Я вижу, что вовек не утолен

Наш разум, если Правдой непреложной

Вне коей правды нет, не озарен.

В ней он покоится, как зверь берложный,

Едва дойдя; и он всегда дойдет, —

Иначе все стремления ничтожны.

«Итак, она звалась Татьяной…» – впрочем, так героиню своего романа назвал Александр Сергеевич Пушкин. В действительности ее, возможно, звали Наталья Дмитриевна Апухтина, в замужестве Фонвизина.

От кого-то из друзей Пушкин услышал романтическую и трогательную историю девушки, историю ее любви и, несколько переработав, поместил в роман «Евгений Онегин» и заставил некоторых женщин не одного поколения размышлять над тем, можно ли найти счастье в браке без любви?

Вспомним строки романа: через несколько лет после расставания Татьяна и Онегин встретились вновь.

восклицает героиня, вспоминая, как она, влюбленная, очарованная своим героем, написала ему письмо, полное любви, доверия, и получила в ответ холодную «проповедь». Теперь она уже замужняя женщина, муж – герой Отечественной войны, израненный и уже пожилой человек.

с грустью добавляет Татьяна. И здесь уже не слышится ни веры в любовь, ни надежды на счастье.

Можно оправдывать себя чувством долга, можно согласиться на уговоры родных людей, в результате можно получить модный дом, блистать в свете, иметь рядом с собой порядочного, достойного человека, но счастья, вот счастья при этом уже не будет.

Согласны ли вы со мной? А вы как думаете?

В действительности все было еще сложнее, чем в романе, как это и бывает в жизни.

Михаил Александрович Фонвизин в сентябре 1822 года сделал предложение Наталье Дмитриевне Апухтиной. Михаилу было в это время 35 лет, он был генерал-майором, участником Отечественной войны 1812 года, заслуженным и богатым человеком. Наталье исполнилось 17 лет, она была единственной и горячо любимой дочерью помещика Дмитрия Акимовича Апухтина, уездного предводителя дворянства, который в это время испытывал финансовые затруднения. Предложение Михаила Фонвизина решало многие проблемы, прежде всего погашение долга. Наталья дала согласие на брак, но нелегко ей далось это согласие.

Фонвизин Михаил Александрович.

Репродукция начала XX в

Не имея перед собой портрета, трудно представить себе, как выглядела девушка в свои семнадцать лет. Поверим Н.И. Лореру, который назвал Наталью Дмитриевну «одной из прелестнейших женщин своего времени». И эта прелестная женщина согласилась на замужество, но не по велению сердца. Дело было в том, что Наталья успела уже пережить сильное чувство любви к одному молодому человеку. Он, красивый, элегантно одетый, приехал из Москвы в Костромскую губернию и появился в имении Давыдово, в доме Апухтиных. Он явно ухаживал за Натальей Дмитриевной, но вдруг, узнав о материальных затруднениях ее отца, ничего не объяснив, покинул дом. Девушка была потрясена, оскорблена изменой. Она так сильно переживала, что хотела уйти в монастырь. Наталья Дмитриевна разуверилась в возможности счастья, перестала верить в чистую, искреннюю любовь¹.

Семья Апухтиных очень беспокоилась за дочь. Отец с матерью знали, что характер у Натальи непростой. Она была способна на необдуманный, неожиданный поступок, была самостоятельна в решениях. Им же надо было не только спасать дочь, но думать, как расплатиться с долгами.

Наталья Дмитриевна Фонвизина (урожд. Апухтина), жена декабриста М.А. Фонвизина, затем декабриста И.И. Пущина.

Портрет работы неизвестного художника

Весной 1821 года, приехав в свое Костромское имение, Михаил Фонвизин, сосед и дальний родственник Апухтиных, конечно, узнал о переживаниях Натальи. Девушку он знал давно, видел, что она красивая и начитанная. Ни ее возраст, ни первая влюбленность его не смущали: он стал часто бывать в их доме. Соседи и родственники понимали, что это неспроста. Михаил Александрович полюбил Наталью Дмитриевну, однако дальнейшие события развертывались далеко не стремительно.

А.Н. Кологривова, племянница Марии Павловны Апухтиной, написала:

«Я давно знала его проекты насчет Натали… Я не знаю никакого препятствия этому браку. Что может остановить Натали? Не найдет ли она в нем человека, которого столь давно привыкла любить – а этот брак не укрепит ли счастье всей вашей семьи?»²

В письме Кологривова вскользь обронила слова «давно привыкла любить». Да, это была правда. До переезда в купленное имение семья Апухтиных жила в Москве, в детстве Наталья часто видела Михаила и по-детски любила его. Но теперь ей шел уже семнадцатый год, по-настоящему она не любила этого взрослого человека, более того, она не могла представить себя женой Михаила Александровича. В своей поздней «Исповеди» она искренне призналась: «Когда я была девочкой, я была страстно влюблена в него, а тут брачная жизнь казалась мне невыносимою»³.

Он же был готов жениться, но при родстве семей надо было получить разрешение церкви и позволение своей семьи. И все же Михаил Фонвизин сделал предложение, и Наталья его приняла, не до конца понимая, на что она идет, как будет жить с человеком, которого не любит. Однако в обществе браки по расчету не были редкостью. Наталья, приглядываясь к жениху, поняла, каков его характер: он был спокойным, рассудительным, благородным, не способным на предательство и измену. Она его уважала, а уважение не лишнее чувство в отношениях мужа и жены.

В сентябре 1822 года они поженились. Быстро появился первенец Дмитрий, а через два года еще один сын – Михаил. Многое ли знала о своем муже Наталья Дмитриевна? Конечно, она знала о его славной фамилии. М.А. Фонвизин происходил из древнего германского рыцарского рода. Один из предков, барон Петр фон Висин, оказался в плену в нашей стране, это было в царствование Ивана Грозного, и остался в России. Дядей Михаила Александровича был знаменитый драматург Дмитрий Иванович Фонвизин, создавший замечательные пьесы «Бригадир» и «Недоросль». Отец Михаила и его брат служили в армии. Отец – в чине подполковника, брат дослужился до полковника⁴. Семья считалась богатой: имения располагались под Москвой – Крюково, Марьино; несколько – в Тверской, Рязанской, Костромской губерниях. Крепостных душ насчитывалось более полутора тысяч.

О своем детстве, юности, отвечая на вопросы в Следственном комитете, Михаил Александрович написал, а жене, вероятно, рассказывал: «Воспитывался я в детском возрасте дома (в имении Марьино в Бронницах), потом учился в Санкт-Петербурге в Немецком училище св. Петра, наконец, в Москве в Университетском пансионе и слушал лекции в Московском университете»⁵.

Службу Михаил начал в 1801 году в лейб-гвардии Преображенском полку. Участвовал в войне 1805 года, в битве при Аустерлице. Перед войной 1812 года был назначен адъютантом к генерал-майору А.П. Ермолову. В Отечественную войну в битве при Смоленске был ранен, награжден многими орденами. В 1813 году в возрасте 26 лет стал полковником. Однако в 1814 году «он был ранен пулею в шею, взят в плен… и послан за 140 лье от Парижа в Оверн». То есть торжественно войти в Париж с войсками ему не удалось.

В письме к родителям 1 мая 1814 года он написал:

«Знаю, что сам государь жалел о моем несчастии и даже предлагал Наполеону меня разменять, но он не согласился».

К счастью, все завершилось возвращением из плена, которое Фонвизин объяснил с юмором:

«Освобождением моим обязан я счастливому обороту дел, которым Бонапарте свергнут с престола»⁶.

В этом же письме М.А. Фонвизин с гордостью написал о своем участии в Отечественной войне 1812 года:

«Счастливы мы, что живем в столь славное для России время и что маленькую частичку славы любезного отечества всякий из нас может себе приписать»⁷.

Через год, в 1815 году, Фонвизин со своим 37-м егерским полком вернулся в Россию. Перед ним открывались возможности дальнейшего карьерного роста, но Михаил Александрович получил не только профессиональный, но и человеческий опыт на войне. В послевоенное время он обратился к книгам, в свободное от службы время «продолжал заниматься политическими сочинениями разного рода и иностранными газетами»⁸.

Наталья Дмитриевна, не углубляясь в военное прошлое мужа, все больше узнавала его с другой стороны. Приехав в Москву, бывая с мужем на балах, на светских вечеринках, она видела его окружение и поняла, в каком обществе он вращался. Постепенно жена утвердилась в своей первоначальной оценке Михаила Александровича: он был сдержанным, исполнительным, человеком высокой порядочности, но честолюбивым не был. Молодая женщина вроде бы узнала своего мужа, но его внутреннего мира, его устремлений, убеждений она, по молодости своей и легкомыслию, ни узнать, ни понять не смогла. Ближе ей муж за первые годы их жизни не стал.

Михаил Александрович не посвящал жену в свою внутреннюю жизнь, не рассказывал ей, что после окончания Отечественной войны был разочарован в дальнейших действиях власти. Как человек с военным опытом, анализируя ход войны и ее результаты, понимая, какую роль в одержанной победе сыграл народ, Михаил Фонвизин ждал от Александра I обещанных изменений в общественной жизни, а главное, реформ в армии.

Службу он, однако, продолжал, но, как и его приятель Михаил Орлов, самостоятельно проводил в своем полку прогрессивные изменения: отменил наказания солдат палками, использовал на занятиях метод взаимного обучения. Это начальству не нравилось. Очередное звание ему задержали, но все же генерал-майора он получил – много было военных заслуг.

В то же время Фонвизин слышал, что молодые офицеры рассуждали о судьбе Родины, сравнивали свои зарубежные впечатления с тем, что было в русской армии и, главное, уже вслух говорили о невозможности что-либо изменить в своем отечестве. Об этом позже Фонвизин написал в своих «Записках…»: «В походах в Германии и Франции наши молодые люди ознакомились с Европейской цивилизацией, которая произвела на них тем сильнейшее впечатление, что они могли сравнивать все виденное ими за границей с тем, что им на всяком шагу представлялось на родине; рабство огромного большинства Русских, жестокое обращение начальников с подчиненными, всякого рода злоупотребления власти, повсюду царствующий произвол – все это возмущало и приводило в негодование образованных Русских и их патриотическое чувство»⁹.

В «Записках…» автор разъяснял, что изменение образа мыслей Александра I, его отношение к предполагаемым ранее прогрессивным преобразованиям, учреждение военных поселений, предпочтение иностранцев перед своими подданными, т. е. русским народом, – все это разочаровывало русских патриотов и приводило в тайные политические общества, надо сказать, распространенные тогда в Европе.

В результате в 1822 году М.А. Фонвизин уволился из армии и отправился хозяйствовать в свое имение Крюково. Однако в Москве по делам тайного общества он тоже бывал часто. В это время «Союз благоденствия» уже четко определил свои намерения: «Не прибегая ни к каким насильственным мерам… действовать на Русское общество нравственными и научными средствами, по возможности искореняя невежество и злоупотребление убеждением и благими примерами, давая благое направление воспитанию юношества, стараться об уничтожении крепостного права и радушно содействовать Правительству в его благих намерениях»¹⁰. Однако «благие намерения» существенными не были, о крестьянской реформе много говорилось, но результатов не последовало, зато на столе Александра I появились доносы на членов общества. Состоялось «мнимое упразднение» «Союза Благоденствия»: «…членам его было предписано поступать осторожнее в самой пропаганде, избегать всякой переписки по делам Союза… и вообще стараться покрывать существование Союза непроницаемой тайной»¹¹.

В начале 20-х годов Наталья Дмитриевна вела жизнь семейную, спокойную и размеренную. Родившийся через год после замужества сын требовал забот, но небольших, помощников было достаточно. Жизнь в имении Крюково была устоявшейся. Поездки с мужем в Москву, его встречи с различными людьми, какая-то деятельность мужа ее вовсе не занимали. У нее был свой круг родственников и знакомых. Она много читала, особенно любила литературу духовного содержания. Затем последовала вторая беременность, ожидание второго ребенка. Ей в это время шел всего двадцать первый год. Много позже, в 1853 году, Наталья Дмитриевна написала Ф.М. Достоевскому:

«Скажу вам, что для меня в жизни моей было одно время (это уже очень давно), время такого полного земного счастья, что оно мне наконец наскучило, уверяю вас, что говорю вам правду – до того наскучило, что всеми силами души моей и всеми желаниями сердца моего вызывала какую-нибудь перемену – хоть несколько боялась делать эти и другие предположения к изменению. Не правда ли, что это было не только глупо, но неблагодарно с моей стороны – мне было тогда 22 года от роду»¹².

Она и не подозревала, что ее благополучная, спокойная, беззаботная, хорошо устроенная и налаженная жизнь вскоре может мгновенно закончиться, и не по ее воле.

Почти в таком же состоянии семейного благополучия, уверенности в том, что жизнь его складывается так, как ему хочется и удобно, находился в 1822–1825 годах и Михаил Александрович. Ему нравилась роль отца семейства, которую он до этого не испытывал. В ноябре 1825 года он написал жене, уехавшей на несколько дней в Москву, письмо:

«Митенька наш, слава богу, здоров, только по тебе тоскует и поплакивает – сегодня поутру принесли его ко мне на кровать, он тебя взыскался и плакал так, что насилу уняли… Прости, милейший друг мой, приезжай поскорее, мы с Мимкой без тебя соскучились. Целую тебя мысленно бессчетно, дружок мой сердечный»¹³.

Как отличается письмо, написанное мужем, от признания жены, что «земное счастье» ей наскучило. Михаил Александрович просто купается в обретенном счастье: он отец, малыша утром принесли к нему на кровать, и он успокаивает плачущего сына. Но главное в письме даже не это: все послание дышит любовью к жене. Ребенок на кровати ищет маму и, не найдя ее, горько плачет. Муж добавляет:

«Мы без тебя соскучились», «мамка, милая, приезжай скорей», «Мимке и папе без тебя скучно». И на обороте: «Милейшему другу Наташе». Послание жене небольшое, а высказанной любви в нем целая охапка, как прекрасных цветов в букете.

Через три недели М.А. Фонвизин будет арестован. 14 декабря 1825 года Фонвизина на Сенатской площади не было. Арестован он был 9 января 1826 года в своем имении. Этот арест описала М.Д. Францева, услышав рассказ Натальи Дмитриевны о нежданном событии.

Все домочадцы, поняв, что чиновники приехали арестовать Михаила Александровича, «старались скрыть настоящую причину и сказали, что ее мужу необходимо нужно ехать в Москву по делам, почему они и приехали за ним по поручению товарищей его… Муж тоже, чтоб не огорчить ее вдруг, старался поддержать обман, простился с нею наскоро»¹⁴.

Однако, выйдя проводить его на дорогу, она поняла, что мужа повезли в сторону Петербурга, а не в Москву.

Четвертого февраля Наталья Дмитриевна родила второго сына. Арест мужа и заключение его в Петропавловскую крепость были для нее как гром среди ясного неба, но восприняла она случившееся как новое испытание для себя.

М.А. Фонвизин был помещен в Петропавловскую крепость, в каземат № 12 Трубецкого бастиона. При этом указание было следующее: «…посадить, где лучше, но строго и не давать видеться ни с кем»¹⁵. На допросах в Следственном комитете не скрывал своих убеждений, но отвечал кратко:

«Я взошел в тайное общество, под названием Союз благоденствия, в 1816 или 1817 году. Об оном узнал я от Александра Муравьева или от кого другого, чего не упомню. Намерение общества было изложено в книге, названной зеленой, и в себе не заключало ничего противозаконного. Сочленами тогда было довольно много, почему утвердительно об оных сказать не могу»¹⁶.

На вопрос: «С какого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей?» – был дан такой ответ:

«Припоминая себе впечатления первой молодости, уверился я, что свободный образ мыслей получил не от сообщества с кем-либо, но, когда мне было 17-ть лет из прилежного чтения Монтескье, Райналя и Руссо, также древней и новейшей истории, изучением которой занимался я с особенною охотою. Впоследствии двукратное пребывание за границей и любимое мое чтение новейших Французских и Немецких Публицистов, равно журналов и газет разных партий, немало способствовали к утверждению моих Политических мнений без особенного влияния чьей бы то ни было беседы или внушения»¹⁷.

Кроме того, к ответу на вопрос М.А. Фонвизин прибавил некоторые уточнения, касающиеся способов «приведения в действие теорий». По его мнению, «всякая… перемена, не от Престола истекшая, может быть пагубна»¹⁸. Далее следуют и признания в заблуждениях, и «чистосердечное раскаяние» в сделанном. Вероятно, раскаяние появилось тогда, когда Фонвизин понял, что допрашивают его не одного, бумаги тайного общества конфискованы, поэтому отказываться от чего-либо не имело смысла. Вот что было написано в «Алфавите членам бывших злоумышленных тайных обществ…», составленном в 1827 году: «Фонвизин Михаил Александрович. Отставной генерал-майор. Вступил в общество почти при самом его основании и до 1821-го года был одним из ревностнейших членов. Участвовал в совещании, когда Якушкин вызвался на цареубийство. У него проходили совещания в 1817 году при составлении Устава и в 1821 году о мнимом уничтожении общества. В 1822 году, женившись, прекратил было все сношения, но в конце 1825 года Никита Муравьев сообщил ему о преступном намерении Якубовича, противу чего, однако, Фон-Визин восставал»¹⁹. То есть Михаил Фонвизин был против устранения царской фамилии, и это подтвердил его товарищ. Иван Дмитриевич Якушкин на допросах отказывался называть фамилии членов тайного общества, но признался, что на одном из собраний сам вызвался убить государя.

Член комиссии Чернышев задал ему вопрос:

«Не было ли кого, кто при самом начале уговаривал вас отказаться от вашего намерения? – Точно; Михаил Фонвизин, с которым я жил в то время вместе, уговаривал меня в продолжение всей ночи. – Я назвал Фонвизина, думая, что мое показание может быть ему полезно»²⁰.

Как видим, на следствии подлавливали допрашиваемых умело поставленными вопросами.

В Петропавловской крепости, находясь в камере, Михаил Александрович снова вспоминал вопросы, которые ему задавали, свои ответы и все более убеждался в том, что будет осужден. С болью он думал о своей семье. Свидание с женой состоялось, он был рад увидеть Наталью Дмитриевну, которую нежно любил, но дальнейшая ее судьба его беспокоила.

К сожалению, первые письма из тюрьмы и в тюрьму не сохранились, но, к счастью, сохранился дневник, и из записей в этом ценном документе можно многое понять: как чувствовал себя заключенный в камере, о чем думал, как действовали на него письма, получаемые от жены, что думал о допросах и скорой ссылке.

Почитаем отрывки из дневниковых записей.

Дневник 1826 года. Марта 17-го.

«Письма моего милого сердечного друга для сердца моего драгоценный памятник ее нежной любви ко мне… Может ли быть земное счастие выше сего? Я люблю Наталью всеми способностями души моей, любим ею. Ты, господи, по великой твоей благости даровал нам детей. Есть на свете человек счастливее меня?»

По записи не чувствуется, что заключенный находится в тюрьме, все его чувства сосредоточены на любви к жене.

6-го мая 1826 года.

«Приезд друга моего в Петербург не только возвратил мне спокойствие душевное, но сделал то, что сердце мое стало способно ощущать радость. Сегодня ходил я гулять по берегу и по обыкновению думал о моем друге – вдруг увидел ялик, и в нем две дамы в белых шляпах. Сердце мое мне сказало, что это была моя Наталья. Я тотчас узнал ее, хотя в некотором расстоянии, она меня также, и мы оба всем сердцем обрадовались сей счастливой встрече… С сердцем, исполненным радости, благодарю господа – может быть, во всей крепости сегодня нет человека счастливее меня»²¹.

Эту сцену прогулки на ялике описала в «Воспоминаниях» и М.Д. Францева. Как оказалось, другой дамой в белой шляпе была жена заключенного Ивана Дмитриевича Якушкина. Сообразительные и находчивые женщины не раз проплывали на ялике около Петропавловской крепости и могли, хоть издалека, увидеть своих мужей и даже обменяться записками.

П.Е. Анненкова тоже запомнила одну из попыток Н.Д. Фонвизиной увидеть мужа в Петропавловской крепости: «Когда сделалось известным более или менее, к чему будут приговорены заключенные, тогда Фонвизина и, кажется, Давыдова, переодетые, отправились пройтись по стене, окружающей крепость…Так как они были одеты в простое платье, то часовые не обратили на них внимания. Они, держась на известном расстоянии, стали как будто перекликаться, и наконец Фонвизина прокричала: “Приговор будет ужасен, но наказание будет смягчено” (перевод с франц.) В ответ на эти слова разнесся страшный гул по казематам. Узники отвечали: “Merci”»²².

Однако вернемся к дневниковым записям. Они искренне передают чувство нежности к жене, восторг, который испытывал муж при чтении ее писем. К этому времени они были женаты уже четыре года, ему исполнилось 39 лет, но он чувствовал себя так же, как влюбленный мальчишка. Кроме того, дневниковые записи дают понять, что М.А. Фонвизин не надеялся на справедливый суд и скорое освобождение: внутренне он был уже готов к ссылке. Волновало его только обещание жены разделить с ним судьбу его.

9 июня.

«По-видимому, ожидает меня ссылка, и Наталья хочет разделить несчастную судьбу мою. Как ни усладительна душе моей мысль, что она желает единственно быть со мною, но я почитаю недостойным себялюбием согласиться на это и отнять у сирот наших нежную мать их»²³.

Осужден М.А. Фонвизин был по 4-му разряду, то есть приговорен к каторжным работам на 12 лет (затем срок был сокращен до 8 лет). Осужденных по четвертому разряду отправляли в Сибирь позже, чем тех, кто был осужден по 1-му и 11-му разрядам. Первые заключенные, отправленные в июле 1826 года, попали на работу в Благодатский рудник – это был самый тяжелый период каторги. М.А. Фонвизин, Н.В. Басаргин, Ф.Б. Вольф были отправлены 21 января 1827 года и попали уже на каторгу в Читинский острог. О том, как отправлялись и как следовали декабристы к месту ссылки, вспоминал Н.В. Басаргин. «Наконец надобно было отправляться. Я сел с Фонвизиным в одну повозку, на что фельдъегерь охотно согласился. Он сам видел, как плохо я был одет для зимнего путешествия. На Фонвизине же была медвежья шуба и сверх того у него для ног было теплое одеяло. Сидя с ним вместе, мне легче было предохранить себя от холода. Дорогой Фонвизин рассказал мне, что жена его узнала и сообщила ему, что нас везут в Иркутск и передала 1000 рублей, которых достанет нам и на дорогу, и на первое время в Сибири»²⁴.

На эти деньги, как вспоминал Николай Васильевич, удалось купить по дороге еще теплое одеяло, кое-какие вещи и еду. Как видим, уже в дороге на каторгу проявлялось то «братство», которое помогло выжить декабристам, имеющим дополнительные доходы, и другим осужденным, вовсе не имеющим денег. Правительство отпускало на содержание осужденных крохотные суммы: так, в сутки отпускалось 6 копеек меди и на месяц два пуда муки, «по общему положению всех ссыльнорабочих»²⁵.

В Читинский острог осужденные прибыли в марте 1827 года. Сразу стало понятно, что каторга – это не только тяжелый труд, но и отвратительные условия содержания заключенных. О том, как заключенных разместили в Большом каземате, Михаил Александрович позже написал Н.Н. Шереметевой:

«Нас было помещено 12 человек в одной комнате, и мы носили еще тогда железы. Вы можете представить, как шумно было наше собрание, – я не в состоянии был читать какой-нибудь роман, не требующий ни малого напряжения внимания»²⁶.

И.Д. Якушкина доставили в Читу в декабре 1828 года, и таким он увидел своего друга: «В сумерки плац-адъютант Коломзин тайно привел ко мне Фонвизина. После продолжительной разлуки мы нежно обнялись с ним. Он похудел; раненный в ногу во время кампании 1813 года, оковы по временам очень его беспокоили. Он часто получал письма от жены своей, которая собиралась скоро к нему приехать»²⁷.

Заметим, что впечатления от Читы у Фонвизина и других заключенных, доставленных с ним, резко отличаются от тех, которые начинали прохождение каторги с Благодатского рудника. Там людей охватывало отчаяние, наступало состояние безнадежности. В Чите и казематы были более просторные, и работа не такая тяжелая, однако убедить себя, что в таких условиях придется жить и трудиться годы, было невозможно. Поэтому М.А. Фонвизин решил отговорить жену от поездки в Сибирь. В письме (в окт. – ноябре) он решительно писал жене:

«Жертвы, которые ты желаешь мне принести, следуя за мной в эти ужасные пустыни, огромны! Ты хочешь покинуть ради меня родителей, детей, родину, – одним словом все, что может привязывать к жизни, и что я могу предложить тебе взамен? Любовь заключенного – оковы и нищету… Твое доброе сердце слишком разбужено великодушием и сочувствием к моему несчастию, и я был бы недостоин твоей привязанности, если бы не остановил тебя на краю пропасти, в которую ты хочешь броситься»²⁸.

Отговаривая жену от приезда к нему, Михаил Александрович все же постоянно думал о ней. А.Е. Розен вспоминал: «В минуты душевного терзания (Фонвизин. – Примеч. авт.) с величайшей любовью, беспрестанно любовался ее портретом»²⁹.

В решении Натальи Дмитриевны ехать к мужу в Читинский острог есть что-то недосказанное. Для Екатерины Ивановны Трубецкой не существовало вопросов. Ожидая приговора, она знала: если мужу будет оставлена жизнь, она сразу после его высылки последует за ним. Трубецкая любила мужа и понимала, что жить без него она не сможет. Такой искренней, сильной любви Наталья Дмитриевна, судя по всему, не испытывала. Это подтверждают строки из письма А.В. Якушкиной к мужу:

«Вчера я была у Фон Визиной; она скоро едет. Как я завидую ее судьбе! Она соединится с человеком, которого, быть может, и не любит, а я лишена возможности видеть тебя, кто один только составляет мое счастье»³⁰.

Как видно из письма Анастасии Васильевны, для окружения Натальи Дмитриевны не было тайной отношение ее к мужу. Все всё видели и понимали, кроме Михаила Александровича, мужа, как часто это бывает.

Н.Д. Фонвизина приехала в Читу в марте 1828 года. Какой же увидела Мария Николаевна Волконская Наталью Дмитриевну? «Фон-Визина приехала вскоре после того, как мы устроились; у нее было совершенно русское лицо, белое, свежее, с выпуклыми голубыми глазами; она была маленькая, полненькая, при этом – очень болезненная; ее бессонницы сопровождались видениями»³¹.

Н.И. Лорер считал Наталью Дмитриевну «одной из прелестнейших женщин своего времени. В ее голубых глазах отсвечивалось столько духовной жизни, что человек с нечистой совестью не мог смотреть ей прямо в эти глаза»³².

К сожалению, портретов Натальи Фонвизиной 20–30-х годов, правдиво, удачно отразивших ее облик, мы увидеть не можем – они не сохранились, хотя Николай Бестужев писал ее портреты, вероятно, в Петровском Заводе. Понять, что чувствовала, о чем думала молодая женщина в то время, попав из прелестного подмосковного имения Крюково в условия читинской каторги мужа, вероятно, невозможно. Однако женщины, А.Г. Муравьева, М.Н. Волконская, Е.И. Трубецкая, постепенно стали вовлекать Наталью Дмитриевну в круг своих обязанностей. Четвертого апреля она была посаженной матерью на свадьбе Ивана Александровича Анненкова и Полины Гебль, увидела, как с жениха во время венчания сняли кандалы, а после венчания их снова надели, и поняла, что к этой жизни надо как-то привыкать.

М.А. Фонвизину в 1828 году был уже 41 год, его жене – 23 года. В юности, зачитываясь книгами, она мечтала о большой и чистой любви. Но первая любовь оказалась безответной. Затем – замужество, рождение двоих детей и благополучная жизнь с добрым, хорошим, но нелюбимым человеком. В юности она мечтала еще и о подвиге ради любви, о самопожертвовании, но в Сибири поняла, что никакого подвига здесь нет, а есть жизнь в невыносимых условиях. Разве о таком она мечтала когда-то?

Сейчас с ней был уже немолодой, часто болеющий муж. Она обязана быть рядом с ним и была. Но в Чите с ней стали происходить странные вещи: порывы ужасного страха, нервные припадки, бессонница.

Странная болезнь, которую не знали, как лечить, так взволновала декабриста и поэта Александра Ивановича Одоевского, что он в 1829 году написал стихотворение «Зачем ночная тишина…», которое, читая, каждый понимает по-своему:

В 1830 году Фонвизины вместе с другими заключенными перебрались в Петровский Завод. Новая тюрьма произвела на Наталью Дмитриевну тяжелое впечатление: «Вы себе и представить не можете этой тюрьмы, этого мрака, этой сырости, этого холода, этих всех неудобств. То-то чудо божие будет, если все останутся здоровы и со здоровыми головами, потому что так темно, что заняться совершенно ничем нельзя»³⁴.

Несмотря на все неудобства и трудности, жены декабристов не смирялись и не сдавались: они добились разрешения жить в камерах с мужьями, настояли, чтобы были прорублены окна, стали строить собственные дома – делали все, чтобы выжить на каторге. Однако Наталья Дмитриевна хотела не выживать, а жить полной жизнью. Она рожала детей, но дети не выживали после родов, она увлеклась книгами духовного содержания, но они уводили ее от реальной жизни. Все это усиливало ее нервное заболевание.

Михаил Александрович, в отличие от своей жены, не только выживал, он старался жить не только трудовой, но и интеллектуальной жизнью: много читал, причем книги по истории, философии, обдумывал будущие статьи. Брат Иван Александрович посылал из Москвы в Сибирь книги и деньги. Часть денег отдавалась в артель, книги брали читать товарищи по ссылке. Так, помогая друг другу, декабристы не давали возможности никому из них погибнуть от голода и, кроме того, развивали себя умственно.

В Петровском Заводе и Наталья Дмитриевна постепенно нашла для себя людей, близких ей по интересам, она подружилась с П.С. Бобрищевым-Пушкиным и И.И. Пущиным, принимала участие в деятельности кружка религиозного направления. Как видно, интересы мужа и жены расходились. Они, конечно, уважали друг друга, но сердечной близости не было.

По указу 1832 года Фонвизины получили разрешение отправиться на поселение в Енисейск, но Михаил Александрович заболел, обострились старые болезни. Н.А. Бестужев, написавший портреты почти всех декабристов, поспешил создать портрет Фонвизина. Художник увидел его немолодым, но энергичным, полным сил, вероятно, таким, каким Михаил Александрович хотел себя видеть.

В 1834 году началась жизнь семьи на поселении: в Енисейске, Ачинске, Красноярске, наконец, в Тобольске в течение пятнадцати лет. В этом сибирском городе губернатором был П.Д. Горчаков, с которым Фонвизин был в родстве. Губернатор часто бывал у них в гостях, и это упрочивало положение осужденного, каковым он оставался. В Тобольске Фонвизины поддерживали отношения с декабристами, бывшими на поселении: с А.М. Муравьевым, П.С. Бобрищевым-Пушкиным, П.Н. Свистуновым, И.А. Анненковым.

В эти годы Фонвизины взяли на воспитание двух девочек – Прасковью и Антонину. В доме у них жил сын тобольского протоиерея Николай Знаменский, затем он учился в Казанской духовной академии. Дружба с юношей продолжалась годы. В доме часто бывала, а иногда и жила Мария Францева. Постепенно она становилась своей, дружила с Натальей Дмитриевной, позже уехала с ней в Москву. Впоследствии написала «Воспоминания».

Знакомство и дружба с семьей Фонвизиных стало самым ярким впечатлением в жизни девушки. М.Д. Францева описала характеры Фонвизиных, увлечения, привычки, быт семьи, что дает возможность лучше понять их особенности, отношения между собой. «Обыденная жизнь Фонвизиных была такого рода. Михаил Александрович обыкновенно вставал рано, долго молился, потом пил кофе, приготовляемый Матреной Петровной. (Эта женщина служила Фонвизиным на протяжение всей ссылки.) Она занималась хозяйством, весь дом был на ее руках… Потом Михаил Александрович занимался чтением, любил переводить с немецкого, писал свои записки, читал журналы». «Обедали часа в три. Михаил Александрович сам всегда заказывал обед и настолько хорошо знал кулинарное искусство, что часто посредственный повар, поступавший к ним, под его руководством делался отличным»³⁵.

Еще будучи девочкой, Мария Францева сумела понять главные особенности характера Фонвизина: «Отличительным свойством Михаила Александровича Фонвизина было необыкновенное добродушие, любящее сердце его никогда не помнило зла, и он всегда старался смягчить ласковым непритворным обхождением даже тех, кто к нему относился недоброжелательно»³⁶. Как видно, Мария с уважением относилась к хозяину дома.

Отношение девушки к Наталье Дмитриевне было совершенно другим: она восхищалась этой женщиной, она обожала ее. Наталья Дмитриевна была красивой, кроме этого, «она была замечательно умна, образованна, необыкновенно красноречива и в высшей степени духовно-религиозно развита. В ней так много было увлекательного, особенно когда она говорила, что перед ней невольно преклонялись все, кто только слушал ее. Она много читала, переводила, память у нее была громадная»³⁷.

Однако хозяйством Наталья Дмитриевна увлечена не была. Мария Францева в воспоминаниях отметила, что раньше обеда жена не выходила из своей комнаты, молилась, писала духовные заметки, читала книги.

«Воспоминания» Мария писала уже далеко не в юном возрасте, но эти детские и юношеские впечатления оказались очень сильными. Как запомнилось девушке, Наталья Дмитриевна любила работать в саду. Она высаживала много цветов и с удовольствием ухаживала за ними.

Однако в этих впечатлениях даже не проскользнуло удивление тому, что муж и жена жили каждый своей жизнью. Они были заботливы, внимательны друг к другу – и только.

В Тобольске Наталью Фонвизину перестали мучить головные боли и бессонница. Семья жила в хорошо устроенном доме, каждый жил своими интересами – и наступил внутренний покой.

Михаил Александрович вел большую переписку с товарищами по ссылке, которые были разбросаны по сибирским городам и селам. По письмам 1842 года видно, что М.А. Фонвизин постоянно думал об улучшении положения крестьян и искал варианты, уже опробованные некоторыми хозяевами. Так, в письме И.И. Пущину он рассказал об эксперименте купца Катюнина, который «решился исключительно посвятить себя сельскому хозяйству».

Купив небольшое имение, в котором было 60 душ крепостных, он предложил крестьянам ввести некоторые нововведения. Прежде всего, «соединить вместе все господские и крестьянские поля в общее хозяйство, обрабатывать его миром». Затем предложил удобрять поля в равной мере; «устроить одно общее гумно, овины и риги», свозить туда весь урожай и разделить его на две части: господский и крестьянский. Обговаривалось, что в свободное время крестьяне могут заниматься «всякими промыслами».

Каков был результат? «…Сельское хозяйство пошло своим порядком. Оно в несколько лет чрезвычайно улучшилось – владелец получал большие доходы, и крестьяне были в самом цветущем состоянии»³⁸.

Михаил Александрович советовал распространить такой опыт хозяйствования, а ведь это было одно из первых предложений совместно обрабатывать землю, что гораздо позже, уже в 30-е годы XX века, воплотилось в создание ТОЗ-ов и других подобных объединений. На поселении М.А. Фонвизин имел больше времени и для чтения, и для работы над статьями. Книги «по списку» регулярно присылал ему брат. В письме к И.Д. Якушкину Михаил Александрович сообщает:

«Когда ты по прочтении возвратишь мне эти книги, то я доставлю тебе другие по присланной записке. Мы ожидаем из Петербурга до 150 томов новых книг»³⁹.

М.А. Фонвизиным на поселении было обдумано много злободневных для того времени проблем, что и воплощалось в статьи: «О крепостном состоянии земледельцев в России», «О подражании русских Европейцам» и др.

В 40-е годы вопрос об упразднении крепостного права обсуждался не только в передовых общественных кругах, но и при дворе. Николай I со своими приближенными тоже говорили о необходимости освободить крестьян, причем государь объяснял это заботой о своем сыне – «чтобы оставить моему сыну империю спокойной». Был даже организован. Комитет «для изыскания средств к улучшению состояния крестьян». Комитет посчитал, что необходимо предложить постепенный и продуманный переход «от состояния крепостного до состояния свободы». Как известно, к отмене крепостного права это не привело. Понятно, что теоретические изыскания ни Фонвизина, ни других декабристов правительство не приняло к действию, испугавшись того, что крестьяне будут «выпущены из-под контроля», Комитет посчитал, что проводить реформу еще рано.

М.А. Фонвизина, в отличие от правительства, «крестьянский вопрос» интересовал еще в 20-е годы, задолго до ареста. Попав в Сибирь, он увидел, как живут крестьяне, которые не знали крепостного права. Это заставило его снова обратиться к вопросу освобождения крестьян. Прежде всего, утверждал он, крепостное право «предосудительно», т. е. вредно и для властителей, и для подданных. Фонвизин считал, что крестьян надо освобождать обязательно с наделением землей. Об этом, надо сказать, был основной спор между разработчиками реформы. Но чтобы каждый крестьянин получил землю, считал Фонвизин, правительство должно сначала выкупить крестьян и дворовых людей с землей, на которой они жили и которую обрабатывали, так как сами крестьяне не имели средств, чтобы внести выкуп. Михаил Александрович продумал все этапы реформы, учел все трудности при проведении ее⁴⁰. К сожалению, статья о крепостном праве, как и другие исследования автора, не были изданы при его жизни. Царское правительство не было готово принять смелые, радикальные предложения автора, опережающего свое время.

Интересны и рассуждения Фонвизина о социализме, в который автор верил как в некоторый этап развития общества. Он писал: «Основная идея социализма есть истина, и грядущее этой идее принадлежит». Многое, написанное М.А. Фонвизиным, может заинтересовать и современного читателя.

Однако вернемся к семье Фонвизиных. Кроме трудностей каторжных лет, которые они преодолевали и преодолели, существовала непреодолимая трагедия – это потеря детей. В Сибири следовали неудачные роды: дети не выживали. О двух мальчиках, Дмитрии и Михаиле, оставленных на руках родных людей в 1828 году, родители знали по письмам Ивана Александровича Фонвизина, который руководил их воспитанием. Сыновья были уже взрослыми, но настоящих своих родителей они не знали и теплых чувств к ним не испытывали. Но родители любили их. В одном из писем Наталья Дмитриевна написала:

«Как бы я поглядела на вас, мои милые! Когда встречаю молодых людей ваших лет, сердце мое всегда болезненно сжимается, я и смотрю на них и слушаю их с мыслью о вас.

О, Боже мой! Неужели никогда не суждено мне познакомиться с детьми моими? Неужели я всегда останусь для вас идеей, а вы для меня незнакомцами? Престранное положение!»⁴¹

Однако какой бы ни была тоска, но и она постепенно притупляется, и вдруг в конце 40-х годов Фонвизины узнали, что их сыновья хлопочут о разрешении приехать в Сибирь повидаться с родителями. Появилась надежда, Фонвизины-старшие думали о давно желанной встрече, но встреча не состоялась. Старший сын Дмитрий заболел туберкулезом, поехал в Одессу подлечиться, но скончался в возрасте 26 лет. Младший сын Михаил поехал на могилу к брату и там умер. Для родителей происшедшее трудно было осознать, невозможно было с такой утратой смириться.

В 1850 году Наталья Дмитриевна писала Николаю Знаменскому:

«Говорят, что время все сглаживает; я не замечаю этого! Если мое горе не так остро и не так жгуче, как в первые минуты, зато оно теперь все более распространяется в моем сердце, сливается со всеми моими чувствами и ощущениями, объемлет все мое существование»⁴².

М.А. Фонвизин в письме к С.П. Трубецкому тоже говорит о постигшем их несчастии:

«Глубоко тронуло меня письмо ваше 3-го октября и письма милых моих крестниц Саши и Лизы. Я уверен был, что вы, добрейшая княгиня, и все ваше дорогое мне семейство, примете самое искреннее живое участие в постигшей нас беде и скорби и погорюете за нас. Тяжкий крест господу угодно было послать нам. Лишиться двух взрослых сынов в продолжение года, не знавши радости видеть их и прижать к сердцу – это такое роковое несчастие, какое немногие испытали»⁴³.

Удрученный своим горем, Михаил Александрович добавляет, что «здоровье друга моего жены очень расстроилось». В письмах друзьям М.А. Фонвизин обязательно добавлял несколько слов о жене, ее здоровье, передавал от нее приветы. Супруги Фонвизины к этому времени прожили вместе почти тридцать лет, но к прожитым годам относились по-разному. Михаил Александрович любил жену, и для него их семейный союз был счастьем даже на фоне тяжелых каторжных лет. Для Натальи Дмитриевны этот брак был только исполнением долга жены, она уважала мужа, во многом не понимала его, но ссылку пережить помогла.

Иван Александрович, брат Михаила Фонвизина, принимавший участие в воспитании старших сыновей и желавший, чтобы дети познакомились со своими родителями, конечно, был потрясен их гибелью. Он понимал, как трудно было такую утрату пережить брату и его жене и решил добиться разрешения навестить их в Тобольске. Встреча братьев произошла через год. Старший брат заметил, как постарел Михаил, как плохо он выглядит. Иван Александрович понял, что надо хлопотать о разрешении переезда семьи Фонвизиных в Россию. В 1853 году император Николай I подписал разрешение на возвращение Михаила Александровича из ссылки. Семье разрешено было поселиться в усадьбе Марьино Бронницкого уезда.

Фонвизины были обрадованы: годы каторги и ссылки для них закончились. Они стали думать, когда перебираться на родину и как это сделать. Но радость и горе в последние годы жизни Михаила Александровича всегда находились рядом. Неожиданно пришло известие, что Иван Александрович тяжело заболел. Ни минуты не раздумывая, младший брат спешно поехал в Москву, но застать брата живым ему не удалось.

Наталья Дмитриевна, болевшая после известия о гибели сыновей, поняла, что надо собирать вещи и ехать к мужу. В мае 1853 года, как вспоминала М.Д. Францева, все они, с домочадцами, с приемными детьми отправились в путь. «Мы выехали из Тобольска утром в трех тарантасах, нагруженных доверху… разместившись таким образом: Наталья Дмитриевна со мной и жандармом на козлах в одном, в другом няня с детьми, а в третьем прислуга с багажом»⁴⁴.

Возвращаясь из Сибири на родину, Фонвизина написала в дневнике: «На Урале остановились у границы европейской, означенной каменным столбом. Как я кланялась России, въезжая в Сибирь на этом месте, так поклонилась теперь Сибири с благодарностью за ее хлеб, соль и гостеприимство. Поклонилась и Родине, которая с неохотою, как будто ровно мачеха, а не родная мать, встречала меня неприветливо. Продолжая путь, все более и более разочаровывалась насчет отчизны. Не такою я знала ее, не такою думала встретить».

Конечно, более чем за 25 лет разлуки Россия изменилась, но не настолько, чтобы ее трудно было узнать. Изменилась, скорее, Наталья Дмитриевна. Четверть века прожив в Сибири, она привыкла не только к суровому климату, она привыкла к открытым и радушным сибирякам, привыкла к друзьям-декабристам, к постоянному общению с ними. В России, вероятно, и ее уже забыли, и она не знала, как встретится с когда-то знакомыми людьми. Начинать жизнь, когда тебе уже под 50 лет, трудно и поздно.

К Москве, наконец, подъезжала Наталья Фонвизина с особым чувством: она не видела столицу 26 лет. Когда она уезжала в Сибирь, ей было 22 года; были живы родители; были живы ее маленькие сыновья. Теперь ей исполнилось уже 48 лет, за плечами остались потери и трудности. Впереди ждала жизнь с пожилым, больным мужем, каждодневный уход за ним. Что она могла ожидать от своей жизни, промелькнувшей, как птица за окном кареты? И все же годы ссылки закончились… Она подъезжала к Москве.

Однако в столице Фонвизиным пожить не дали: последовало предписание отправиться в имение Марьино. В этом имении Михаил Александрович родился, здесь прошло его детство. Но круг замкнулся. Его не стало в 1854 году. М.А. Фонвизин ушел из жизни в 67 лет. В Марьино его и похоронили.

А что же Наталья Дмитриевна? Она отдала дань памяти мужу, на некоторое время уехала в свое костромское имение, затем вернулась в Москву. В ней было еще много неизрасходованных сил, много несбывшихся надежд. Она почувствовала себя свободной от всех прежних обязательств, связывавших ее долгие годы. Наталья Дмитриевна купила дом на Садовой улице и в 1857 году неожиданно вышла замуж за Ивана Ивановича Пущина, друга ссыльных лет. Женщина ощутила себя снова молодой и в ответ ждала сильного, молодого чувства от Пущина. Странным был этот небольшой период ее жизни. Она сменила стиль в одежде, стала одеваться в светлые и ярких тонов платья, чем удивляла людей, давно ее знавших. В своем доме она принимала гостей, веселилась, как бы пытаясь добрать у жизни то, чего была лишена. Свое настроение она хотела передать мужу, но И.И. Пущин не этого ждал от нее. Он желал спокойных, теплых отношений, кроме того, он чувствовал, что болен, и беспокоился за судьбу своих детей, рожденных в Сибири и не принятых его родней.

Портрет Натальи Дмитриевны Фонвизиной (1803/5–1869), урожденной Апухтиной, во время жизни в Тобольске.

Художник М.С. Знаменский. Последняя четверть XIX в.

Наталья Дмитриевна добилась того, чтобы дети Пущина были узаконены и имели все права; она помогала мужу вести дела артели, образованной в Читинском остроге и продолжавшей свою деятельность и тогда, когда срок каторги и ссылки декабристов был закончен. Имея значительные средства, Наталья Дмитриевна перечисляла в артель крупные суммы. Получив большое наследство, она объезжала свои многочисленные имения и пробовала освободить крестьян от крепостной зависимости, о чем мечтал Михаил Александрович Фонвизин, но это оказалось ей не по силам. Этот период бурной деятельности и жизни, полной новых надежд на новое счастье, быстро закончился. Иван Иванович скончался в 1859 году и был похоронен в Бронницах, недалеко от могилы М.А. Фонвизина.

Кажется, по письмам Н.Д. Фонвизиной, по воспоминаниям декабристов, где упоминается о ней, о жизни этой незаурядной женщины многое известно. Многое, но далеко не все. В глубине ее души было то, что она не открывала никому и хранила в себе и для себя. Однако это тайное глубинное, «свое», вероятно, беспокоило, мучило женщину.

В 1865 году она поехала в Киев, посетила Киево-Печерскую лавру, затем съездила на могилы своих сыновей в Одессу. В это время у Натальи Дмитриевны возникло желание откровенно рассказать о своей внутренней жизни, о самом сокровенном, что хранилось в ее душе.

Возвратившись в имение Марьино, она стала писать. Строки трудно давались ей, она уничтожала написанное и писала все заново. Получилась «Исповедь», которую она передала духовнику. Мы не знаем, что писала и в чем признавалась Наталья Фонвизина духовнику. Есть опубликованные фрагменты⁴⁵. Ее биография четко прослеживается, но мечты, желания, все неосуществленное, что копилось в ней в течение жизни, осталось в ее душе и памяти.

Мечты о преданной, пылкой любви столкнулись с реальной жизнью, и реальность оказалась жесткой и даже жестокой для Натальи Апухтиной.

Однако и Татьяна Ларина с не меньшей горечью призналась Евгению Онегину:

В русской традиции верность, преданность, самопожертвование издавна почитались и считались выражением доброты, душевности, жалости. Не «я люблю тебя», а я «жалею тебя» говорили иногда русские женщины, искренне, сердечно любя. Значит, в понятии «жалость» умещается и любовь, и боль, и грусть.

На этих страницах, как из тьмы забвения, высветилась жизнь двух людей, может быть, не очень счастливых, но прошедших свой путь, выбранный когда-то ими.

М.А. Фонвизин принадлежал к высшему слою дворянской интеллигенции, начал свой путь со службы подпрапорщика Преображенского полка; защищал Родину в 1812 году, дослужился до чина генерал-майора; сознательно стал членом тайного общества, целью которого было улучшение жизни людей в России; прошел трудный путь ссыльно-каторжного и выдержал, не сломался; написал несколько умных философских и исторических статей, которые заинтересовывают и современного читателя; во всех поступках был человеком чести; искренне и нежно любил жену Наталью Дмитриевну и был верен своей любви.

В ряду декабристов останется это имя: Михаил Александрович Фонвизин, и рядом с ним имя его жены, женщины, которая подчинила себя долгу и верности, не была счастлива, но в трудные годы ссылки помогла мужу все выдержать, все перенести. Такой путь она себе выбрала.

Список литературы

1. Францева М.Д. Воспоминания. Исторический вестник. 1888, гл. 2.

2. Кологривова А.Е. Письмо к Апухтиной М.П. ГБЛ, ф. 319 2. 40, л. 19 об.

3. Фонвизина Н.Д. Исповедь. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, д. 303, л. 22, об.

4. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 184–185.

5. Материалы Следственного комитета. Отст. Генерал-майор М.А. Фонвизин. Восстание декабристов. Т. 12.

6. Письмо М.А. Фонвизина к А.И. и Е.М. Фонвизиным. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Иркутск, 1979. С. 99.

7. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Там же. С. 100.

8. Восстание декабристов. Материалы. Т. III. С. 66.

9. Фонъ-Визин. Записки очевидца… Лейпциг, в типографии Г. Пена. 1859. С. 147.

10. Фонъ-Визин, там же. С. 154.

11. Там же. С. 155.

12. Из письма Н.Д. Фонвизиной к Ф.М. Достоевскому. 8 ноября 1853.

13. М.А. Фонвизин к Н.Д. Фонвизиной, 28 ноября 1825 г. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Т. 1, Иркутск, 1979. С. 116.

14. М.А. Фонвизин к Н.Д. Фонвизиной, 28 ноября 1825 г. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Т. 1, Иркутск, 1979. С. 116.

15. Францева М.Д. Воспоминания. Исторический вестник, 1888. Т. 32.

16. Биографический справочник. Там же. С. 186.

17. Материалы Следственного комитета. Отст. Генерал-майор Фон-Визин. Сев. Об. № 353. 12 янв.1825. С. 64.

18. Материалы Следственного комитета. Там же. С. 66.

19. Там же. С. 66.

20. Биографический справочник. Алфавит Боровкова. Там же. С. 330.

21. Якушкин И.Д. Записки, статьи, письма. Изд. Академии наук СССР. М., 1951. С. 74.

22. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Т. 1. Там же. С. 85–96.

23. Воспоминания Полины Анненковой, М., 1932. Гл. 6. С. 12.

24. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Там же. С. 95.

25. Басаргин Н.В. Записки Н.В. Басаргина. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1988. С. 114.

26. Там же. С. 115.

27. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Там же. С. 143.

28. Якушкин И.Д. Записки, статьи, письма. Там же. С. 103.

29. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Там же. С. 124.

30. Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1984. С. 75.

31. Из письма М.А. Фонвизина к Н.Н. Шереметевой. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Там же. С. 143.

32. Лорер Н.И. Записки моего времени. Воспоминание о прошлом. М.: Правда, 1988. Гл. 11, С. 140.

33. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Кн. первая. Изд. Академии наук СССР. М., 1956. С. 260–261.

34. Из письма Н.Д. Фонвизиной к Н.Н. Шереметевой. 28 сент. 1830 г. Литературное наследство. Кн. вторая. Там же. С. 168.

35. Францева М.Д. Воспоминания. Там же. Гл.3.

36. Там же. Гл. 3.

37. Там же. Гл. 3.

38. Из письма М.А. Фонвизина к И.И. Пущину, июнь, 1842 г. Тобольск. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Там же. С. 270.

39. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Там же. С. 311–312.

40. Фонвизин. М.А. О крепостном состоянии земледельцев России. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1979.

41. Колесникова В. 11 историй любви. Изд. «У Никитских ворот» 2012 г. Гл.11.

42. Литературный сборник.: Изд. ред. «Восточное обозрение». СПб., 1885. С. 96.

43. Из письма М.А. Фонвизина к С.П. Трубецкому, 3 ноября 1851 г. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Там же. С. 359.

44. Францева М.Д. Воспоминания. Исторический вестник, 1888. Гл. 6.

45. Запись в дневнике Н.Д. Фонвизиной.

46. Воспоминания Н.Д. Фонвизиной-Пущиной («Исповедь»). ЦГАОР, ф. 279, оп.1, № 303.