Евгеньевич предложил рецепт для засолки огурцов (для всей артели). Когда его избрали старостой (хозяином), то он «на годовой запас в больших сороковках посолил 60 тысяч огурцов: валили вперемежку ряд огурцов и ряд листьев черной смородины и укропу, до верху бочки, потом заливали все из больших артельных котлов кипятком с рассолом. С тех пор у меня иначе не солили огурцов в бочонках для домашнего потребления»¹⁵.

К работе и своеобразному быту Андрей Розен, как и его товарищи, привыкал. Питание в Чите было уже организовано и налажено. Но периоды тоски угнетали его, он постоянно думал об оставленных жене и сыне.

Анна Васильевна, уже знавшая характер мужа, верила: он вынесет все трудности, но тоже тосковала вдали от него. Андрей Евгеньевич в письмах умолял жену не торопиться с приездом в Читу, остаться с ребенком хотя бы до тех пор, пока малыш станет ходить и говорить. Анна Васильевна умом понимала, что муж прав, но сердцем ощущала другое: ему там плохо, он же находился не просто в Сибири, а на каторжных работах. И она не выдержала, обратилась к государю за разрешением следовать за мужем к месту его каторги. Разрешение было получено только для нее, жены; сына брать с собой было запрещено. Анна Васильевна была в отчаянье. На помощь сестре пришла Мария Васильевна, предложившая оставить ребенка у нее до тех пор, пока обстоятельства не изменятся. В результате мать увидела своего первенца только через 8 лет.

Не теряя времени, решительная женщина стала готовиться к длинному и трудному пути. В письмах к родным она описала и момент расставания с сыном, и свои переживания в пути, и редкие радости, и удачи. Не скрывая своих чувств, она признавалась:

«…сознаюсь, что когда увидела удаляющуюся карету, в которой находилось все, что было у меня дорогого (сестра с сыном приехали ее проводить), я почувствовала, как земля дрогнула подо мной, и не знаю, какая милость неба меня поддерживала. Представьте мое отчаянье, когда, едва проехав несколько десятков шагов, колесо завязло, спицы выскочили и карета перевернулась»¹⁶.

Карету быстро починили, и она увезла сестру и сына, но именно с этого начался ее путь в Сибирь. Свой путь Анна Васильевна описала подробно: как ехали через Богородск, как миновали Нижний, как вычислили прогон до Читы. Молодая женщина проделала огромный, изматывающий путь в 5,5 тысячи верст, она проехала 11 губерний, множество городов, но считала себя «совершенно счастливой», потому что с каждой верстой приближалась к любимому мужу. Анна Васильевна не успевала приехать в Читу, откуда заключенных переправляли в другую тюрьму, и спешила встретить колонну на переезде в Петровский Завод.

О переезде в новую тюрьму в Петровский Завод Андрей Евгеньевич тоже оставил воспоминания: «Сборы наши были не важны: уложили чемоданы, подарили жителям овощи и плоды огорода и всю деревянную посуду нашего хозяйства. Назначено было идти двумя отрядами, потому что дорогою предстояло худое тесное помещение по местности ненаселенной. Первую партию вел плац-майор подполковник Лепарский, племянник нашего коменданта, а вторую – сам комендант. Каждая партия имела достаточное число конвойных солдат и казаков. Для вещей были наняты подводы, ехать было дозволено только больным и раненым, как-то: Фонвизину, Трубецкому, Лунину, Волконскому, Якубовичу… Через каждые два дня перехода имели дневки, поход наш, с лишком в семьсот верст, продолжался сорок восемь дней»¹⁷.

Андрей Евгеньевич ожидал, что жена успеет приехать в Читу, и ждал ее со дня на день. Однако Анна Васильевна догнала мужа только на переходе заключенных из Читы в Петровский Завод у деревни Онинский Бор. Конечно, момент встречи с женой запечатлелся и навсегда остался в памяти Андрея Евгеньевича: «В Онинском Бору была дневка. Я провел целый день с товарищами, стоял в одной палатке с братьями Бестужевыми и Торсоном, они, как бывшие моряки, приготовили себе и мне койки из парусины, которую привешивали к четырем вбитым кольям…

После обеда легли отдохнуть, но я не мог уснуть. Юрты наши поставлены были близ большой дороги, ведущей в лес через мостик над ручьем. Услышав почтовый колокольчик и стук телеги по мостику, я выглянул из юрты и увидел даму в зеленой вуале. В мгновение я накинул на себя сюртук и побежал навстречу. Н.А. Бестужев пустился за мной с моим галстуком, но не догнал: впереди пикет часовых бросился остановить меня, но я пробежал стрелой; в нескольких десятках саженей от цепи часовых остановилась тройка и с телеги я поднял и высадил мою добрую, кроткую и измученную Annette. Часовые остановились. В первую минуту я предался безотчетной радости – море было по колено! Но куда вести жену? Она едва могла двигаться после такой езды и таких душевных ощущений»¹⁸.

Еще в Читинской тюрьме Андрей Евгеньевич, когда была возможность, поглядывал на портрет жены, не зная, увидятся ли они когда-нибудь. Однако медальон с портретом супруги придавал ему силы, заставлял преодолевать неизбежные трудности каторги. Теперь в Петровском Заводе она сама должна была разделить с ним невзгоды.

Розен Анна Васильевна (урожд. Малиновская).

Репродукция с миниатюры

О том, как и в каких условиях жили декабристы в Петровском Заводе, написано много: и в воспоминаниях М.Н. Волконской, и П.Е. Анненковой, и Н.И. Лорера, и А.П. Беляева, и в других записках о «прожитом и перечувствованном». По письмам и «Запискам» А.Е. Розена можно ясно увидеть картину бытовых условий заключенных, написанную отнюдь не в мрачных тонах. «Два отделения в тюрьме, 1-е и 12-е – последние, как крайние, были назначены для женатых. Жены нисколько не колебались разделить тюремное заточение с мужьями, что запрещено было в Чите по случаю тесного и общего помещения; а здесь комнатка была отдельная для каждого. В нашем отделении жили Трубецкая, Нарышкина, Фонвизина и жена моя. С.П. Трубецкой говаривал часто: «На что нам окна, когда у нас четыре солнца»… В эту тюрьму приехала Камилла Петровна Дантю, милая невеста нашего В.П. Ивашева; она добровольно и охотно делила жребий мужа»¹⁹. Если объединить воспоминания декабристов и их жен, то по отдельным кусочкам памяти сложится картина пребывания осужденных в Петровском Заводе.

Для многих заключенных важным было то, что каждый имел свой, отдельный каземат. К счастью, Н.А. Бестужев на своих акварелях запечатлел особенности быта того или иного заключенного. Так, в камере номер 11 Андрея Евгеньевича, похожем на узкое «стойло», «виден шкаф, сбитый из прочных досок, лежанка, посередине стол с единственным стулом и у стены небольшой столик. У стола, находящегося посередине камеры, сидит Анна Васильевна Розен; муж диктует ей письмо»²⁰. Акварель, к счастью, сохранилась до наших дней и находится в Историческом музее. Мы имеем возможность не только увидеть камеру заключенного, но и почувствовать, ощутить атмосферу их быта. Николай Бестужев подарил акварель А.Е. Розену.

В Петровском время вне работы каждый проводил по-своему. «С женою жил я уединеннее прочих товарищей; оттого что были у нас постоянные занятия, все наши часы были распределены даже для прогулки вдоль стены частокола. Жена моя почти каждый день в 10 часов утра ходила на свою квартиру для устройства небольшого хозяйства; в небольшом ящике с крышкою повар приносил ежедневный обед в караульную, откуда часовой доставлял в наш коридор; в печи мы грели кушанье и сами убирали и выметали нашу келью. Жена моя поныне, по прошествии с того времени сорока лет, с восхищением припоминает свою жизнь в петровской тюрьме»²¹.

Декабрист А.П. Беляев, с интересом поглядывая на А.Е. Розена, удивлялся его собранности, подтянутости, умению спланировать свое время. «У многих из нас положено было непременно делать движение, то есть ходить по несколько часов – это для сбережения здоровья. Всех аккуратнее в этом был Андрей Евгеньевич Розен… Это был человек рыцарского характера, прямой, правдивый, всегда важный, серьезный и неуклонно точный в исполнении всего, что у него положено было для каждого часа… По вечерам он обыкновенно играл на чекане с Фаленбергом и тоже только известное время, оканчивая музыку тоже в известный час, положенный для этого развлечения. Шутники даже говорили, что у него положено было правило, какой рукой какую часть тела мыть в бане»²².

Розен А.Е. с женой в камере в Петровской тюрьме.

Акварель Н.А. Бестужева. 1830 г.

Через год после приезда в Петровский Завод у Розенов должен был родиться ребенок. Все жены декабристов к тому времени построили для себя дома, и Анна Васильевна сняла тот дом, в котором жила Е.И. Трубецкая, пока строился ее собственный. Андрей Евгеньевич старался, как мог, помогать жене. Он вспоминал: «5 сентября родился второй сын мой Кондратий. Его назвали в честь Кондратия Рылеева. Крестным отцом стал Е.П. Оболенский». «Я с любовью принял сына на руки; впоследствии очень часто, когда родились еще три сына и дочь, терзала меня грустная мысль о будущности их»²³.

Однако будущность была впереди, а сначала надо было растить малыша, появившегося в Сибири. Андрей Евгеньевич понимал, что жене предстоит все делать самой, помощи ждать было неоткуда. Но он надеялся, что опыт у Анны Васильевны уже был: «Добрейшая жена моя уже по рождении первого сына доказала, что вполне умела быть вместе и матерью, и кормилицей, и нянькою; она одна выполняла три должности, как водится в народе у самых бедных людей, но у них есть и бабушки, и тетушки, и сестрицы, но у нее их не было в Петровском»²⁴. Когда мы уже не раз говорили о семьях декабристов и о роли женщины, жены в сохранении семьи, мы отмечали, что, конечно, женщин не подвергали каторжному труду, но все же они испытали не меньше трудностей, чем их мужья. Сохранился и портрет Анны Васильевны, нарисованный Н. Бестужевым в 1832 году. Хрупкая, изящная, незащищенная, она кажется не приспособленной к тюремной жизни, однако, как оказалось, она умела быть сильной духом, способной вынести тяжести жизни, да еще и помочь мужу каждодневно выносить эти тяжести.

Вспомним, что свадьба Андрея и Анны состоялась в апреле 1825 года, вместе им удалось прожить всего девять месяцев. Что их тогда связывало, может быть, очарование любви? Успели ли они за это короткое время понять, по-настоящему полюбить друг друга? Кто знает, но несомненно то, что именно годы каторги, ссылка помогли им ощутить то глубинное, что связало на всю жизнь. Обратимся к тому, как в своих «Записках» муж обращался к жене: «добрая, кроткая, добрейшая жена моя…». В этих обращениях чувствуется нежность…

На одном из портретов, созданных Н.А. Бестужевым, Андрей Розен написал: «Воспоминания есть единственный рай, из которого ни в каком случае нет изгнания». Однако до того времени, когда А.Е. Розен начнет писать свои «Воспоминания декабриста», надо было прожить еще больше 40 лет.

Анна Васильевна провела в Петровском Заводе всего два года, но запомнилась всем заключенным. С виду она казалась хрупкой, болезненной. Она тяжело переносила беременность и неустроенность быта, но была заботливой мамой для сына и верной женой и другом для мужа.

В июле 1832 года семья Розенов была отправлена на поселение. Провожали их все заключенные, остававшиеся еще на 4–5 лет. Всех беспокоило, как Анна Васильевна доберется до места с младенцем. Мальчик с удовольствием смотрел на провожающих, а те давали полезные советы, дарили подарки, нужные в пути. К.П. Торсон соорудил для малыша морскую койку; Н.А. Бестужев изготовил крепления, чтобы койку привинтить к коляске – она стала удобной для ребенка люлькой. А.Г. Муравьева прислала дорожный складной стул (в это время Анна Васильевна ожидала еще одного ребенка). В «Воспоминаниях» А.Е. Розен подробно описал путь, проделанный им и женой от Петровского Завода до города Курган. Зримо и ярко Андрей Евгеньевич представил для своих читателей необъятные, богатые лесом и земными угодьями просторы Сибири.

Дорога шла до Верхнеудинска, затем «чудные берега Селенги мелькнули перед глазами», но надо было через устье Селенги попасть в озеро Байкал и переплыть его. «Я имел досуг разглядеть Байкал, или Святое море, во всех направлениях и во всех видоизменениях: берега его высоки и волнистые тянутся грядами, то скалисты, кремнисты, то покрыты зеленью, где лесом, где травою, где песком и глиною. Повсюду кругом видно вулканическое образование… В некоторых местах озера не могли измерить дна; там, где Ангара вытекает из Байкала, стоят два огромнейших камня по самой середине, которые служат как бы шлюзами; возле камней, к стороне Байкала, дно неизмеримо… Берега озера украшены одною только природой, нет нигде следов труда человеческого»²⁵.

Таким запомнил путь через Байкал Андрей Евгеньевич. Прекрасные виды берегов, однако, вскоре исчезли из виду, началась буря. Баркас качало и крутило – и это в течение 10 дней. Анна Васильевна переправлялась через озеро немного раньше и с маленьким ребенком на руках. Ее путь занял 7 дней.

И все же, несмотря на опасность погибнуть, семья Розенов добралась до Иркутска, дальше путь был в Тобольск, а там и до Кургана было уже рукой подать.

Конечно, путь был для семьи трудным, однако характер Андрея Евгеньевича, неунывающий, любопытный для всего нового, дал возможность и на этом пути заметить много интересного, получить для себя полезные впечатления. Позже, работая над книгой, вспоминая живые картины сибирской природы, величественной и мало обработанной, Розен обращал внимание читателей не только на красоту, но и на богатства земли, на перспективы разработки Сибири. «Земледелие и скотоводство процветают повсюду, где климат позволяет ими заниматься… В царствование Екатерины II называли Сибирь золотым дном; хотя в самом деле горы ее, и русла рек, и дно болот доставляют много золота, но почва ее плодородная дает больше»²⁶.

Только в сентябре Розены прибыли в город Курган, семья разрасталась: появился еще один малыш – Василий. Сначала семья Розенов снимала квартиру, но через два месяца они приобрели дом, «который купили за 3 тыс. рублей ассигнациями». Андрей Евгеньевич стал с удовольствием заниматься садоводством и увлекся этим новым для него занятием: скрещивал дикие сорта фруктовых деревьев с культурными сортами; занимался и землепашеством, обменивался опытом с местными жителями. В Кургане, как отметил автор воспоминаний, жизнь была довольно дешевой. Для нас, людей, живущих в XXI веке, интересна эта информация, потому что цены на продукты несопоставимы с теми, к которым мы привыкли сегодня. Так, фунт говядины стоил 1/2 копейки, «пуд пшеничной муки – 12 копеек», «гусь – 7 копеек», «индейка – 10 копеек», «курица – 5 копеек, десяток яиц 1/2 копейки»²⁷.

Однако не хлебом единым жив человек, и Андрей Евгеньевич с удовольствием написал о приезде в Курган товарищей-декабристов, срок каторги которых был сокращен по указу 8 ноября 1832 года в связи с крестинами великого князя Михаила Николаевича. «В Курган назначены были М.М. Нарышкин и Н.И. Лорер; они прибыли к нам в марте 1833 года и оживили и украсили наше тесное общество; вскоре возвратился к нам В.Н. Лихарев, лечившийся в Тобольске»²⁸.

А.Е. Розен, наблюдая жизнь в Кургане, сумел заметить своеобразие этого города, который буквально преображался во время ярмарки. «Торг продолжался каждый раз три дня; продавцы и покупатели располагались в своих телегах или санях в два ряда вокруг площади… Купцы приезжие расставляли товары в гостином каменном дворе в лавках или во временных дощатых балаганах и в холщевых палатках. По сторонам и по углам стояли шалаши с самоварами, со сбитнем, с пряниками и закусками. Возле шалашей острили балагуры, мальчики играли на гармонике, разносчики толкались взад и вперед с коробами, с лотками и предлагали сапоги, рукавицы, армяки, шапки, посуду и сбрую. Один продавал кожаные панталоны, коих несколько пар висели у него на плечах». А.Е. Розен, как и Е.П. Нарышкина, в своих письмах, особо отметил поведение на ярмарке женщин: «…они выбирали для себя ситцы, платки и ленты. Надобно сказать, что и в Сибири женщины любят наряжаться, отказываются охотно от многих удобств в жизни, лишь бы иметь хорошие обновы; замужние женщины со вкусом итальянок умеют навязывать свои платочки на голове красивее всякого чепчика»²⁹.

Что было постоянным увлечением и, можно сказать, частью жизни Андрея Евгеньевича, так это книги, литературный труд. Живя в Кургане, он не имел возможности получать книги по почте – это было слишком дорого для семьи. Спасала дружба с Михаилом Нарышкиным. «Каждую пятницу, – вспоминал он, – проводил я по несколько часов в самой приятной беседе у Нарышкиных. Хотя в Кургане не имели средств получать журналы на всех языках, однако имели важнейшие газеты, русские и иностранные. Нарышкины получали и занимательные книги, и из новейших сочинений»³⁰. Так, декабристы, даже будучи на поселении, не замыкались в круге обыденных проблем и каждодневных дел. Многие из них постоянно совершенствовали себя: пополняли свои знания, были в курсе того, что происходило в стране и за рубежом, читали новые сочинения писателей, передавая книги из рук в руки.

В Кургане у Розенов семья увеличилась: родился ещё один сын – четвертый – Владимир. В одном из писем М.А. Фонвизин сообщил И.Д. Якушкину, что у А.Е. Розена родился сын, названный Владимиром, и добавил:

«Не догадываюсь, какое уменьшительное имя получил он по системе Андрея Евгеньевича»³¹.

Надо сказать, что система А.Е. Розена состояла в том, что он сокращал имена своих детей на иностранный лад. Так, сына Евгения в семье называли Энни.

Энергичный и деятельный, Андрей Евгеньевич пробовал расширить свое хозяйство. Получив недалеко от города 15 десятин земли, он решил обработать ее и засеять разными злаками, засадить овощами, разделив на участки. Опыта работы с землей не было, земля требовала удобрений, постоянной обработки. Однако Андрей Розен сумел бы добиться неплохих результатов, если бы, возвращаясь домой, не поскользнулся и не сломал ногу. Полгода никто из врачей не смог помочь несчастному человеку, боли были страшные, на ногу было не наступить. И в это время, бывает же такое, А.Е. Розен получил предписание продолжить службу на Кавказе. Как видно, каторжных работ и жизни на поселении было для правительства недостаточно: отца большого семейства надо было отправить под пули горцев.

Совсем недавно и декабрист А.И. Одоевский, тоже отправленный на Кавказ, но немного раньше А.Е. Розена, ехал той же дорогой. Поэт, вероятно, испытывал те же чувства, что и Андрей Евгеньевич.

И снова Андрей Евгеньевич и Анна Васильевна с детьми в пути. Они едут уже на Кавказ, причем глава семейства перебирается туда еще и на костылях. Надо было проехать 3500 верст, причем наступил уже сентябрь, и впереди ожидались дожди и похолодание.

Рядом с преодолением трудностей пути впереди мерцала надежда: в Тифлисе должно было состояться свидание со старшим сыном – Евгением. Произошло это радостное событие 10 ноября 1837 года. Отец увидел сына, которого, шестимесячного, запомнил лежащим на диване в комнате свиданий в Петропавловской крепости одиннадцать лет назад. «Сердце хотело выскочить от радости; такое чувство ощущал я раза три в жизни, не более. У сына моего были правильные черты лица, глаза и взор выражали ум и доброту; голос его был приятный, и каждое слово было уместно и умно»³². Андрей Евгеньевич не описал ту радость, которая в это же время переполняла Анну Васильевну, но чувства свои не смогла бы объяснить словами и она сама. С сыном мать рассталась, когда тому было 4 года, теперь же на нее с интересом смотрел подросток.

Родители радовались встрече с сыном, но воспитатели мальчика явно грустили: Мария Васильевна Малиновская еще в 1826 году предложила сестре оставить племянника ей на воспитание и за годы полюбила ребенка, как своего сына. В.Д. Вольховский, декабрист, лицеист 1-го выпуска Царскосельского лицея, в 1834 году стал мужем Марии Васильевны и включился в воспитательный процесс. Им было трудно расставаться с мальчиком, подраставшим у них на глазах.

Радость встречи с сыном не заслонила обязанности явиться к корпусному командиру, который объявил о назначении Розена в Мингрельский егерский полк и с сомнением посмотрел на его костыли. Конечно, служить в армии А.Е. Розен не мог. Е.П. Нарышкиной Андрей Евгеньевич писал:

«Вы можете себе представить жалкого солдата на двух костылях, который не может ни служить, ни отличиться».

При содействии генерала П.Х. Граббе, с которым он в 1825 году, находясь под следствием, сидел на гауптвахте, Розен был уволен с военной службы.

Получив на Кавказе отставку, Андрей Евгеньевич и Анна Васильевна, пожив пару недель в Каменке на Украине (одна треть имения была в собственности Анны Васильевны), задумались о постоянном месте жительства. Тринадцать лет у них не было своего дома, а в это время рождались и подрастали дети: пора было думать об их будущем. От главы семьи зависел выбор, и он выбрал родину: «…предпочел я Украине уголок севера, местность плоскую, почву бесплодную, болотную Эстляндскую губернию… Она – моя родина! Тут, на берегах варяжского моря, потомки рыцарей-меченосцев давно уже забыли вековые войны и своеволие, а сохранили мужество, верность данному слову и постоянное стремление к истинной образованности… Меня манили вдаль не только любовь к родине, но и гражданское устройство люда вольных»³³.

Анне Васильевне оставалось только согласиться с мужем, и они снова собрались в дорогу. Теперь уже ехали через Белоруссию, Псковскую губернию, через Опочку, Псков, Гдов – в Нарву. А.Е. Розен, человек общительный, образованный, проехавший большую часть России, часто встречал на протяжении дороги людей, знакомых когда-то, и всегда это доставляло ему радость, и знакомым встречи были приятны. Так и на этот раз, проехав по длинной дороге домой сотни километров, Андрей Евгеньевич не мог не заехать в имение Кярово, где в это время гостила Елизавета Петровна Нарышкина. «Графиня жалела и бранила, почему не приехал прямо к ней со всем семейством; она уже давно знала жену мою и старшего сына». Радость встречи была особой: М.М. Нарышкин проходил службу на Кавказе, а Елизавета Петровна через несколько дней собиралась ехать к мужу и, конечно, рассказы Андрея Евгеньевича были очень важны для нее.

А.Е. Розен, осматривая имение, был удивлен, насколько красив сад, как хорошо обработана почва, и это в той местности, которая «самая жалкая и печальная». Интересно, что впечатления, полученные даже мимоходом, всегда превращались у Андрея Евгеньевича в задумки и планы. Глядя на унылую местность, по которой проезжали, он восклицал: «…не всегда местность сама по себе составляет единственную красоту; стройте, сажайте, осушайте болота хорошими канавами, удобряйте поля, заводите хорошие стада, и окрестности Гдова поравняются с равнинами Бельгии»³⁴.

Известно, что в своем имении Большая Болдина Розен отказался от барщины, перевел крестьян на оброк и затем отдал землю им в аренду. Введенную им систему арендного хозяйства Розен рассматривал как наиболее совершенный тип крестьянского устройства, а безземельное освобождение крестьян считал основой решения аграрного вопроса в России.

Взгляды А.Е. Розена на суть крестьянской реформы с течением времени менялись: он испытывал свои взгляды на практике в своем имении и постепенно понимал допущенные ошибки. В 60-х годах позиция Розена несколько изменилась: он не мог не видеть негативные стороны эстляндского способа безземельного освобождения. В этом случае крестьяне получили только личную свободу, без земли, отчего оставались в некоторой зависимости от владельца земли или подвергались участи бездомного работника, или увеличивали собою число пролетариев. Перед крестьянской реформой 1861 года и после обнародования Манифеста об отмене крепостного права многие декабристы пытались разобраться в том, какие ошибки были допущены правительством и для себя, и в статьях отвечали на вопрос, поставленный Н.А. Некрасовым: «Народ освобожден, но счастлив ли народ?» Здесь можно приводить много примеров, но остановимся на двух. Так, В.Ф. Раевский, проживший в Сибири 40 лет, в своих статьях резко отозвался о проведенной реформе, о сохранении за помещиками их земли. И.Д. Якушкин замышлял освободить своих крепостных крестьян еще в 1819 году; это у него не получилось, т. к. он хотел освободить их без земли. В сибирской ссылке, многое пережив и передумав, он пришел к мысли освобождения крестьян только с землей.

С.Г. Волконский в своих статьях убеждал: «Освобождение крестьян со владением усадьбы и с наделом земли есть и справедливость, и необходимость для общего государственного спокойствия»³⁵.

Как видим, А.Е. Розен в своих поисках и размышлениях был не одинок. Объясняя мотивы своей общественной деятельности в годы крестьянской реформы, он писал: «Во мне таится сила и стремление 120 товарищей, которые желали содействовать к освобождению крестьян, но были сосланы после 14 декабря и не дожили»³⁶.

Как дальше, после амнистии 1856 года, складывалась жизнь этой семьи? В трудах и заботах. Дети подрастали, некоторые жили своей, самостоятельной жизнью. Евгению в пятидесятые годы исполнилось 30 лет. Он служил, ушел со службы в чине штабс-ротмистра. Прожил 79 лет. Сыновья, «рожденные в Сибири, на Кавказе, были определены в Грузинский дворянский батальон военных кантонистов под фамилией Розеновых. Кондратий и Василий были выпущены офицерами в артиллерию; Владимир – прапорщиком 4-й легкой конной роты». Анна вышла замуж.

Андрей Евгеньевич с женой в 1855 году решили перебраться в Изюмский уезд Харьковской губернии – к сыну. Позже жили в Каменке. Два избрания по три года он был мировым посредником в Изюмском уезде. Несколько лет А.Е. Розен работал над книгой воспоминаний – «Записки декабриста». К годам каторги и ссылки он возвращался уже мысленно, понимая, как важно это будет для потомков. Из жизни жена и муж ушли один за другим: Анна Васильевна – в 1883 году, Андрей Евгеньевич – в 1884 году.

Такой необычной была обычная жизнь супругов Розенов. Можно ли считать их жизнь счастливой?

Список литературы

1. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 157.

2. Руденская М., Руденская С. Наставникам… за благо воздадим. Лениздат, 1986. С. 43.

3. Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1984. С. 92.

4. Там же. С. 106.

5. Там же. С. 107.

6. Следственное дело А.Е. Розена. Восстание декабристов» Т. 15. С. 205–206.

7. Следственное дело А.Е. Розена. Там же. С. 208.

8. Там же. С. 209.

9. Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 310.

10. Розен А.Е. Записки декабриста. Там же. С. 121–122.

11. Там же. С. 134–135.

12. Там же. С. 205.

13. Там же. С. 218.

14. Там же. С. 231.

15. Там же. С. 231.

16. Письмо А.Е. Розен. Статья Невелева Г. А.С. Пушкин и декабристский семейный круг. Документы и описания. СПб. Издание дом. М., 2012. С. 20.

17. Розен А.Е. Записки декабриста. Там же. С. 241.

18. Там же. С. 248.

19. Там же. С. 256.

20. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Кн. вторая. Изд. Академии наук СССР. М., 1956. С. 168.

21. Розен А.Е. Записки декабриста. С. 258.

22. Беляев А.П. Воспоминания декабристов о пережитом и перечувствованном. СПб., 1882. С. 230–231.

23. Розен А.Е. Записки декабриста. С. 260.

24. Там же. С. 260.

25. Там же. С. 272.

26. Там же. С. 275.

27. Там же. С. 275.

28. Там же. С. 293

29. Там же. С. 343.

30. Письмо М.А. Фонвизина к И.Д. Якушкину, № 53. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Т. 1. Иркутск, Восточно-Сибирское книжное издательство, 1979. С. 149.

31. Розен А.Е. Записки декабриста. С. 343.

32. Розен А.Е. Там же. С. 398.

33. Розен А.Е. Там же. С. 412.

34. Розен А.Е. Там же. С. 412.

35. Волконский С.Г. О великом вопросе освобождения от крепостного состояния помещичьих крестьян. Рукопись. РОИРЛИ. Ф. 57, оп. 1, № 7, с. 25.

36. Биографический справочник. Декабристы. Там же. С. 158.