То солнце, что зажгло мне грудь любовью,

Открыло мне прекрасной правды лик…

История семьи Ивана Александровича Анненкова и Полины Гебль удивительна и необычна, хотя в начале их жизни ничто не предвещало, что их, молодую француженку, служившую в модном магазине, и блестящего русского офицера, кавалергарда, судьба случайно заставит встретиться в Москве и одарит таким чувством любви, сильной, жертвенной, всепоглощающей, которую они, несмотря на трудности, горести, боли, трагедии, не предали, не растеряли.

Начиналось же все вполне традиционно для дворянина. Иван Анненков родился в 1802 году. Отец его, Александр Николаевич, был статским советником, но в судьбе сына не сыграл никакой роли: он ушел из жизни, когда мальчику был год. Мать, Анна Ивановна Якобий, дочь иркутского генерал-губернатора, была богатой помещицей. У них был шикарный дом в Москве, несколько имений по всей России.

Иван воспитывался дома: его обучали француз Берже и швейцарец Дюбуа. Затем юноша посещал лекции в Московском университете, но курса не окончил. В чине юнкера служил в Кавалергардском полку, любил компании таких же блестящих и легкомысленных офицеров, каким и сам казался или был¹.

Матушка хотела, чтобы ее мальчик сделал блестящую карьеру, но для этого надо было, чтобы ее красивый, но безалаберный сын остепенился. В Москве она подыскивала ему невесту, а это была нелегкая задача: требования матушки были высоки. После трагедии со старшим сыном Григорием, в 1824 году убитом на дуэли, все мысли Анны Ивановны были о наследнике Иване. Она планировала все средства свои оставить ему, а не родне, которая поджидала получения богатого наследства. Анна Ивановна была женщиной властной, решительной, казалось, все подчинялось ее воле, но даже она не смогла предвидеть того, как сложится судьба ее сына.

Итак, за полгода до восстания на Сенатской площади Иван Александрович познакомился с француженкой Полиной Гебль, которая недавно приехала из Парижа в Москву и работала модисткой в торговом доме Дюманси. Это время она вспоминала так: «Он начал неотступно за мной ухаживать, предлагая жениться на мне. Оба мы были молоды, он был чрезвычайно красив собою, необыкновенно симпатичен, умен и пользовался большим успехом в обществе. Совершенно понятно, что я не могла не увлечься им. Но целая бездна разделяла нас. Он был знатен и богат, я – бедная девушка, существовавшая своим трудом. Разница положений и чувство гордости заставляли меня держаться осторожно, тем более, что я с недоверием иностранки относилась к русским»².

Портрет Анненкова Ивана Александровича.

С акварели Н. Бестужева. Фототипия К.А. Фишера. 1906 г.

И все же судьба неуклонно сближала их. Опять-таки совершенно неожиданно они встретились на ярмарке в Пензе, куда Полина приехала с домом Дюманси. Иван Александрович покупал в Пензе лошадей для полка. Чувства вспыхнули с новой силой. Ему надо было объехать имения матери в Пензенской, Симбирской и Нижегородской губерниях, и он стал уговаривать Полину отправиться с ним. Со всем пылом молодости Иван признавался девушке в любви, уговаривал обвенчаться в одной из церквей. И она, понимая, что полюбила этого русского красавца, поехать с ним согласилась, но обвенчаться решительно отказалась. Она была уже наслышана о гордости, надменности, бессердечии его матери и понимала, что Анна Ивановна с этим браком не согласится. Молодая француженка тоже, однако, была с характером и быть нежеланной невесткой не хотела, но и с любимым расставаться не пожелала.

И.А. Анненков с невестой приехали в Москву в ноябре 1825 года. Полина заметила, что ее любимый чем-то озабочен. Она видела, что к нему приходят молодые люди, что-то обсуждают, о чем-то спорят. Иван Александрович не мог признаться Полине, что еще в 1824 году был принят в Петербургский филиал Южного общества. Почти сразу он уехал в Петербург.

Трудно понять, что сблизило этого юношу с членами тайного общества, какие идеи увлекли, какие планы заинтересовали? В 20-е годы девятнадцатого века молодые офицеры часто рассуждали между собой о необходимости перемен в стране, о введении республиканской формы правления, на собраниях Анненков слышал разговоры о возможности убийства царя и ликвидации царской фамилии, но разговоры ни к какому действию не приводили. Однако события в Европе, итоги Великой французской революции, которые, конечно, в обществе обсуждались потихоньку, в среде офицеров более открыто, показывали, что насилие в период революционной ситуации можно применить, если власть не идет на уступки и не пытается понять необходимость перемен.

Среди членов тайного общества были, конечно, разногласия по поводу применения более радикальных или умеренных мер. И.А. Анненков не был сторонником насилия, но активно своей позиции не выражал. В декабре, чувствуя, что товарищи уже серьезно обсуждают детали выступления, он, не сдержавшись, признался Полине, что является членом тайного общества и что ему грозит Сибирь. В «Воспоминаниях» Полина написала: «Тогда я поклялась ему, что последую за ним всюду»³. Может быть, это было эмоциональным обещанием, еще до конца не обдуманным?

Когда-то путь в жизни, выбранный юной француженкой, ее решение уехать из Франции в Россию, тоже не был вполне осмыслен ею. Россия была для нее загадочной страной, тайной. Оформляя паспорт перед отъездом, она познакомилась с писателем Шатобрианом, который, будучи министром иностранных дел, удивился решению девушки ехать «в такую дальнюю и холодную страну» и пожелал ей «много, много мужества». «Слова Шатобриана, – вспоминала она, – не могли не сделать на меня впечатления, но ничто не могло поколебать меня в моем желании ехать в Россию. Я решилась на это совершенно покойно, нимало не думая о трудностях, которые мне предстояло побороть»⁴.

Как видно, юная Полина Гебль готовила себя к трудностям, она была отчаянной, решительной девушкой, и, полюбив Ивана Александровича, она готова была защищать свою любовь, быть рядом с любимым даже в условиях ссылки. Однако молодая женщина и представить себе не могла, что предстоящие трудности будут продолжаться годы, десятилетия. И все же обещание «последую за ним всюду» она выполнила, отправившись за любимым в Сибирь, преодолев трудную дорогу в 600 верст, находясь рядом с ним в Читинском остроге, в Петровской тюрьме. Не зная русского языка, не имея рядом ни одного родного человека, кто бы ей сумел помочь, она и мужа спасла, и семью создала, и любовь сохранила. На это понадобилась вся жизнь Полины Гебль.

14 декабря 1825 года И.А. Анненков находился на Сенатской площади, но по другую сторону от восставших: он охранял правительственную артиллерию. Арестован был 19 декабря в казармах полка, отправлен сначала в Выборгскую, затем переведен в Петропавловскую крепость. Эти дни, перевернувшие жизнь, ему хорошо запомнились: «14 декабря я не был в рядах возмутившихся. Еще 12-го числа в собрании у князя Оболенского я высказал, что не отвечаю за Кавалергардский полк, где служил тогда, потому что знал очень хорошо, что солдаты не были расположены к вспышке, которая готовилась, да и сам я видел в поднятии войск большую ошибку и не рассчитывал на удачу предприятия. 14-го числа я вышел на площадь с Кавалергардским полком, занимая свое место как офицер 5-го эскадрона… Командовал полком граф Апраксин»⁵.

На допросе князь Голицын и Бенкендорф требовали, чтобы Анненков рассказал о делах тайного общества, однако арестованному не о чем было говорить – он редко бывал на собраниях. Допросы следовали один за другим, нервы у Ивана Александровича были расшатаны, и на одном из допросов он подтвердил, что слышал разговор о возможности убийства Александра I. Это признание решило его участь.

Знакомясь с материалами допросов, понимаешь, что ни Николай I, ни члены следственной комиссии не пытались понять тех проектов преобразований, которые объединили членов общества сначала в «Общество спасения», затем в «Союз благоденствия». Николай I, присутствовавший на допросах, был взбешен количеством допрашиваемых, а не сутью того, о чем говорили арестованные. Потрясло государя и то, что в тайных обществах состояли и зрелые офицеры, прошедшие войну 1812 года, награжденные орденами и медалями и глотнувшие воздуха Великой французской революции, т. е. братья Муравьевы, С. Волконский, С. Трубецкой, М. Орлов, В. Давыдов, М. Фонвизин и др., и рядом с ними были неокрепшие желторотые юнцы, еще не разобравшиеся ни в себе, ни в жизни. Молодой государь готов был уничтожить всех, кто, как он считал, его предали. Поэтому приговор, вынесенный «государственным преступникам», был жестоким.

Иван Александрович Анненков был осужден по 2-му разряду, т. е. приговорен к каторжным работам на 20 лет, вскоре срок был сокращен до 15 лет.

Большая часть осужденных были представителями знатных родов, и родственники стали ходатайствовать о снисхождении и милости. Большинство просьб удовлетворены не были, однако на некоторые просьбы Николай I не смог не реагировать. Так, снисхождение было сделано для генерал-майора Михаила Орлова, который был членом «Союза благоденствия», участвовал в Московском съезде и высказывался резко и решительно. Однако за его спиной стояла династия Орловых, против которых Николай I пойти не мог. В Петропавловской крепости Михаил был помещен в гостевые комнаты, ему было разрешено выходить гулять на улицу.

О богатой и знатной семье Анненковых государь был наслышан, при переводе Ивана Александровича в Петропавловскую крепость было указано: «…присылаемого Анненкова посадить по усмотрению и содержать хорошо». Однако по поводу этого заключенного просьб не поступило. Полина Гебль позже поняла, что кое-кто из родных постарался даже ухудшить его положение. Удаление богатого наследника было на руку многим.

Во время следствия Полина Гебль сначала пыталась хоть что-то узнать о любимом, но стены Петропавловской крепости были высоки. Из разговоров со знакомыми, как-то связанными с заключенными, она поняла, что некоторые жены добились свидания, но она женой Ивана Александровича не была, а это означало, что ей свидание не будет разрешено. И все же она решила, что хоть на несколько минут, но им надо увидеться. Она продавала свои немногие драгоценности, задабривала охранников, платила деньги всем, кто мог ей помочь. В это время в голове ее зародилась безумная идея: подкупить охрану, устроить побег и попытаться вывезти Ивана Александровича за границу. На это нужны были деньги, которых у нее не было. В отчаянии Полина отправилась к Анне Ивановне и рассказала ей о своих планах. Реакция будущей свекрови была неожиданной: «Она откинулась назад в своем кресле и отвечала: “Мой сын беглец, сударыня? Я никогда не соглашусь на это, он честно покорится своей судьбе”»⁶.

Полина знала, что мать Ивана – женщина гордая, но как не помочь сыну, которого в кандалах отправят в Сибирь? Анна Ивановна, конечно, любила Ивана Александровича, но как-то по-своему. За все время ссылки помощь ему была мизерной.

Создавая свои «Воспоминания» в 1861 году с помощью дочери Ольги Ивановны, обращаясь в памяти к прошлому, особенно к событиям, связанным с арестом Ивана Александровича, Полина Егоровна, уже пожилая женщина, подчас так волновалась, что не могла сдержать подступающих слез. Слишком сильны были переживаемые тогда страдания, совершенно безнадежным, безвыходным казалось тогда ее положение.

Ольга Ивановна, сердцем чувствуя, как воспоминания беспокоят маму, старалась донести до будущих читателей «Воспоминаний» и еще раз пережитую матерью боль, но и победительную силу ее характера. «…те, кто будут пробегать эти строки, поймут, вероятно, так же, как и я, что должна была испытать молодая женщина, покинутая всеми, без вести о любимом человеке… поймут также и то, сколько нужно было ей твердости и силы характера»⁷.

В это же время, кроме всех волнений, в Полине жило и уже давало о себе знать новое и непередаваемое ощущение: она носила под сердцем ребенка. Несмотря ни на что, молодая женщина радовалась новым ощущениям. Может быть, это и давало ей силу?

11 апреля 1826 года на свет появилась крошечная Александра, но после родов молодая мать слегла на несколько недель. Помогала ей француженка, старушка Шарантье. Анна Ивановна, узнав о рождении внучки, прислала Полине 600 рублей. Мать Ивана Александровича в то время была еще очень богата, но сыну в крепость не передала ничего, даже нижнего белья. Однако именно с этого времени богатство ее начало таять – многочисленная родня, поняв, что наследник будет находиться далеко и надолго, начала умело растаскивать накопленное добро.

Едва поправившись, Полина снова стала строить планы помощи Ивану, но узнала, что осужденных уже отправили в Сибирь. С этого момента женщина стала предпринимать решительные действия. Она знала, что обращения к высокому начальству ни к чему не приведут – она не была женой Анненкова; но она стала матерью его ребенка, и это, возможно, могло помочь.

Полина Гебль решила обратиться к Николаю I, который 15 мая 1827 года должен был находиться в Вязьме. Попасть на прием к государю было очень трудно, но остановить Полину было и вовсе невозможно. При помощи знакомого француза Полю она обратилась с прошением к князю Лобанову-Ростовскому, тот посоветовал написать великому князю Михаилу Павловичу и попросить его ходатайствовать за нее. В нужный день Полина стояла около выхода из дворца. Она навсегда запомнила этот момент, решивший ее жизнь. «К одиннадцати часам барабаны забили, и на лестнице дворца показался Николай Павлович… Я так ослабела в то время, что должна была сделать большое усилие, чтобы подойти к государю. Когда я протянула руку, чтобы вручить ему просьбу, Николай Павлович взглянул на меня тем ужасным, грозным взглядом, который заставлял трепетать всех…

Он отрывисто спросил:

– Что вам угодно?

Тогда, поклонившись, я сказала:

– Государь, я не говорю по-русски, я хочу получить милостивое разрешение следовать в ссылку за государственным преступником Анненковым.

– Это не ваша родина, сударыня. Может быть, вы будете очень несчастны.

– Я знаю, государь, но я готова на все, и я мать.

Тогда государь сделал знак кому-то, чтобы взяли просьбу…»⁸.

Вот что Полина написала в обращении к государю:

«Ваше величество, позвольте матери припасть к стопам вашего величества и просить, как милости, разрешения разделить ссылку ее гражданского супруга. Религия, ваша воля, государь, и закон научат нас, как исправить нашу ошибку. Я всецело жертвую собой человеку, без которого я не могу долее жить. Это самое пламенное мое желание. Я была бы его законной супругой в глазах церкви и перед законом, если бы я захотела преступить правила совестливости. Я не знала о его виновности; мы соединились неразрывными узами. Для меня было достаточно его любви…

Милосердие есть отличительное свойство царской семьи. Мы видим столько примеров этому в летописях России, что я осмеливаюсь надеяться, что ваше величество последуете естественному внушению своего великодушного сердца.

В нашей ссылке, государь, я буду благоговейно исполнять все ваши повеления. Мы будем благословлять священную руку, которая сохранит нам жизнь…

Соблаговолите, государь, открыть вашу высокую душу состраданию, милостиво дозволив мне разделить его изгнание. Я откажусь от своего отечества и готова всецело подчиниться вашим законам.

У подножия вашего престола молю на коленях об этой милости… Надеюсь на нее»⁹.

Это искреннее прошение, вероятно, растрогало государя, и разрешение следовать за Иваном Александровичем в Сибирь было получено. Правда, после того, как было получено согласие самого И.А. Анненкова на женитьбу, но за этим дело не стало.

Известно, что с просьбами и прошениями к различным правительственным лицам П.Е. Анненкова и в дальнейшем обращалась не раз, так складывалась ее нелегкая жизнь. Часто чиновники ей отказывали или прошения долго бывали без ответа. Но вот что любопытно: Николай I ни на одно из ее прошений не ответил отказом. Однако к этому возвратимся позже.

Разрешение ехать в Сибирь окрылило Полину, но надо было решать и другие проблемы. Брать с собой дочь было не разрешено, денег даже на дорогу не было, каких-либо средств для проживания невдалеке от будущего мужа тоже не имелось.

Возник вопрос: правильно ли она поступила, не ошибочный ли выбор сделала? Удивительно, но эта обаятельная, красивая девушка, имеющая хорошую работу, обладающая полезными знакомствами, думала не о том, что она могла бы остаться в Москве и растить дочь (кстати, Анна Ивановна умоляла ее не уезжать, обещала купить для нее собственный дом), она беспокоилась о том, что любимый человек испытывает невыносимую тяжесть каторжной работы, что его силы на исходе, значит, только она может помочь ему.

И эта мысль, подобно магниту, тянула ее прочь от привычного уюта, от стабильности, от заботливых рук матери, к неизвестности, к той единственной цели, которая теперь затмевала все остальные желания и страхи.

Иногда Полина вспоминала, что в детстве, играя с подругами, они однажды расфантазировались: какого мужа каждая из них хотела бы иметь. «Я была между ними всех моложе, но дошла очередь и до меня, тогда я отвечала, что ни за кого не пойду, кроме русского». «…Странно, как иногда предчувствуешь свою судьбу»¹⁰.

В это время тот самый русский, Иван Анненков, находился в полной неизвестности о том, что происходит с Полиной и его дочкой. Главное, зная характер своей матушки, властной, неуравновешенной, он пишет ей письмо с просьбой позаботиться о ребенке.

«Моя матушка! Моя дорогая и нежная матушка! Как выразить вам в этих немногих строках (написать которые я имею возможность благодаря состраданию одной особы, не забывшей благодеяний моего дедушки) все, что я испытываю, все, что я терплю вдали от вас, от всего того, что у меня есть самого дорогого на свете, вдали от ребенка, к которому несчастье привязало меня еще более, и от женщины, которая своими жертвами и своею преданностью с каждым днем все больше приобретает самые священные права на мою любовь и на мою признательность. Как мне благодарить вас, моя дорогая матушка, за вашу благожелательность, которую вы проявили к ней во время ее путешествия в Москву; я, признаюсь, не смел надеяться на такую доброту. Продолжайте же оказывать ваше покровительство ей и моей дочери, этому ребенку, служащему единственным воспоминанием о вашем сыне, который так сильно виноват перед ней, давши ей жизнь, исполненную, по-видимому, только скорбей и горечи. Ради бога обеспечьте ей будущее и не покидайте ее. Подумайте, что это девочка, и какова будет ее судьба без поддержки в свете! – Ах! Эта мысль ужасна! – Матушка! Это мой ребенок, оградите же ее от опасностей, которыми окружена женщина; ваша собственная кровь течет в ее жилах! Перенесите на нее ту нежность, которой вы окружали меня, не отказывайте ей в том, что вы сделали для стольких других.

Я очень надеюсь, что ангел, каким является мать моего ребенка, может быть, приедет ко мне, и тогда, матушка, я вас прошу предоставить ей все средства к тому, чтобы сделать это без промедления. Сколь бы это ни было тяжело для вас, я заклинаю вас именем бога не лишать меня этого последнего утешения. Женщина, которая так великодушно жертвует собою, имеет, мне кажется, право на уважение всего света, и я на коленях умоляю вас быть снисходительной».

Читая это письмо, зримо представляешь осужденного человека, закованного в кандалы, отбывающего свой срок в Читинском остроге и уже доведенного до отчаяния. Однако понимаешь и характер Ивана Анненкова, чувствуешь его внутреннее благородство, ответственность за близких, любимых людей. Даже в условиях тюрьмы он обязан был защитить и спасти своего ребенка, помочь любимой женщине. Только в конце письма сын как бы невзначай заметил: «вынужден обратиться» с просьбой выслать «сколько-нибудь денег, только необходимое»¹¹.

Друг по несчастью А.Е. Розен таким запомнил молодого Анненкова: «Анненков обращал на себя особенное внимание своей стройной и красивой наружностью, силой Геркулеса; одной рукой с легкостью подымал тяжесть до трех пудов, был пловцом неутомимым и отличным ездоком»¹².

Матушка милостиво согласилась взять на воспитание свою внучку, и этого для нее было много.

Полина, собирая к отъезду нужные вещи, поехала проститься с Анной Ивановной и маленькой дочерью. От родственников Ивана Александровича по отцовской линии она получила две тысячи рублей на дорогу, мать передала сыну кольцо с бриллиантом. Всего этого было мало даже на первое время. Но теперь уже ничто не могло остановить Полину. Было невыносимо трудно расставаться с дочерью, но к этому она себя приготовила. Многие в то время говорили, что заключенных через пару лет отпустят – в это хотелось верить, это обнадеживало.

Анна Ивановна выделила для сопровождения Полины до Иркутска двух крепостных, Андрея Матвеева и Степана Новикова. На них был оформлен специальный пропуск туда и обратно. Но в Иркутске Андрей стал умолять Полину не отправлять его домой. Иногда доброта приносит неожиданные разочарования: Андрей приехал с госпожой в Читу, где ограбил ее и принес излишние переживания и неприятности. Но и расстаться с ним было трудно: он был крепостным человеком.

Иван Александрович в эти дни ждал Полину с нетерпением. Во-первых, он тосковал без любимой женщины; во-вторых, его повседневная одежда была изношена, кандалы звенели при каждом шаге, так как цепь была мала и ходить было трудно; еды не хватало, силы были на исходе. В письмо к Полине он вложил разные чувства, которые переполняли его: и восхищение перед «жертвой», на которую она идет, и опасение за ее будущую жизнь с ним на каторге.

«Госпоже П. Ангел которого я обожал всю мою жизнь! Я не смею больше словами выражать все чувства, которые ты мне внушаешь. С того времени как я знаю, что ты настаиваешь на выполнении обещанной жертвы, молчаливое восхищение – вот единственное чувство, дозволенное человеку, который недостоин тебя ни в каком отношении. Итак, ты неизменна, божественная женщина!.. Только бы ты никогда не пожалела о том, что ты делаешь для человека, который, вероятно, никогда не будет в состоянии вознаградить тебя. Поспеши, дорогой ангел, приехать, потому что, признаюсь тебе, у меня нет достаточной власти над самим собой, чтобы даже ждать тебя терпеливо. Осыпь поцелуями мою дочку за меня… Ах, моя дочь – она не выходит у меня из головы»¹³.

Полина Гебль спешила. Она хотела приехать к 5 марта – дню рождения Ивана Александровича, но свидания им не разрешили, не позволили даже пожать друг другу руки.

Она вспоминала: «Только на третий день моего приезда привели ко мне Ивана Александровича. Он был чище одет, чем накануне, потому что я успела уже передать в острог несколько платья и белья, но был закован и с трудом носил свои кандалы, поддерживал их. Они были ему коротки и затрудняли каждое движение ногами. Сопровождали его офицер и часовой; последний остался в передней комнате, а офицер ушел и возвратился через два часа. Невозможно описать нашего первого свидания и той безумной радости, которой мы предавались после долгой разлуки, позабыв все горе и то ужасное положение, в каком находились в эти минуты. Я бросилась на колени и целовала его оковы»¹⁴.

С этого радостного момента началась их совместная жизнь на каторге в Чите. Кажется, что хорошего могло быть в их повседневной жизни? У Ивана Александровича – пребывание в каземате, работа на улице в любую погоду. Труд не был тяжелым, но был изнурительным и иногда бессмысленным, казалось, конца не будет этому однообразию. Много препятствий, неудобств, огорчений и трудностей было на пути этих молодых, красивых и любящих друг друга людей. Даже, наконец, соединившись в сибирском захолустье, они день свадьбы вынуждены были ждать, потому что наступил пост.

И все же счастливый для них день наконец наступил. Комендант С.Р. Лепарский разрешил обвенчаться. Венчание прошло в Чите, в Михайло-Архангельской церкви 4 апреля 1828 года. Невеста приехала вместе с посаженной матерью Н.Д. Фонвизиной в коляске, предоставленной Лепарским. Жениха и двух шаферов, П.Н. Свистунова и А.М. Муравьева, привели в оковах, которые сняли на паперти. Священник торопился – церемония длилась недолго. Затем молодому мужу и шаферам вновь надели кандалы и отправили их в острог.

У Полины, теперь Прасковьи Егоровны, была маленькая квартирка, где на стульях и сундуке после бракосочетания разместились дамы. Молодая женщина многих видела впервые и была «церемонна», как вспоминала она. С этого началась семейная жизнь Полины, как ее привычно называли, и Ивана Анненкова. Жены имели право «ходить в острог на свидание через два дня на третий. Там была назначена маленькая комната, куда приводили к нам мужей в сопровождении дежурного офицера»¹⁵.

Через годы, решив написать свои воспоминания, М.Н. Волконская, конечно, вспомнила и Полину Гебль.

«Анненкова приехала к нам, нося еще имя м-ль Поль. Это была молодая француженка, красивая, лет 30; она кипела жизнью и весельем и умела удивительно выискивать смешные стороны в других… Под этой кажущейся беспечностью скрывалось глубокое чувство любви к Анненкову, заставившее ее отказаться от своей Родины и от независимой жизни. Когда она подавала просьбу его величеству о разрешении ей ехать в Сибирь, он был на крыльце; садясь в коляску, он спросил ее: “Вы замужем?” – “Нет, государь, но я хочу разделить участь сосланного”. Она осталась преданной женой и нежной матерью; она работала с утра до вечера, сохраняя при этом изящество в одежде и свой обычный говор»¹⁶.

Е.И. Якушкин, со слов отца, о женитьбе этой пары отозвался так:

«В Сибири Анненков женился на ней (Полине) и хорошо сделал, потому что без нее он бы со своим характером совершенно погиб. Его вечно все тревожит, и он никогда ни на что не может решиться»¹⁷.

В своих воспоминаниях и письмах декабристы, рассказывая о Полине, называли ее «замечательной личностью» и отмечали ее весьма благотворное влияние на Анненкова.

В каждом повествовании, коротко или подробнее, но постепенно составляется картина Читинского острога. Полина Гебль обратила особое внимание на тесноту в комнатах (камерах) и на оковы. До семидесяти человек должны были разместиться «в четырех комнатах. Спать приходилось также на нарах, где каждому было отведено очень немного места, так что надо было очень осторожно двигаться, чтобы не задевать соседа. Шум от оков был невыносимый (в каземате было тесно, пороги брались подчас ощупью). Но молодость, здоровье, а главное, дружба, которая связывала всех, помогали переносить невзгоды. Оковы очень стесняли узников, казенные были очень тяжелы и, главное, коротки, что, особенно для Ивана Александровича, было очень чувствительно, так как он был высокого роста». Здесь же сообразительная женщина решила эту проблему: она заказала более легкие кандалы с более длинной цепью. Тайно оковы были заменены, а настоящие спрятаны. «Из них впоследствии было сделано много колец на память и несколько браслетов»¹⁸.

Конечно, в Читинском остроге многое неприятно потрясло Полину, однако, проезжая бесконечно длинными дорогами, она сумела увидеть и своеобразную красоту Сибири, изумиться ее богатству, заметить радушие, широту души сибиряков. Об этом в своих воспоминаниях написали почти все декабристы. «Проезжая через Сибирь, я была удивлена и поражена на каждом шагу тем радушием и гостеприимством, которые встречала везде. Была я поражена и тем богатством и обилием, с которым живет народ и поныне (1861), но тогда еще более было приволья всем… Везде нас принимали, как будто мы проезжали через родственные страны, везде кормили людей отлично, и когда я спрашивала, – сколько должна за них заплатить, ничего не хотели брать, говоря: “Только богу на свечку пожалуйте”»¹⁹.

Полина Анненкова не только была удивлена просторами Сибири и ее богатством. Она и о Чите сохранила на годы добрые воспоминания: «Местоположение в Чите восхитительное, климат самый благодатный, земля чрезвычайно плодородная… Это заставило меня заняться огородом, который я развела около своего домика. Тут недалеко была река, и с северной стороны огород был защищен горой». С гордостью Полина вспоминала, что она выращивала огромные кочаны капусты, крупную свеклу, морковь, репу, прекрасный салат. «Конечно, мы выбирали самые крупные, но все-таки я уверена, что нигде никогда не росло ничего подобного»²⁰.

В Чите семья Анненковых прожила немногим более двух лет, а затем с колонной заключенных летом 1830 года они перебрались в Петровский Завод. Прасковья Егоровна в повозке везла с собой только что родившуюся дочь Ольгу. Ольга Ивановна в своих воспоминаниях написала: «Мне было полтора месяца, когда мать везла меня на руках из Читы, где я родилась, в Петровский, и 6 лет, когда семья выехала из Петровского Завода, и тут оканчиваются лучшие воспоминания моего детства. Няньки у меня никогда не было. Меня качали, нянчили, учили и воспитывали декабристы. При рождении акушерки тоже не было, и принял меня доктор Вольф, товарищ отца по ссылке, которого я потом полюбила до обожания»²¹.

Впечатления от Петровского Завода остались неизгладимыми у многих осужденных и их жен. П.Е. Анненкова описала это место так: «Петровский Завод был в яме, кругом горы, фабрика, где плавят железо, – совершенный ад. Тут ни днем, ни ночью нет покоя, монотонный, постоянный стук молотка никогда не прекращается, кругом черная пыль от железа»²². С.И. Черепанов добавил свое: «В общем унылый вид; небо большею частью туманно; по улицам грязь и болота такие глубокие, что раз пьяный увяз по горло. Ветра разносят мусор (угольную пыль) и нередко превращают белые платья – в серые»²³.

У шестилетней Ольги Анненковой остались свои воспоминания: «…В жилом здании помещались казематы. Это были довольно просторные высокие комнаты, но без окон, и не имеющие между собой сообщения. Двери из них выходили в широкий и светлый коридор, над дверьми были продолговатые и узкие окошки, посредством которых и проникал свет… Недостаток света вскоре повлиял на заключенных, что возбудило сильный ропот среди жен декабристов»²⁴.

Впечатления девочки похожи на воспоминания и заключенных, и их жен. То, что в камерах было темно, потрясло всех: невозможно было читать, заниматься ручным трудом. Ольга запомнила и то, что в камерах было много книг, причем на разных языках. Друзья и знакомые отца много читали, изучали иностранные языки. В память врезалось и другое: «Ворота, через которые надо было проходить, запирались с внутренней стороны несколькими замками; визг задвижек, звон ключей, щелканье замков»²⁵ – таковы были первые детские впечатления.

Портрет Анненковой Прасковьи Егоровны (урожд. Гебль).

С акварели Н.А. Бестужева. Гравюра Конца XIX – начала XX вв.

Диктуя дочери Ольге свои воспоминания о годах, проведенных в ссылке в Сибири, Прасковья Егоровна меньше всего запомнила время пребывания в Петровском Заводе – каких-то важных для семьи событий там не происходило. Дочь Ольга подрастала; в 1831 году родился сын Владимир; но 1833 год был омрачен смертью дочери Анны, которой было четыре года. Через два года на свет явился сын Иван, мальчик часто болел. Заботы, бессонные ночи, постоянные тревоги за детей, за мужа – все это отразилось в портрете, который Николай Бестужев создал в 1836 году.

На портрете красивая женщина, изящно причесанная, в элегантном платье, но в глазах ее – усталость и тоска. Приехав в Сибирь, став женой Ивана Александровича, Полина поняла: им не выжить здесь без какого-то дополнительного дохода. Она знала, что перед арестом, уезжая из Москвы в Петербург, ее будущий муж вез крупную сумму денег – 60 тысяч рублей в банковских билетах. Эту сумму Иван Александрович предназначал ей, но после его осуждения родня, посчитавшая себя наследниками, стали пытаться завладеть этими деньгами. Матушка, Анна Александровна, не была способна разрешить этот конфликт. И тогда Полина решила еще раз обратиться к государю.

«Государь, вы соблаговолили протянуть руку помощи иностранке, беззащитной и безо всякой поддержки. Эта августейшая и несравненная доброта дает мне смелость опять обратиться к вашему императорскому величеству, как к самому милостивому из монархов.

Муж мой предназначил мне сумму в шестьдесят тысяч рублей, которая была отобрана банковыми билетами во время его арестования. По его просьбе Следственному комитету, и прежде нежели был произнесен его приговор, она была отдана в руки его матери, которой было известно и которая одобряла ее назначение. Теперь эта сумма оспаривается наследниками моего несчастного мужа.

Государь! Без этой суммы я не имею средств к существованию, и крайняя нужда будет моим уделом. Соблаговолите приказать ее возвратить. Государь, докончите ваши благодеяния. С почтительным упованием в величие вашей души я припадаю к стопам вашего величества и осмеливаюсь умолять обеспечить существование той, которую вам уже раз угодно было спасти»²⁶.

Николай I и на этот раз помог семье Анненковых. Деньги были помещены в банк на имя П.Е. Анненковой, и семья, очень расчетливо, жила все годы заключения на проценты от этих 60 000.

В семье Анненковых помнили о неожиданной отзывчивости Николая I. С этим связана любопытная история, которую рассказала дочь Владимира Ивановича и внучка Анненковых. «Вообще государь оказывал бабушке какое-то особое благоволение в течение всей жизни. Отец рассказал мне один случай, свидетельствующий об этом. Когда Анненковы обзавелись собственным домом, жили в Тобольске уже в качестве поселенцев, из Петербурга был послан для общей ревизии в Сибири генерал… Семья Анненковых, ведя самый скромный образ жизни, рано ложилась спать, и все уже находились в постелях, как вдруг раздался звонок. Это был приезжий генерал, и когда бабушка вышла к нему, он обратился к ней по-французски со следующими словами: “Сударыня, я должен передать вам слова его императорского величества: государь мне сказал: “Кланяйтесь от моего имени той француженке, которая не усомнилась в моем сердце”»²⁷.

В одном из посланий, обращаясь к государю за помощью, П.Е. Анненкова написала такие слова: «…но ваше великодушное сердце, ваши благодеяния даже ободряют меня…». Государь сам понимал, что к заключенным он был далеко не великодушен. Но, вероятно, каждому человеку хочется, чтобы хоть кто-нибудь, пусть эта отважная женщина, считал бы его великодушным.

Надо сказать, что и родные Ивана Александровича далеко не были великодушны к нему. Они потихоньку расхищали богатство его матери, а Анна Ивановна, старея, не могла уже противиться этому. Мать переписывалась с сыном и невесткой, узнавала, что у нее, кроме внучки Александры, появились и другие внуки, но помощь сыну была незначительной (об этом с горечью написала Полина Егоровна в «Воспоминаниях»).

В Петровском Заводе семья жила в собственном доме, но ожидала одного: сокращения срока каторги. Подрастали дети, возникали вопросы: как их лечить от детских болезней, как учить? Жены заключенных обменивались нажитым опытом, общались, в трудные минуты помогали друг другу. Многие, впоследствии вспоминая свою жизнь на каторге, отмечали, что между ними образовалось братство.

П.Е. Анненкова с добрым чувством вспоминала своих товарищей по несчастью: «Надо сознаться, что много было поэзии в нашей жизни. Если много было лишений, труда и всякого горя, зато много было и отрадного. Все было общее – печали и радости, все разделялось, во всем друг другу сочувствовали. Всех связывала крепкая дружба»²⁸.

М.Н. Бестужев, подводя итоги тяжелым годам, вырвавшим их из нормальной человеческой жизни, признавался, что, если бы осужденных разослали по разным заводам и они не имели бы связи друг с другом, многие декабристы, возможно, не вынесли бы заключения и погибли.

О годах каторги и ссылки оставили воспоминания не только декабристы, но и их дети. Впечатления детства, протекавшего среди декабристов, сформировали у Ольги Анненковой особое отношение к ним. «Известно многим уже, какие люди были декабристы, с каким достоинством переносили свое положение, какую примерную, безупречную жизнь вели они сначала в каторжной работе, потом на поселении, разбросанные по всей Сибири, и как они были любимы и уважаемы везде, куда бросала их судьба. Лично для меня они были незаменимы, я их потом везде искала, мне их недоставало в жизни, когда по выходе замуж я переехала в Россию. И это легко понять, когда вспомнишь, что декабристы за все время своего изгнания, даже во время поселения, когда тысячи верст их разделяли, составляли как бы одну семью, тесно связанную между собою общими интересами и самой святою нежной дружбой. Естественно, что в Петровском Заводе связь эта была еще сильнее и заметнее, а дружба неразрывнее, так как тогда положительно все было общее»²⁹.

После девяти лет тюремного пребывания в Сибири, в 1835 году, И.А. Анненков был освобожден от каторжных работ и «обращен на поселение» в село Бельское Иркутской губернии. Прасковья Егоровна была беременна, а надо было проделать длинный путь, переправиться через Байкал и оказаться в отдаленной деревне, где не было для них ни жилья, ни медицинской помощи, но было на руках трое маленьких детей. Остаться до родов в Иркутске женщине было разрешено, но остаться для ухода за ней мужу было отказано. Об этих днях Прасковья Егоровна вспоминала с горечью: «Оставшись одна в незнакомом городе, я через несколько дней родила преждевременно близнецов, которые прожили всего неделю и скончались в жестоких мучениях. Их постиг удар еще до появления на свет вследствие всех перенесенных мною тревог»³⁰. Через год после перенесенной трагедии Анненкова написала А.Х. Бенкендорфу, ее здоровье резко ухудшилось, и она просила графа разрешить семье переехать в Красноярск. Мысленно возвращаясь к событиям прошлого, она еще раз пережила равнодушие тех чиновников, от которых зависело ее здоровье и жизнь детей.

И все же у П.Е. Анненковой в течение всей ее семейной жизни ни разу даже мысли не возникло, что когда-то давно, выходя замуж «за русского», она ошиблась. Конечно, жизнь на каторге для женщин была особенно тяжела, но рядом был любимый муж, дети, и радость оттого, что они рядом, перекрывала горести, давала силы жить.

Из села Бельского в январе 1839 года семье Анненковых было разрешено перебраться в город Туринск Тобольской губернии. В это время в семье было четверо детей, которых надо было воспитывать, давать им образование, и родители, конечно, хотели перебраться в большой город. Мать Ивана Александровича ходатайствовала о разрешении сыну поступить на службу по гражданской части. В письме М.А. Фонвизина к П.Н. Свистунову объясняется эта ситуация:

«Я предполагаю, что Вы уже знаете о готовящейся перемене в положении Анненкова. По просьбе его матери он принят в гражданскую службу писцом, и князь предоставил ему выбор местожительства, включая Тобольск. Но Иван Александрович по известной Вам нерешительности просил оставить его в Туринске на два года. Единственное преимущество, которое Анненков может извлечь из своего нового положения, это возможность располагать с большой пользой своими средствами и, быть может, удвоить свой доход. Прасковья Егоровна очень недовольна этой переменой и заявляет, что госпожа Анненкова – мать лучше бы сделала, послав им денег, чем обращаться к правительству с просьбами о своем сыне»³¹.

Иван Александрович с этого назначения начал свою карьеру государственного служащего сначала в качестве канцелярского служителя, затем был переведен в штат тобольского общего губернского правления, повышен в 3-й разряд, поднялся еще на несколько ступенек и в 1857 году был назначен состоять сверх штата для особых поручений при нижегородском губернаторе. По амнистии 1856 года И.А. Анненков был восстановлен в правах. Служил он в Тобольске, в Нижнем Новгороде. Однако своего прошлого не забывал: помогал товарищам по заключению, пересылал деньги в артель, которой долгое время ведал И.И. Пущин, а после его смерти – И.Д. Якушкин. Товарищи знали безукоризненную честность Ивана Александровича, не случайно доктор Ф.Б. Вольф, который был близок семье Анненковых, оставил свое наследство остро нуждающимся декабристам, а душеприказчиком сделал Анненкова. Ивану Александровичу только после амнистии удалось передать деньги троим бедствующим ссыльным.

В семейной жизни И.А. Анненков был счастлив: он обожал свою жену, любил детей, с которыми иногда трудно было справиться. Сыну Владимиру в 1856 году было 25 лет. Он был хорош собой. Молодой человек окончил гимназию, но, несмотря на хорошие способности, в университет его не взяли. Впоследствии был женат на княжне М.С. Гагариной, служил, достиг поста председателя окружного суда. Сын Иван был на четыре года младше брата, тоже окончил гимназию, но решил поступить на военную службу. Был определен унтер-офицером. Иван был предметом забот родителей из-за своего легкомыслия. Женат был на Е.С. Гагариной.

Особые, доверительные отношения сложились у Ивана Александровича с дочерью Ольгой. С ней общаться отцу было легко и приятно, потому что они понимали друг друга, часто их взгляды совпадали по многим вопросам. В письмах отец советовался с уже взрослой дочерью по важным для него вопросам, интересовался ее жизнью, рассказывал о своих материальных затруднениях. Ольга была замужем за генерал-лейтенантом Ивановым К.И., жила отдельно от семьи, но переписку с отцом вела постоянную.

«Спасибо тебе, милый друг Олинька, что ты мне пишешь, что ты нас не забываешь, горячо любишь, да наградит тебя бог за твои благородные чувства. Спасибо тебе, мой друг, и за твои благоразумные воззрения на вещи; это истинная правда, что счастье не в деньгах, а в самих нас. Вот пример тебе – сестра. Конечно, она не виновата, что ее глупо воспитали и сунули замуж за человека бестолковее еще ее (но с деньгами, по-светски), а все-таки большая часть ее несчастия происходит оттого, что она не умеет презрить денег, слишком прилепилась к вещественному, к мелочам»³².

В письмах к детям, жене, друзьям отчетливо проступает характер Ивана Александровича: он во всем был нетороплив, расчетлив, рассудителен, обязателен в выполнении поручений, умел быть благодарным тем, кто ему помог. Куда девался тот легкомысленный, беспечный, непокорный молодой офицер Кавалергардского полка?

Прасковья Егоровна, в отличие от мужа, была совсем другим человеком. По тому, через какие трудности в своей жизни она прошла, как поступала в неразрешимых, казалось, ситуациях, видно, что эта женщина была решительной, целеустремленной, энергичной, но вместе с тем веселой, неунывающей. Она любила своих детей, и иногда, видя, что муж очень строг с ними, с лаской подходила к Ивану Александровичу и улаживала готовую вспыхнуть ссору. Ей муж старался не отказывать ни в чем. Иногда у них собирались друзья, и Прасковья Егоровна, любившая веселые вечера, пела песни, даже русские романсы, хотя русский язык знала плохо. Она никогда не училась музыке, но слух у нее был хороший и «редкий приятный контральто». Любовь к музыке, как она запомнила, была у нее с детства: «У меня уже тогда открывался большой голос, и еще с детства бог наградил меня необыкновенно верным слухом. Несмотря на то, что я совсем не знала музыки, я пела все романсы и все арии, какие только попадались мне под ухо, и, вероятно, пела недурно, потому что меня слушали с удовольствием и заставляли всегда повторять»³³. Ольга запомнила, что у них собирались гости на обед, иногда оставались на вечер, много танцевали.

Конечно, если бы Анненковы жили в Москве или Петербурге, она бы блистала в свете, меняла наряды, но она сама выбрала свой путь: быть рядом с мужем всегда – и в радости, и в горестях.

То, за что боролись декабристы, за что пятеро были казнены, а остальные теряли свое здоровье на каторге, произошло в 1861 году: был провозглашен Манифест об отмене крепостного права. В это время Иван Александрович Анненков был избран нижегородским предводителем дворянства.

Как и некоторые другие декабристы, Анненков принял деятельное участие в воплощении крестьянской реформы в жизнь. Занимая должность председателя Нижегородского съезда мировых посредников, Иван Александрович заслужил популярность среди передового общества, потому что в нем видели человека, чувствовавшего, понимавшего потребности крестьян. В одном из писем 1859 года, находясь в имении Скачки по хозяйственным делам, Иван Александрович написал жене о красотах местности, о недостатках в ведении хозяйства, и вдруг настроение письма резко изменилось.

«Я застал здесь порядки американских плантаторов. Порка происходит ежедневно. Управляющие расхаживают день и ночь с кнутами в руках. Прошлую ночь я даже не мог заснуть, так что объявляю кузену, что в своей части я уничтожу эти порядки. Он, конечно, подскочит до потолка, но все равно ничего не поделает… А губернатору скажи, что моя старая ненависть к рабству пробудилась с тех пор, как я попал в Пензенскую губернию на американские плантации»³⁴.

В это время Ивану Александровичу исполнилось уже 57 лет, из которых более 20 лет он пребывал на каторге и в ссылке. Может быть, он не обратил бы внимания на жестокое обращение с крестьянами в 1825 году, когда вместе с Полиной Гебль объезжал свои сибирские имения. Кем он тогда был, избалованным барином? В ссылке рядом с ним были люди с другим жизненным опытом, с иными взглядами на устройство общества, мечтавшие об отмене крепостного права, об избавлении народа от рабства. Долгие годы общаясь с образованными, умными людьми, сам пережив унижения, оскорбления, нужду, иногда и голод, И.А. Анненков действительно почувствовал «ненависть к рабству».

В 1860 году Иван Александрович съездил на четыре месяца за границу. В Париже он встретил нескольких своих бывших друзей – однополчан. Во время царствования Николая I они заняли высокие посты, поднялись по карьерной лестнице. Его жизнь сложилась по-другому.

В 1861 году Прасковья Егоровна тоже съездила во Францию, где ни разу не была после приезда в Россию. Однако на своей родине она пробыла недолго: муж без нее жить не мог. «Ты не можешь себе представить, как мне тяжело без тебя», – признавался он в письме в одной из своих поездок. Заканчивая другое письмо, он написал: «…твой верный и безупречный муж Анненков».

В начале 70-х годов и Ивану Александровичу, и Прасковье Егоровне было уже за семьдесят лет. О них в своих воспоминаниях написала Мария Владимировна Брызгалова, внучка Анненковых. «Мне было 6 лет, когда скончался мой дед, декабрист Иван Александрович Анненков… Внешний облик деда живо сохранился в моей памяти. Как живой, встает передо мной высокий старик в халате, с серебряными кудрями, с саркастически-умным лицом, в очках. Обычно после обеда он усаживался с газетою в гостиной; напротив, на низкой кушетке, садилась бабушка, по бокам которой помещались я и моя младшая сестра… Мы с сестрой очень боялись деда, всегда молчаливого, сумрачного и мало обращавшего на нас внимания. Полную противоположность ему представляла бабушка – живая, веселая француженка и в старости чрезвычайно разговорчивая»³⁵.

Анненков Иван Александрович (1802–1878). Фото 1870-х гг.

Впечатления 6-летней внучки от деда объяснимы. В последние годы своей жизни Иван Александрович болел, и заботливая жена ухаживала за ним и охраняла его покой от иногда расшалившихся внуков. Всю совместную жизнь она была сильнее духом и помогала мужу в минуты уныния и отчаяния. Об этом написал И.И. Пущин:

«Вы знаете, что я не большой поклонник госпожи Анненковой, но не могу не отдать ей справедливости: она с неимоверною любовью смотрит на своего мужа, которого женой я никак бы не хотел быть. Часто имею случай видеть, как она даже недостатки его старается выставить добродетелью. Редко ей удается убедить других в этом случае, но такого намерения нельзя не уважать»³⁶.

Удивительна судьба этих людей. Пылкая, безудержная любовь, соединившая их, с годами переросла в преданность, верность, жертвенность. Именно такая любовь помогла им пережить все горести, преодолеть трудности, справиться с потерями. Совершенно разные по характерам, супруги уважали индивидуальность друг друга, каждый другому доверяли во всем и, как показали прожитые годы, они были счастливы.

И все же силы их были не беспредельны. В 1873 году в возрасте 35 лет скончался их сын Николай. Прасковья Егоровна этот удар переживала очень тяжело, она была безутешна. Деятельная и энергичная, она стала безразлична ко всему. В 1876 году в возрасте 76 лет она внезапно и тихо ушла из жизни. Иван Александрович жить без любимой жены не смог. Началась душевная болезнь, и через год с небольшим он умер.

И все же жизнь их была замечательной. Многим ли удается прожить не только вместе, но в любви, согласии, уважении, в помощи, в счастье и несчастиях – 50 лет своей жизни? И не только прожить, но и оставить добрую память, прежде всего, в своих детях…

Из воспоминаний Ольги Ивановны: «Но если декабристы не научили нас житейской мудрости, зато они вдохнули нам такие чувства и упования, такую любовь к ближнему и такую веру в возможность всего доброго, хорошего, что никакие столкновения, никакие разочарования не могли потом истребить тех идеалов, которые они нам создали. Может быть, у них самих было много увлечений, может быть, они ошибались и нам, их детям, передали ту же способность, но стремления их были так честны, так благородны и возвышенны, что все те, кто сближались с ними в Сибири, были проникнуты к ним глубоким уважением. Они никогда не изменяли своим правилам, были искренни в своих убеждениях и поступках, и потому не допускали ни в чем обмана, лжи и лицемерия. Благо России и общественную пользу они ставили выше всего и всегда говорили, что 14 декабря было роковой ошибкой. Много и много раз приходилось мне слышать от них, что можно было бы принести гораздо большую пользу отечеству, служа своим идеалам мирным путем»³⁷.

Список литературы

1. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 8.

2. Воспоминания Полины Анненковой. С приложением воспоминаний ее дочери О.И. Ивановой. М., 1932. С. 68.

3. Воспоминания Полины Анненковой. Там же. С. 72.

4. Там же. С. 66.

5. Там же. С. 75.

6. Там же. С. 102.

7. Там же. С. 12.

8. Там же. С. 127.

9. Прошение государю. Вязьма. 16 мая, 1827 г. Воспоминания Полины Анненковой. Там же. С. 128.

10. Воспоминания Полины Анненковой. Там же. С. 64.

11. Письма И.А. Анненкова. Сибирь. 1828. Нерчинский округ. С. 15.

12. Розен А.Е. Иван Александрович Анненков. 27 января 1878. Русская старина. 1878. № 7. С. 525.

13. Письма И.А. Анненкова. 1828. Там же. С. 17.

14. Анненкова Полина. Воспоминания. Русская старина. 1888. С. 164–165.

15. Там же. С. 167.

16. Волконская М.Н. Записки Княгини Марии Николаевны Волконской. Изд. 2-е, 1906. С. 16.

17. Декабристы на поселении. Из архива Якушкиных. 1926. М., С. 40–41.

18. Анненкова Полина. Воспоминания. Русская старина. 1888. С. 169.

19. Там же. С. 169.

20. Там же. С. 149., С. 172.

21. Воспоминания О.И. Ивановой. в кн. Анненковой П.Е. «Воспоминания». Там же. С. 204.

22. Анненкова П.Е. Воспоминания. Там же. С. 198.

23. Черепанов С.И. Отрывки из воспоминаний сибирского казака. Древняя и новая Россия. 1875. Т. 2. С. 266.

24. Воспоминания О.И. Ивановой в кн. Анненковой Полины. Там же. С. 204.

25. Там же.

26. Письмо П.Е. Анненковой Николаю I. Чита. 21 апреля 1828. Архив Анненковых.

27. Брызгалова М.В. Встречи с декабристами. М., 1926. С. 184.

28. Анненкова Полина. Там же. С. 174.

29. Воспоминания О.И. Ивановой. В кн. Анненковой Полины «Воспоминания». Там же. С. 209.

30. Письмо П.Е. Анненковой графу А.Х. Бенкендорфу. Бельск, 15 сент. 1837. Архив Анненковых.

31. Письмо М.А. Фонвизина к П.Н. Свистунову, 3 дек. 1839 г. В кн. М.А. Фонвизина «Сочинения и письма». Т. 1, Иркутск, 1979. С. 167.

32. Письмо А.И. Анненкова к дочери О.И. Ивановой. 9 июня 1855 г. Тобольск.

33. Анненкова Полина. Воспоминание. Там же. С. 5.

34. Письмо И.А. Анненкова к П.Е. Анненковой. 10 июня 1858 г. Скачки. Архив Анненковых.

35. Брызгалова М.В. Встречи с декабристами. М., 1926. С. 182.

36. Пущин И.И. Письмо к И.Д. Якушкину, 2 мая, 1841 г.

37. Воспоминания О.И. Ивановой в кн. Анненковой Полины «Воспоминания». Там же. С. 210.